Animal

      Плащ цвета крови окутывает твои плечи. Ткань струится по коже, словно перья в воздухе, а лунный свет играет на материи. Одинокий волчий вой разрывает тишину, зовя свою возлюбленную, и полная луна, словно тоскуя в ответ, бледнеет от этой муки. Каждый крик, словно пытка, полон жестокости.       Пальцы скользят по шершавому сколу забора, твои ноги касаются земли, усыпанной корой и сухой грязью. Бетон дороги остается позади, когда ты углубляешься в лес, что подступает к границам города. Подол твоего костюма подпрыгивает с каждым шагом, а алый капюшон плаща плотно укрывает голову.       Полная луна освещает твой путь. Сухие ветки и кустарники касаются щиколоток, обутых в туфельки «Mary-Jane». Нежный шепот ветра приветствует тебя, но тишина предостерегает об опасности, таящейся за холмом. Ни одно животное не прячется в ветвях деревьев или среди кустов. Только ты и одинокий волк, тоскующий по любви.       Звук манит вперед, хотя мурашки на коже — явное предостережение: зверь где-то в тени. Деревья свистят под порывами ветра в завораживающем танце, принося долгожданную прохладу твоим разгоревшимся щекам. Ты проходишь мимо огромного дуба, на ветвях которого висят светящиеся гирлянды, работающие словно от магии. Ты проводишь пальцами по коре, ощущая каждый изгиб и трещину, пока не натыкаешься на выемку.       Следы от когтей. Глубокие полосы рассекают старую кору, из зияющих ран сочится смола. Ты прижимаешь ладонь к следам могучих когтей, пытаясь вообразить силу, что оставила их. Даже растопырив пальцы, ты едва достаешь до основания царапин. В этот момент протяжный волчий вой пронзает тишину, и ты невольно вздрагиваешь, содрогаясь от зловещей песни.       Огромные лапы. Густая смола, словно запекшаяся кровь, липнет к ладони и тянется за тобой, когда ты выпрямляешься. Волк близко, вой становится всё оглушительнее, а влажный след служит тому подтверждением. Секунды отсчитывают часы, пока ты сворачиваешь с праздничного пути. Веточки и листья цепляются за плащ и срывают капюшон с головы. Прохладный воздух нежно целует уши, приветствуя тебя, а темные деревья, нахмурившись, укрывают от лунного света.       Но лучи всё равно пронзают листву, указывая путь к волку, затерянному в лесной глуши. Каждый год ты слышишь этот скорбный вой, эхом разносящийся в хэллоуинскую ночь, и каждый год не можешь отыскать его логово. Словно призрак, к первому ноября он исчезает. Некоторые твердят, что это игра воображения. Другие — проклятие Алкин-Коув.       Ты не веришь ни тому, ни другому. Проходя сквозь арки из деревьев, ты пробираешься сквозь кусты с шипами. Вой звучит громче, чем шум ветра в ушах. Грудь сотрясается от каждого раскатистого зова, сердце жаждет утешить животное в горе. Еще одна тропа из листьев и мха взбирается на большое дерево, и лунный свет превращает его силуэт в стрелу, указывающую на запад.       Мурашки по коже вопят, чтобы ты вернулась домой, к друзьям, к вечеринке. Погода настойчиво нашептывает бежать, пока зверь не учуял тебя. Спрятанные от опасности животные издают жалостливые звуки, предчувствуя будущую печаль. Но, заглушая предостережения мира, ты энергично следуешь за стрелой. Волнение заставляет сердце бешено колотиться, а эмоции затмевают разум.       Волчье логово появляется внезапно, скрытое завесой природы и тайными входами. Вход в пещеру зияет черной дырой у подножия скалы слева, а мох вокруг проема служит подобием природных завес. Кучи костей и засохшей крови усеивают окрестности, хрустя под ногами, когда ты в изумлении отступаешь.       В центре площадки лежит обточенный ветрами камень. Его поверхность велика и плоска, угловата, но достаточно ровна, чтобы на ней можно было лежать.       Что и делал сейчас волк.       Его шерсть густая, чёрная, длинная и блестящая под лунным сиянием. Огромная лапа сжимает край плоского камня. Она размером с твое лицо, и тело невольно замирает. Острые когти непроизвольно царапают поверхность камня, затачиваясь от этих движений.       Морда волка поднята к небу, его громкий крик агонии разносится вокруг тебя, но страдания в нем не ощущается, теперь, когда он прямо перед тобой.       Это скорее ловушка, в которую ты, словно наивная девица, добровольно попала в обиталище зверя. Это мерзкий сплав генетики. Размером он скорее с человека, чем с волка, и мелкие детали скелета, позвоночник выдают человеческую природу. Но заострённые уши, вытянутая морда и закрученный хвост — явно звериные. Монстр перед тобой — противоестественен. Это преступление против самой природы!       Ты медленно отступаешь, ноги перекатываются по костям, которые кажутся человеческими, чем дольше ты на них смотришь. Ряд зубов цепляет носок твоего ботинка, и ты спотыкаешься, зверь, к счастью, отвлечен своей мелодией для луны. Руки дрожат от страха, когда ты освобождаешь ногу и продолжаешь пятиться от чудовища. Сердце колотится в груди как бешеное, создавая давящее напряжение в горле, которое поглощает остатки былого воодушевления.       Чудовище внезапно оживляется. Ледяной ужас сковывает тебя, когда он смотрит прямо в глаза. Огромные. Человеческие. Возможно, в звериной пасти заключен человеческий разум. Тебе суждено погибнуть от рук этого неестественного существа, порожденного союзом человека и зверя. Твои кости станут безликими, перемешавшись с теми, что хрустят под ногами. Монстр приближается, длинная морда обнюхивает твое лицо, влажный нос оставляет мокрые следы на лбу.       Одна из огромных лап, от которой все внутри сжимается в комок, осторожно касается твоей талии, там, где заканчивается корсет. От неожиданности ты задерживаешь дыхание, когда зверь ведет лапой вверх, по корсету, к самой груди. Лишь тонкая ткань блузки служит слабой защитой. Лапа замирает на твоей левой груди, чувствуя, как бешено бьется твое сердце.       Человеческие глаза. Карий цвет в них — это красивый оттенок, в них искрятся слезинки, как маленькие звезды, вдоль каждой радужки. Твоя рука медленно поднимается, неуверенно дрожа, и от болезненного предчувствия сердце сжимается. Но монстр позволяет тебе прижаться ладонью к его щеке и морде. Глаза смиренно принимают твое прикосновение и расслабляются, заметно подаваясь в твою ладонь.       Неужели это правда? Легенды о монстрах Алкин-Коув, которыми пугали детей на Хэллоуин? Никто не верил в их существование, но вот, один из них нежно тычется мордой в твою ладонь. Чем же еще можно объяснить это?       Значит, каждый год, когда пропадают люди… Живот сводит, и кости под ногами болезненно колют тебя. Не стоишь ли ты на останках одного из них? Кто еще попался в ловушку, расставленную найденным тобой монстром? Как долго длится эта неизвестная игра в кошки-мышки?       Морда монстра опускается к твоей шее, влажный нос скользит по коже, и шумное дыхание дрожит у самого уха.       Шерсть под пальцами шелковистая, словно струится между ними. Сколько крови успело просочиться сквозь нее до тебя? Он облизывается, и тебя начинает трясти в объятиях зверя, ты до боли сжимаешь его шерсть, надеясь, что он не почувствует страха. Длинный хвост за его спиной невозмутимо и медленно покачивается, пока он изучает твою шею.       Зверь отпускает тебя, отступая, чтобы окинуть взглядом. Ты съеживаешься, кутаясь в алый плащ, словно пытаясь спрятаться от влажного, пронизывающего взгляда карих глаз. Сначала ты смотришь вниз, на засохшую кровь и чисто обглоданные кости, и тошнота подкатывает к горлу. Потом поднимаешь взгляд к деревьям, но помнишь: единственный путь к отступлению — позади, и даже там монстр настигнет тебя быстрее, чем ты убежишь.       Остается смотреть на луну, пробивающуюся сквозь листву. Она одобряюще мерцает, но хочется закричать от лжи, которую она тебе рассказала. Только волку место в лесу. Луна обещала встречу с волком, но привела тебя в логово чудовища.       Тебе суждено умереть.       Луна скрывается за темной дождевой тучей. Свет в зверином логове почти полностью исчезает. Единственный источник — вход в пещеру слева, он горит теплым, искрящимся пламенем, словно бушующий костер. В ушах оглушительно хрустят ломающиеся кости, и ты зажмуриваешься, ожидая горячего дыхания чудовища у своего лица.       Но ничего не происходит. Хруст раздается все громче, словно кости ломаются уже вокруг тебя, и зверь воет от боли, но все дальше. Нерешительно открываешь глаз и ищешь чудовище, замечая его сгорбленную фигуру за большим камнем, словно он прячется от твоего взгляда.       Снова раздается хруст, и ты понимаешь, что это не человеческие останки, устилающие пол пещеры, а кость внутри самого зверя. В его выгнутой спине появляется уродливый бугор, словно кости внутри смещаются. Он тихо скулит, и тебе больно это видеть. Охваченная ужасом и смятением, ты переступаешь через кости, к ровной земле и приближаешься к зверю.       Но он выглядит гораздо более человечным, чем звериным. Черная шерсть отступает, обнажая бледную кожу, длинная морда укорачивается, превращаясь в широкий нос, а лапы становятся руками. Кости внутри продолжают ломаться и двигаться, преображая чудовище в человека. Те же карие глаза плачут солеными слезами по израненному лицу, а слипшиеся от пота пряди прилипли ко лбу.       Ты протягиваешь руку, чтобы коснуться его щеки, как делала это, когда он был человекоподобным волком. И снова он льнет к прикосновению, несмотря на боль, ища твоего утешения. Его глаза, полные слез, смотрят на тебя со страхом — тем же страхом, что отражается в твоих собственных. Ты знаешь его. Это лицо ты часто видишь. И даже со всей грязью и шрамами ты узнаешь страдающего человека перед собой.       — Чан?       Лунный свет вновь пробивается сквозь листву, дождевые тучи уже ушли к городу. Его кожа словно мерцает в искрящемся свете, и клыки снова выступают наружу. Выросшие руки отталкивают тебя, и ты падаешь назад, в груду костей.       Хруст в его теле усиливается, словно его кости возвращаются на прежние места. Руки выгибаются неестественным образом, спина ломается, шерсть пробивается сквозь локоны, покрывая все тело. Луна словно прожектор освещает его преображение, не позволяя отвести взгляд, несмотря на ужас. Зверь и человек. Оборотень.       Ты прячешься в большом красном плаще, но, затаив дыхание, внимательно следишь за его движениями. Пальцы Чана ломаются один за другим, превращаясь в когти, пронзающие дерево и кожу, словно масло. Волчьи уши дергаются, пробиваясь сквозь густую шерсть и волосы, формируя острый треугольник справа. Его новый хвост с глухим стуком падает на каменистую землю, и кровь стынет в жилах.       Его торс неестественно вытягивается, позвоночник выпирает сквозь посеревшую кожу. Карие глаза смотрят прямо на тебя, дрожащую в куче костей. Ты напоминаешь себе, что Чан — человек, которого ты знаешь. Городской мясник — милый и робкий, застенчивый парень, который дарил тебе цветы и писал стихи, прежде чем пригласить на свидание. Человек, которого ты, не раздумывая, пригласила к себе домой после пятого свидания, чтобы провести ту незабываемую ночь страсти.       Бан Чан, которого ты умоляла пойти с тобой на вечеринку к друзьям, но он поспешно и странно отказался. Он — одно из чудовищ, скрывающихся в городе. Сейчас он смотрит на тебя, его горло клокочет от сдерживаемого рычания, а когти скребут камни, пока он подкрадывается ближе. Он преследует тебя, как добычу. И ты чувствуешь себя его добычей.       — Чан… — твои руки дрожат под капюшоном, разрываясь между желанием спрятаться и коснуться его волчьей головы.       Вопреки здравому смыслу, ты протягиваешь руки, и твои пальцы снова находят его мохнатую голову. Он, как всегда, подчиняется прикосновению, опуская свою огромную голову, чтобы обнюхать твою руку.       — Почему ты мне ничего не сказал?       В ответ он лишь жалобно скулит, пристыженно опустив голову. Несмотря на то, что он пригнулся, чтобы успокоить твой страх, новая форма Чана намного больше тебя. Даже лежа на земле, он почти одного роста с тобой. Его голова лежит у тебя на ноге, и в его глазах плещется все тот же полный влаги взгляд, который, как ты знала, есть только у Чана.       Ты осторожно кладешь дрожащую руку ему на голову, легонько похлопывая, чтобы показать, что тебе не страшно. Как и когда он был человеком, глаза его закрываются, и грудь слегка вибрирует от блаженства (неужели это секрет, почему ему всегда так нравилось, когда ты трогала его волосы?), а хвост тихонько потирается о землю. Твое сердце замирает в груди всякий раз, когда в тусклом свете вспыхивают его острые клыки.       Он — убийца. Кровожадный волк, убивший десятки людей — доказательства лежат у тебя за спиной. Но перед тобой он — словно покорный щенок, боящийся, что ты его бросишь. Убил бы он тебя, как и остальных, если бы не ваши отношения? Несмотря на тошноту в животе, знание того, что он не причинит тебе вреда, в каком бы обличье ни был, заставляет тебя улыбнуться.       Время течет в тишине; вой, заманивший тебя сюда, больше не слышен, пока Чан отдыхает рядом. Его уши дергаются при каждом звуке и шорохе в окружающем лесу, а приглушенное рычание предупреждает любого хищника, посмевшего приблизиться.       Когда первый час проходит, ты понимаешь: на вечеринку тебе не уйти, и даже из логова не выбраться без его позволения. Однажды ты попыталась пошевелиться, но он тут же заскулил, пока ты не заверила его, что никуда не уйдешь. Ко второму часу он позволяет тебе перебраться с земли на плоский камень посередине. Удобный, насколько может быть удобным камень, но зато можно смотреть на беззвездное небо.       Ты засыпаешь еще до наступления третьего часа, с головой Чана на животе и его карими глазами, не желающими отрываться от тебя. Во сне он гонится за тобой по лесу, оглашая все рыком. Твоя накидка цепляется за дерево, и тебя резко дергает, а чудовище, о котором ты заботишься, пожирает тебя до тех пор, пока ты не превращаешься в очередную груду костей на его полу.       Но когда ты просыпаешься, твой зверь — это не кровожадный кошмар, убивающий тебя во сне. Это прекрасный мужчина, которого ты жаждешь, черты его лица смягчаются, являя миру большой нос и пухлые губы, которые ты так обожаешь. Стрелки часов переваливают за полночь, и луна озаряет алеющий ноябрьский рассвет. Сквозь дрему ты чувствуешь прикосновение рук, обхвативших лицо, и его тяжесть.       Его тяжесть не тяготит, но ты морщишься и все же устраиваешься поудобнее. Знакомые кудри пахнут кровью и землей, но под нежными прикосновениями его губ к твоей обнаженной ключице кожа вспыхивает огнем. Никаких клыков. Человеческие пальцы ласкают твою талию, а его щека нежно трется о шею. Ты чувствуешь, как они играют с завязками корсета посередине торса.       Он быстро расправляется с первым узлом, перебираясь тонкими пальцами к следующей завязке. В груди стучит набат, но ты отступаешь, когда его губы касаются твоей груди. Повинуясь порыву, ты запускаешь пальцы в его кудри, и никакие волчьи уши не стоят на пути твоего желания. Глухое урчание отзывается вибрацией в твоей груди, когда его зубы нежно покусывают кожу. Три заветных завязки корсета.       — Спасибо, — слова его тонут в хриплом шепоте, приглушенные твоей кожей, с которой он не хочет расставаться.       Еще один узел поддается, и большая часть корсета распахивается, обнажая белую блузку. Холодный воздух, некогда дарящий прохладу горящим щекам, теперь сковывает кожу ледяным оцепенением. Единственное тепло, которое ты чувствуешь, исходит от угасавшего пламени в пещере и от мужчины над тобой. Его кожа — словно раскаленная печь.       Пальцы скользнули под блузку, нежно прижимая тонкую ткань к животу. Дрожь пронзила тело, когда губы коснулись пояса юбки. Удовлетворенный твоей реакцией, он вернулся выше, торопливо развязывая последние узлы. Язык Чана ласкал грудь, переходя от одной к другой с той же страстной нежностью.       — За что? — голос дрогнул от волнения, и лунный свет стал единственной точкой опоры.       Некогда спокойный и уравновешенный, Чан теперь казался воплощением урагана.       И все же, несмотря на остатки колебаний, эта буря манила к себе. Луна не предлагала иного выхода, кроме как провести ночь наедине со своим волком.       — Ты осталась со мной, — в голосе звучали слезы и возбуждение, и вместе с последними словами упал последний узел корсета.       Ты не стала говорить о том, что он не оставил тебе выбора уйти, а вместо этого приподнялась, чтобы он мог снять с тебя одежду. Он небрежно отбросил ее, и ты услышала, как за спиной зашуршали кости, когда она упала.       Не отвести взгляд. Его голова поднялась от груди, заслоняя луну, в которую ты вглядывалась. Ты нежно коснулась его лица, стирая грязь со шрама на щеке, перенося частичку его на свою кожу. Лунный свет рисовал вокруг него нимб, а не демонические рога, которых ты боялась увидеть. Губы приоткрылись, чтобы вымолвить слова утешения или мольбу отвезти домой, но горячий поцелуй коснулся запястья, заглушая речь.       Сердце бешено колотилось в груди, грозя вырваться наружу. Казалось непристойным то, как он смотрел, касаясь зубами пульсирующей вены на шее, словно вкушая запретный плод. Не замечаемая до этого момента рука освободила плечи от плаща, срывая маску сказочного персонажа. Его глаза вспыхнули от восторга, и поцелуи посыпались на руку, поднимаясь все выше, к лицу.       Так близко. Как и в ту первую ночь, в горле пересохло. Его взгляд был полон обожания, и ты не могла отвести глаз. Губы Чана были лишь в легком дуновении от твоих.       — Почему ты не сказал мне? — прошептала ты, опасаясь разрушить магию, окутавшую вас.       Он отвел взгляд, и его рука скользнула по завязкам плаща, освобождая шею. Нежное прикосновение вызвало слабый стон, заглушенный тяжестью открывшейся тайны. Ты бережно коснулась его лица, заставляя снова посмотреть в твои глаза.       — Ты бы бросила меня.       — Никогда, — вырвалось прежде, чем успела подумать.       Ему не нужно знать, как тебе было страшно, и что ты боялась, что он станет причиной твоей гибели. Волк все еще оставался Чаном. Он все еще был твоим Чаном. Ты сократила расстояние, и его нежные губы накрыли твои.       Как и во время вашего первого поцелуя, его словно парализовало от удивления. Ты почувствовала, как дрожат его руки, когда он коснулся твоей головы, его пальцы с защитной нежностью скользили по коже головы. Когда он ответил на поцелуй, в нем было столько страсти и искреннего обожания, что ты подалась назад, пока не уперлась спиной в приплюснутый камень. Его тело укрыло тебя от холода, а бедра начали медленно покачиваться в почти незаметном ритме. Руки, запутавшиеся в твоих волосах, сжали их, и ты ахнула от неожиданного рывка.       И снова ты задаешься вопросом, не связано ли это с его волчьей сущностью. Но эта мысль тут же отступает, когда ты сосредотачиваешься на том, как его язык скользит по твоим губам с отчаянным благоговением. Твоя рука блуждает по его телу, когда он прижимается к тебе, пальцы исследуют каждый изгиб мышц и каждую впадинку шрама. Он вздрагивает от легчайшего прикосновения, когда ты проводишь по его выступающей тазовой кости, нежно касаясь одного из бледнеющих синяков, оставленных твоими губами в прошлые ночи.       Как ты не заметила, что он обнажен, пока твои пальцы не находят его член, уже открытый и полувозбужденный? Словно контроль переходит к тебе, он тихо вздыхает под твоим прикосновением, пусть и от удивления. Твоя рука обхватывает его, и хотя ты стараешься быть нежной, он шипит тебе в рот, когда ты делаешь движение. Ты чувствуешь, как он содрогается и дергается — и в твоей руке, и всем телом. Волна гордости захлестывает тебя и берет твою руку под контроль, заставляя двигаться вверх и вниз по всей его длине.       — Ты не должна… — одна из его рук обрушивается на камень, достаточно близко к твоей голове, чтобы ты почувствовала порыв ветра от его скорости.       Грохот сотрясает воздух, по коже бегут мурашки предвкушения, но ни тени страха. Он становится еще тверже в твоей руке; его желание, жаркое и явственное, словно проступает сквозь ткань твоей юбки. Прекрасные глаза Чана закрыты, на переносице залегла складка, пока он пытается унять дыхание.       — Я хочу, — шепчешь ты, и твои пальцы нежно касаются набухающего места у его основания, однако твой взгляд не отрывается от его лица. Его красота, его страсть, которую ты видишь сейчас — это сильнее любого искушения.       Сладкий стон вырывается из твоей груди, когда его бедра придвигаются вплотную, заставляя твою руку скользить еще ниже. Его губы ласкают чувствительную кожу между шеей и плечом, зубы дарят щекочущее наслаждение. Рука задирает юбку, собирая ее у бедер, обнажая твое белье холодному ночному воздуху. Ты сдерживаешь стон, закусив губу, когда его палец скользит вверх по трусикам, оттягивая их и выдавая (к твоему смущению) влагу, пропитавшую ткань. Ты чувствуешь его улыбку, такую же лучистую, как когда ты ответила согласием на его знаки внимания. Его палец сквозь ткань трусиков надавливает на твой клитор.       Нежное, но уверенное прикосновение безошибочно находит вход. Это странное сочетание — ткань и осознание, что это палец Чана — кажется невероятно соблазнительным. Живот сладко сжимается в предвкушении. Он шепчет что-то о тепле, и его слова сопровождаются влажным блеском слюны на твоей коже. Легким движением он проникает внутрь тебя, сквозь тонкий барьер ткани.       Как это запретно. Твое тело вспыхивает от возбуждения при мысли о продолжении этого танца в его тайном убежище. Сама мысль о том, что вас могут застать врасплох, опьяняет. Луна игриво выглядывает из-за кроны дерева, и ты тихонько стонешь, когда его большой палец ласкает нужную точку. Никто не увидит, как ваши тела сплетаются в порыве страсти. Только ты и твой волк — в объятиях ночного леса.       Обхватив его основание рукой, ты вто́ришь его движениям, пряча лицо в изгибе его шеи. Взбудораженный звук рокочет в его груди, заставляя Чана на мгновение замереть. Ты сильнее прижимаешься к его коже, целуя шрам на его теле, и его тело продолжает отзываться дрожью, пока ты вновь начинаешь двигать рукой.       Раздвинув бедра, ты обвиваешь его ногу. Тень сомнения еще мелькает, но его стон стирает все границы. Ты слегка покусываешь его шею, находя нежную ямку под ухом. Он вздрагивает в твоих объятиях, подаваясь навстречу твоим поцелуям. Этот новый отклик ты запомнишь на будущее, упиваясь каждым прикосновением, пока его палец дразнит тебя изнутри.       Пламя в пещере почти угасло, и лишь потрескивание догорающих углей нарушает ваше сбившееся дыхание. Холод должен был сковать тебя, но жар его тела воспламеняет каждую клеточку.       — Мы можем…? — выдыхаешь ты, с отчаянием в голосе.       Его эрекция, напряжённая и пульсирующая от желания, вздрагивает от твоего вопроса, который эхом отдаётся в его сознании.       Наконец, он согласно кивает, осыпая шею и грудь влажными, жадными поцелуями. К сожалению, его пальцы покидают твое лоно, оставляя на ткани трусиков блестящие следы возбуждения, и перемещаются к твоей блузке. Ты ожидаешь прикосновения к коже, намёка, чтобы ты приподнялась, но вместо этого воздух пронзает звук рвущейся ткани. Холод обжигает обнаженную грудь — разорванная блузка бессильно падает по сторонам.       Не успеваешь ты возмутиться, как его губы возвращаются к исследованию твоего тела. Его прикосновения обжигают, а поцелуи кружат голову. Язык дразнит сосок, вызывая дрожь, пронизывающую все тело. Его руки ласкают грудь, играют с ней, распаляя желание, но именно его языка ты ждешь с нетерпением. Твое частое дыхание задает ритм его ласкам, пока он нежно касается бутона соска, пока тот не затвердевает во рту.       Пальцы судорожно впиваются в его кудри, словно ища опору. Его усмешка запечатлевается на твоей коже пылающим клеймом, пока он переходит ко второму соску, обещая такое же блаженство. Твои бедра непроизвольно прижимаются к его телу, ища трения, веки трепещут, когда его язык снова и снова ласкает твой сосок. Его возбуждение прожигает ткань чулка влажной, липкой похотью, скользит вверх и вниз, утоляя плотский голод.       — Чан, — имя срывается с твоих губ, словно восхитительный грех, в промозглый ноябрьский воздух, пальцы судорожно сжимают его кудри, ища опору.       Он по-волчьи игриво кусает твою грудь и тут же отстраняется, не давая тебе прийти в себя. Его губы скользят вниз по животу, оставляя за собой дорожку восхитительных мучений, от которых все тело трепещет в предвкушении.       Он находит твою талию, проводя пальцами по краю юбки, словно собираясь сорвать её с тебя. В его прикрытых от улыбки глазах можно утонуть. Легкий румянец заливает его щеки, и он закрывает глаза, продолжая свое путешествие. Юбка падает на землю, а его губы, словно стремясь наверстать упущенное, целуют каждый открытый сантиметр кожи, пока не достигают кромки трусиков.       Ты сбрасываешь юбку одним стремительным движением, не заботясь о том, куда она упадет. Чувствуешь, как его зубы дразнят тебя сквозь тонкую ткань, и приподнимаешься на локтях, чтобы получше его разглядеть. Он — зверь. Другого слова не подобрать. Волосы взъерошены от твоих прикосновений, в каждом движении ночная энергия. Его взгляд на твое тело дикий, обжигающий. Его прикосновения нежны, но вены на руке, сжимающей твое бедро, набухают, словно готовые взорваться.       А потом он лижет тебя. Его язык скользит по влажной ткани трусиков, прижимая её к самому центру. Он нежно сжимает твои бедра, его пальцы слегка проваливаются в мягкую плоть. Твое тело содрогается, тихий стон срывается с губ. Во вторую ночь, спрятанные за плотными шторами его дома, он часами предавался исследованию сокровенной сладости между твоими бедрами.       Тогда это казалось животным, и тебе это нравилось.       Сейчас это кажется плотским — и ты жаждешь этого.       Словно почувствовав, как отчаяние захлестывает тебя, он подцепляет зубами край трусиков и принимается медленно стаскивать их с твоего тела. Холодный ночной воздух, коснувшийся разгоряченного лона, становится глотком нирваны, усмиряющим внутренний пожар. В тот же миг тебя накрывает жгучий поцелуй, а пальцы доводят начатое им до конца, позволяя трусикам бесшумно упасть на землю. Бёдра, повинуясь лишь инстинкту, сами тянутся вперёд, прижимаясь к лицу Чана в жажде новых ласк.       Несмотря на твою безмолвную мольбу, он отстраняется и нежно гладит твою пылающую щеку. Ты прижимаешься к его руке, глядя на него снизу вверх, на ореол лунного света, окутывающий его фигуру. От его завораживающих глаз невозможно отвести взгляд, даже когда ты ощущаешь, как его головка касается тебя. Пальцы сжимают голый камень, отчаянно царапая поверхность, пока он медленно входит в тебя.       Его руки сжимают твое бедро и ягодицу, заставляя тебя подчиниться его воле и твоему собственному желанию. Ты обвиваешь его шею руками, притягивая его лицо для отчаянного, почти болезненного поцелуя. Ощущения совсем иные: возможно, дело в лесной глуши, возможно — в осознании его истинной сущности… Так или иначе, между вами искрит магнетическая, первобытная магия. Ты готова погибнуть в его чудовищных объятиях, и тебе плевать. Лишь бы он держал тебя так, заполняя тем членом, о котором ты грезишь в темные ночи, — тогда ничто не имеет значения.       Он проникает глубже, позволяя твоему телу вести его всё дальше. Тело трепещет в экстазе от его прикосновений, спина выгибается на камне, а ногти, словно когти, впиваются в его плоть. Глубже… ещё глубже… Ты чувствуешь себя одновременно переполненной им и пустой, одержимой жаждой большего. Срывая с его губ обжигающий поцелуй, ты ищешь это «больше», как путник ищет оазис посреди пустыни.       — Ах! — Ты отрываешься от его губ, и ощущение сопротивления, его отчаянный стон смешиваются с твоим замешательством.       Кажется, будто что-то упрямится, дразня твою растянутую, уже полную дырочку… что-то, связанное с Чаном. Он смотрит вниз, между вами, с тревогой, ты следуешь за его взглядом, пытаясь понять причину этого странного чувства.       — Что это?!       Его лицо бледнеет, дрожащие губы, которых ты так жаждешь на своих, с запинкой выталкивают слова:        — Это… этого не должно быть!       С тихим жалобным стоном он пытается выйти из тебя. Живот сводит судорогой от отчаяния, ты жалко цепляешься за него, стремясь вобрать его обратно. Глубже. Ещё глубже. Чуть-чуть не доставая до той точки блаженства, после которой в глазах начинают танцевать звёзды. Поддавшись твоему порыву, он преодолевает невидимое препятствие, проталкиваясь чуть дальше, отчего ты вздрагиваешь и тихо вскрикиваешь. Чан стонет, гортаннее и зверинее, чем когда-либо прежде.       — Прости!       Значит, ему нравится. Такой прекрасный звук не издают притворно. Голова Чана бессильно падает тебе на плечо. Сдавшись, он возвращается к искушающим толчкам, с которых всё началось, будто ничего не случилось. Быстрей. Быстрей. Ещё быстрей! Ты царапаешь лицо и плачешь в его мягкие волосы, сдавленно постанывая от этих ощущений. Его губы вновь находят точку пульса на твоей шее, и от лёгкого касания его притупленных зубов кровь бешено ударяет в голову.       — Чанни!       Словно щелкнул выключатель, он замирает и сильнее сжимает меня. Лишь мгновение тяжёлого, прерывистого дыхания заполняет пространство. Он возвращается, почти с яростью, моя спина ударяется о камень, наверняка оставляя синяки… Лишь стоны вырываются из моих губ, беззвучно сплетая его имя в промежутках.       — Скажи это… — приглушённо сквозь кожу, тихо под громкими шлепками плоти. Мне почти кажется, что я ослышалась.       Он отрывает голову от моей шеи, его глаза темнее, чем у волка, которого он прячет внутри. Но даже в этой тьме я нахожу звёзды, когда они поют о надвигающейся буре.       — Скажи моё имя, — Это не приказ, но я готова поклясться, что он хочет этого.       Мерцающее безумие, которое он скрывает, горит под полуночной луной, и я не могу отвести взгляд.       — Чан… — скулю я, прижимаясь к его потной груди и сжимая его пульсирующий член.       Я вижу, как дрожь пробегает по его коже от моего подчинения. Его мягкая улыбка почти невинна: кривая, глаза сморщиваются от искренности, но это лишь откидывает мою голову назад с новым стоном его имени.       Неважно что, он всё ещё мой Чан. Одна эта уверенность уже завязывает мой живот в тугой узел сладостного предвкушения. Я не обращаю внимания на его руки, скользящие под мои бёдра, поглощённая лишь тем, как головка члена надавливает на ту самую точку, которую находят лишь немногие. Словно произнося отчаянное заклинание, я повторяю его имя с придыханием и восторгом. Сжатие его ладоней — словно разделенное удовольствие. Я жажду снова почувствовать его губы на своём теле, целующие и ласкающие каждый миллиметр кожи, но сейчас они заняты какими-то безмолвными извинениями.       Но за что?       Всё происходит в долю секунды — я никогда не чувствовала себя такой податливой в его руках. Мои бёдра запрокинуты к голове, ноги беспомощно болтаются в воздухе, пока он нависает надо мной.       — Прости… — слова едва вырываются из его горла, смешиваясь с нашими слезами, — но мне это нужно… — И я, наконец, понимаю.       Плотный узел давит, и он скулит от моего тепла. У Чана у основания его эрекции — узел. Любопытство заставляет меня сжаться вокруг него и ещё сильнее выгнуть спину.       Подчинение. Казалось бы, нужно бояться. Но всё, что я чувствую — это дикое желание обладать им и этим узлом, который внезапно появился внутри меня.       — Пожалуйста, Чан… — умоляю я, выпячивая грудь, чтобы привлечь его внимание.       Незамедлительно он смотрит на то, как моя грудь, покрытая блеском пота, колышется. Я слышу его стон и сдавленный рык:       — Ты нужна мне, — Его глаза расширяются, губы приоткрываются в лёгком удивлении.       Он словно портрет, сошедший со стен самого изысканного музея, написанный нежнейшей рукой и выточенный с той божественной красотой, что подвластна лишь небожителям. Я кладу руки на его виски, благословляя миг покоя мягким, успокаивающим прикосновением. Внутри меня снова вспыхивает дрожь, в унисон с пульсацией, что нарастает где-то совсем рядом, снаружи моего тепла.       Рык прокатывается у него в груди — отголосок его звериной сущности волка. Я чувствую, как его руки сжимают мои бёдра с той силой, которой раньше не знала, и победно стону в ответ. Глубже. Быстрее. Мои ладони скользят на его плечи, впиваясь в них, а тело откликается порывом навстречу каждому толчку. Тугой узел наслаждения во мне стягивается всё сильнее, перекручиваясь, и я судорожно хватаю воздух.       Холод камня и ветра лишь обостряет контраст с всё нарастающим жаром между нами. Каждое прикосновение заставляет меня жадно дышать и молить о большем. Каждый толчок рождает животный стон и заставляет царапать его кожу, словно дикую кошку. Миг кажется одновременно вечностью и небытием, мимолётным видением, которое я хочу запечатлеть в памяти навсегда.       Ещё.       Ещё.       Ещё.       Я исступлённо царапаю его спину, истошно вопя о своих желаниях. Нить, связывающая нас, натянута до предела, готовая лопнуть от любого, даже малейшего, давления. Всего один толчок… это предел моих мечтаний, это то, в чём я так отчаянно нуждаюсь! Мои бёдра дрожат в железной хватке Чана, пальцы судорожно сжимаются и разжимаются на его спине, а губы беспомощно подрагивают. Ноябрьский ветер, напоённый влагой, ласкает моё лицо успокаивающим прикосновением. Ещё один…       Из моей груди вырывается истошный крик, когда Чан силой вталкивает свой «узел» внутрь, бормоча извинения мне в шею. Моё тело протестующе растягивается, приспосабливаясь к новой, чужеродной форме, но боль быстро сменяется волной обжигающего, всепоглощающего тепла, когда я раскрываюсь вокруг него. Моё тело содрогается в конвульсиях экстаза, а связывающая нас нить рвётся, выпуская на волю безудержную бурю страсти.       «Узел» занимает своё законное место, и Чан ещё сильнее сжимает мои бёдра. Его слова, сбивчивые и неразборчивые, шепчут мне на ухо признания в нужде и извинения.       — Моя… — мои веки трепещут и закрываются, когда я поднимаю глаза к мерцающей в ночи луне.       Под моими руками дрожит его напряжённый позвоночник, и я чувствую, как жгучее семя изливается глубоко внутрь. Раз. Два. Три. Я судорожно сжимаюсь вокруг него, чувствуя, как его большие пальцы массируют мои бёдра, и слышу, как он вновь и вновь повторяет единственное, заветное слово:       Моя.       Моя.       Его.       Погружаясь в сон в крепких объятиях моего любимого волка, я чувствую, как его «узел» по-прежнему остаётся внутри меня. Я уже не знаю, исчезает ли луна, или это я растворяюсь в нём без остатка. Знаю лишь одно: нет места во вселенной, которое было бы мне ближе и дороже, чем в руках Чана.