Связанные судьбы

      Тишина в доме была почти осязаемой, тяжелой, как густой туман, заполняющий каждый угол. Казалось, она пропитывала воздух, делая его плотным, давящим.       Эрик сидел на жёстком деревянном стуле, нервно постукивая пальцем по столу, его мысли путались, а взгляд метался между темной столешницей и Кайлом, который сидел у окна, неподвижный. Его осанка была напряженной, но не агрессивной — скорее, в ней сквозило бессилие. Руки парня оставались сжатыми в кулаки, но не от гнева, а от какой-то затянувшейся привычки, словно он просто забыл их разжать.       Картман сглотнул, прежде чем заговорить:       — Ты голоден?       Его голос прозвучал мягко, почти осторожно. Ему было непривычно говорить так. Обычно его слова были увереннее, твёрже — но не сейчас.       Тишина.       Ни одного ответа, ни даже взгляда.       Только слабый, почти неразличимый скрип колёс кресла под ногой еврея, когда он едва заметно пошевелился. Но он не повернулся, не посмотрел, не дал ни единого знака, что слышит.       Эрик сжал пальцы. Попробовал ещё раз:       — Нам надо переодеться. Скоро ехать на процедуру.       Снова глухое молчание.       За окном дождь лениво стекал по стеклу, оставляя тонкие дорожки, которые отсвечивали тусклым серым светом. Они двигались медленно, упрямо, точно отказываясь исчезнуть.       Картман с трудом сглотнул, чувствуя, как его раздражение — или тревога? — растёт. В груди всё сильнее давило. Он не понимал, что именно должно случиться, чтобы Брофловски всё-таки ответил.       — Кайл…       Голос был едва слышен.       Воздух в комнате словно застыл, неподвижный, как перед грозой.       И всё же… Было ощущение, будто Брофловски чего-то ждал.       Эрик уже почти дошёл до двери, решив оставить разговор, когда голос Кайла, тихий и хриплый, прорезал вязкую тишину:       — Воды.       Всего одно слово.       Но оно разрезало пространство, словно ножом, отключая тревожный гул в голове Картмана.       Он замер, потом медленно кивнул и вышел из комнаты.       На лестнице ступени скрипели под его весом, будто напоминая, что дом жив, даже если в нем было так невыносимо тихо. Обычно тут шумел телевизор, звучали голоса родителей Кайла, кто-то на кухне то и дело громыхал посудой.       Но сейчас… ничего.       Ни единого звука.       На кухне Эрик открыл кран, смотря, как вода наполняет кружку. Даже этот звук казался чуждым. Он медленно провёл пальцем по краю посуды, чувствуя её холод.       Тишина в этом доме, в этой кухне, в нём самом… Она не просто давила. Пожирала. Заполняя каждую мысль, каждый нерв.

Бах.

      Резкий, оглушающий звук разорвал воздух.

Выстрел.

      Но первым было не страх. Не паника. А остановка.       Как будто мир на мгновение сбросил весь звук, весь воздух, всё движение, оставив только глухую пустоту внутри Картмана. Грудь сжалась. Стало трудно дышать. Будто его резко утянули под воду, не оставив ни единого шанса вынырнуть. А потом его тело, будто без спроса, рванулось вперёд.       Он не осознавал, как преодолел лестницу. Как толкнул дверь. Как влетел в комнату.       Тишина теперь была абсолютной.       Но не той, к которой он привык. Нет.       Это была совсем другая тишина. Она резала. Давила. Пожирала каждую мысль, каждую эмоцию. Не оставляя ничего, кроме жгучего комка в груди.       Запах пороха резанул по воздуху. Но Эрик не обратил внимания. Он увидел его.       — Кайл…       Парень сидел в инвалидном кресле возле тумбы, что стояла у его кровати. Правая рука вяло держала пистолет. Голова была откинута назад, а из височной области стекала кровь, пачкая домашнюю одежду.       Картман остановился напротив тела.       Глаза не верили в то, что перед ними.       Они не хотели верить. Но тепло его кожи под пальцами было настоящим.       И вот тогда всё нахлынуло сразу. Грудь сдавило, будто внутри у него схлопнулся целый мир. Дыхание стало частым, рваным.       Он не знал, что делать. Он не знал, что чувствовать. Боль? Страх? Злость? Это всё смешалось в один оглушающий шум, в котором не было слов, не было мыслей. Только сырой, давящий ком внутри, от которого хотелось кричать. Но он не кричал.       Он просто держал Кайла.       Держал так, как будто это могло что-то изменить.       Тишина всё ещё висела над комнатой, словно невидимая масса, неотступно прижимавшаяся к груди Картмана и лишавшая его дыхания. Время потеряло всякий смысл – минут пять или десять, кто их считал – оно застыло в этом проклятом моменте, в котором не было ни движения, ни перемен.       Брофловски оставался неподвижным, ни малейшего движения. Эрик пристально смотрел на него, будто думал, что своим взглядом можно вернуть ему жизнь, стереть эту ужасную сцену. Но реальность не позволяла таких чудес.       — Почему, Кайл… — его голос сорвался, прерывая безмолвие.       Внутри Картмана всё заполнила бездна, растянувшаяся до краёв, заполняя каждую мысль и чувство, которую он никогда в жизни не испытывал.       — Какого хрена ты не сказал мне?!       Эрик судорожно вгляделся в пустоту, пытаясь затянуть воздух, словно вел борьбу с чем-то, что было больше его самого. Он ворчал:       — Я же тут был!.. Блядь.. Ты же знал, что я тут!       Сжав пальцы так, что уже не ощущал теплоты ткани под ними, он продолжал, голос его становился всё более прерывистым:       — Как твои родители теперь это переживут? А Стэн, а Кенни…       Снова, будто от безысходности, он наклонился вперед и уткнулся лбом в Брофловски:       — Почему ты не дал мне помочь?..       Но ответа не было – лишь безмолвие, которое заполнило всю комнату. Воздух вокруг Картмана стал таким тяжелым, почти удушающим, а тишина не просто давила, но сжимала его изнутри, словно невидимые стены смыкались и не оставляли ни малейшего шанса на спасение.       Он смотрел на Брофловски – лицо мальчика оставалось безмятежным, а теплота его былой жизни медленно угасала.       — Я не хотел, чтобы всё закончилось так! — его крик прорезал пространство, отзываясь эхом о стены.       Эрик вцепился в Кайла, судорожно пытаясь затянуть воздух, который больше не мог наполнить его легкие. Слова хлынули:       — Ты не должен был уходить! Это не тот конец, которого ты заслуживал…       Пальцы Картмана все дрожали, и он уже сам не знал, что происходит – он нежно держал парня, или, возможно, цеплялся за него, словно за последнюю ступень реальности, которая еще могла что-то изменить.       — Я прошу тебя, Кайл, прости меня… если ты сможешь… хотя бы там, где ты теперь, — тихо умолял он.       Слёзы текли нескончаемо, падая на ткань футболки и пропитывая её горькой влагой, как будто могли хоть частичку исправить случившееся.       — Прости меня… Я так тебя подвёл…       Губы Эрика дрогнули, его голос постепенно стал слабым до едва слышного:       — Прости…       И он оставался так, до последнего, не находя в себе сил разрушить эту безмолвную стену боли и утраты.       Когда Шейла услышала рыдания, внутри неё что-то резко сломалось. Без раздумий она бросилась к двери комнаты сына, едва успев перевести дыхание и собраться с силами.       За ней молча шагал Джеральд, его лицо выражало тревогу, но он ещё не осознавал, насколько всё было серьёзно. Он двигался тихо, дрожащими пальцами уже держа телефон, хотя пока ещё не хватало полной картины случившегося.       И вот, когда мистер и миссис Брофловски приблизились к комнате, их взгляды встретились с ужасающей картиной: на окровавленном полу, в полутьме, сидел Эрик. Он держал Кайла в своих объятиях, прижимая его окровавленное тело так крепко, что казалось, будто он пытался удержать саму жизнь. Плечи Картмана непрестанно тряслись, лицо было промокшим от слёз.       Шейла ахнула, и её ладонь инстинктивно закрыла рот, пытаясь подавить ужас, который обрёк её на мгновение. Она тихо произнесла, будто пытаясь убедить себя:       — Кайл…       Она сделала шаг вперёд, но её тело отказалось двигаться дальше – страх, боль и отчаяние парализовали её. В этот момент Джеральд, не теряя ни секунды, достал телефон дрожащими пальцами и набрал номер скорой помощи.       Вскоре, в пронзительной тишине, Эрик выдохнул едва слышно:       — Я лишь отошёл на минуту... А он... И я... — его голос был тих, но в нём звучала безысходность, от которой трепещущей болью пробивались все его чувства. — Я не успел…

***

      Когда скорая забрала тело Кайла, наступил ещё более жёсткий этап ночи. Полиция прибыла, чтобы задать вопросы, и незамедлительно обступила дом Брофловски.       Эрик сидел в гостиной, едва способный поднять взгляд. Его слова торопились, путались, а ответы выдавались с такой тяжестью, будто из глубин его сознания вырывались фрагменты воспоминаний, которые ему казались несговорчивыми. Каждый вопрос полиции становился для него испытанием: голос дрожал, а речь была прерывистой. Он пытался объяснить, что видел, что чувствовал, но его слова звучали так, будто они терялись в пустоте.       Наблюдая за этим хаосом, где даже служители закона казались беспомощными перед горем, Лиан вырвалась из машины и помчалась к дому так быстро, как только могла. Когда женщина прибыла в дом Брофловски, ей казалось, что воздух сам озяб, как старое одеяло, которое давит, но не греет. Она медленной походкой вошла внутрь. И сразу же её взгляд остановился на сыне. Он сидел на лестнице в гостиной – неподвижный, с опущенными плечами, дрожащими испачканными кровью руками, с лицом, мокрым от слёз.       Лиан замерла на пороге, почувствовав, как её сердце дрогнуло от боли и ужаса. Она сделала решительный шаг вперёд, и её голос, тихий, но полон неотвратимости, разорвал тишину:       — Эрик…       Однако он не ответил. Его глаза были прикованы к одной точке, словно весь окружающий мир исчез для него вместе с надеждой на утешение. Мисс Картман опустилась на колени рядом с ним, её руки, сначала нерешительные, постепенно нашли мягкое место на его, казалось, хрупком плече. Она знала: нужно говорить спокойно, но настойчиво, чтобы хоть каким-то способом вернуть сына из этого колодца боли.       — Эрик, посмотри на меня, — тихо попросила она.       — Мама… — прошептал парень, слово вырвалось еле слышно, потерянное в этом давящем воздухе, полном безысходности и страданий. Лиан никогда не слышала у него такого голоса – без вызова, без колкости, только с невыносимой слабостью.       Осторожно положив ладонь на его щёку, она чувствовала, как дрожат её пальцы, однако она крепко его обняла.       — Я здесь, Эрик, — сказала она мягко, почти шёпотом, — я с тобой. Всё будет хорошо.       Его дыхание было прерывистым, и между ними повисла невыразимая пауза. Слова начали срываться:       — Он… просто убил себя… — Эрик произнёс, словно каждую фразу ему приходилось выжимать из самого себя, отказываясь от сил, чтобы сформулировать хоть что-то.       Мисс Картман не торопила его. Она не требовала объяснений. Лишь держала сына, ощущая, как его тело дрожит под её заботливыми руками, как он слабо реагирует на каждое её прикосновение. Он был сломан, разбит на тысячи невидимых осколков, которые она никак не могла собрать воедино, но она могла обещать ему, что останется рядом.       — Я здесь, Эрик. Я с тобой. Всё будет хорошо, — повторяла она, голосом, полным решимости и нежности, несмотря на боль, сжатую внутри её самого сердца.       Его всхлипывания становились всё тише, его слова – всё неяснее, когда он наконец пробормотал:       — Я не смог… — голос едва слышен, словно он пытался сказать: «Я не смог помочь ему».       Лиан закрыла глаза, глубоко вздыхая, словно пытаясь сжать эту нестерпимую боль внутри себя, чтобы она не поглотила его полностью.       — Ты сделал всё, что мог, Эрик. Ты был рядом с ним, ты пытался, — тихо говорила она, уверенность и мягкая ласка переплетались в её голосе, пытаясь хоть как-то облегчить этот невидимый груз.       — Я... Убил его...

***

      На похороны Кайла Картман не появился. Новости быстро разлетелись, что Брофловски наложил на себя руки — именно из-за Эрика. Город был маленьким, но шумиха среди жителей разнеслась моментально.       А Эрик Картман? Он не отвечал на звонки, не писал смс и, как будто по волшебству, исчез с лица земли. Но, чёрт возьми, он всё ещё был здесь, в этом убогом доме, в том же самом проклятом мире — просто внутри него уже не осталось ни огонька, ни искры. Он заперся в собственной комнате, а из него вообще ничего не выходило: ни слов, ни взглядов, ни даже каких-нибудь недовольных криков.       Эрик стал как будто обременённой статуей: тело его было тяжёлым, как если бы каждая мышца, каждый сустав заблокировались от ненавистной реальности. Он просто лежал постели, уставившись в окно, за которым медленно, будто в режиме замедленной съёмки, сгущались облака. Облака обещали дождь, но дождь так и не начинался — как и вся надежда на лучшее.       В первые дни после этой чёртовой трагедии Картман повторял в голове одни и те же мысли, словно зацепившись за них, как утопающий за последний, изъеденный кусок дерева в бурном море. «Это неправда. Кайл не мог просто умереть. Он всё ещё где-то рядом. Завтра, если я закрою глаза и наберусь сил, всё вернётся...» Он цеплялся за эти мысли, пока с каждым новым утром просыпался в том же проклятом мире, где время будто перестало течь, а жизнь стала пустой и бессмысленной.       И только тогда ярость, как древний ураган, который слишком долго копился в недрах души, нашла дорогу наружу. Эта ярость вырвалась со всей дикой силой, разрывая его изнутри, словно бесконтрольный порыв ветра, оставляя после себя только пыль и руины.       В детстве Эрик не умел держать свои эмоции под контролем — всё было настолько неудержимо, слишком жестоко и непредсказуемо. И теперь, спустя годы, всё осталось таким же, как будто какая жалкая перемена где-то затормозилась. Полы были усеяны осколками разбитой посуды, каждая с искрящимися, как ножи, краями. Отрывы обрывков одежды валялись на полу, словно останки какого-то безумного бала, а мебель превратилась в груду обломков, напоминающих руины древнего замка.       Картман не щадил ни одного предмета; всё, что можно было разнести в пух и прах, он превратил в хаос, но внутри него, оказалось, разрушение не принесло никакого облегчения. Он стоял посреди этого безобразия, его плечи тяжело вздымались от неуверенного, сбившегося дыхания, сердце бешено стучало, а дрожь охватывала руки. Он истощён был не от физических усилий, а от бесконечной внутренней боли, которая, как проклятие, не давала ему покоя.       В тот же момент в комнату ворвалась Лиан, глаза её моментально расширились от ужаса. Осмотрев разрушения, она мгновенно сосредоточилась на сыне.       «Эрик!» – прогремел её голос, переполненный тревогой и болью, словно она кричала не только за него, но и за ту надежду, которая когда-то наполняла их жизнь.       Но он не повернулся, взгляд его был прикован к полу, где в лунном свете мерцало осколками битого стекла.       — Что ты натворил?! – выкрикнула мисс Картман, делая несколько резких шагов вперед, её руки, дрожа, схватили его за запястья.       Эрик резко вырвал руку из её хватки, глаза его вспыхнули ледяным гневом:       — А что мне было делать, мам?! – голос сорвался, стал хриплым, словно его рвали на части изнутри. — Сидеть и делать вид, что всё нормально?!       Лиан молчала, тяжесть горечи сжимала её сердце. Ей было невыносимо больно наблюдать, как её ребёнок тонет в океане собственного отчаяния.       А Эрик, напротив, пытался казаться безразличным ко всему происходящему, злорадно рассмеявшись, насмешливо размахивая руками, будто подчеркивая разрушения, созданные его же поступками:       — А как, мать?! Как мне с этим справиться?! – выкрикнул он с едкой иронией, голос его был полон горечи и боли.       Но в этот миг всё изменилось. Его смех вдруг обернулся криком, настолько пронзительным, что казалось, он сам стонет от своих же слов. И в этом крике, наполненном нестерпимой яростью и самоунижением, Эрик вырвал:       — Я... я убил Кайла! Я уничтожил его! Собственными руками запятнал его тело!... Душу...       В тот же момент он сжал руку, инстинктивно падая на грудь, его пальцы неслись к сердцу, словно хотели остановить разрушающую боль, пробившуюся сквозь каждую жилку.       — Он открылся мне однажды... А я лишь за одну ночь лишил его жизни...       Внезапно резкая боль пронзила его грудную клетку, и он содрогнулся, словно всё тело подчинялось невидимому электрическому разряду. Его лицо исказилось от боли и ужаса, и в тот же миг он притих, словно потеряв голос и всякую способность к движению.       Женщина, раскинув руки, словно хотела схватить всё, что оставалось от её сына, тут же бросилась к нему. Сердце матери билось бурно, а слёзы бежали по щекам, когда она опустилась на колени рядом с им.       — Эрик… – её голос дрожал, наполненный и болью, и надеждой, – Я здесь, сынок. Ты не один. Мы справимся с этим, всё будет хорошо.       Лиан прижимала его к себе, стараясь передать тепло и утешение, в надежде, что её присутствие сможет вернуть его из пучины самоуничтожения.

***

      Телефон лежал на кровати, его экран тускло мерцал, отбрасывая слабый, почти мертвый свет, который мягко освещал беспорядок в комнате.       Картман сидел на краю кровати, неотрывно глядя на экран, словно потерянный ребёнок, застрявший в собственных воспоминаниях. Его пальцы двигались автоматически, почти как по инерции, пролистывая бесконечную ленту сообщений.       Он листал чат, не замечая времени на часах экрана, где мелькнули слова, от которых кожа по голове застыла:        «Ты всегда споришь со мной, даже когда я прав».       Эти слова вернули его в прошлое, в один из тысяч обычных споров, которыми они с Кайлом украшали свои встречи. Сейчас же, когда всё изменилось, эти слова казались наполненными болью и ожиданием. Они несли в себе скрытый зов о том, чтобы быть услышанными, чтобы споры перестали быть лишь игрой, а превратились в нечто настоящее, важное.       Дальнейшая переписка становилась всё более личной. На экране вспыхнули сообщения с вопросами о том, мог ли их союз выйти за рамки обычной дружбы, размышления, которые Эрик так долго игнорировал:       «Ты когда-нибудь думал о том, что мы могли бы быть… ну, больше, чем друзьями?»       Картман замер. Он помнил этот момент – каждую неосознанную эмоцию, которую он отмахнулся как поверхностную болтовню. Тогда для него это казалось победой над Крэйгом и его компанией. Эрик выиграл спор. Но для еврея… для него это было гораздо важнее. Всплывали воспоминания о тех тихих моментах, когда взгляд Кайла выражал больше, чем тысячи слов, и когда каждое совместное мгновение было полно надежды и неуверенности в будущем.       Затем, почти с предсказуемой неистовой нежностью, на экране появилось сообщение, которое заставило Картмана вновь сжать пальцы:       «Я хочу быть с тобой.»       В этот момент Эрик закрыл глаза. Сердце сжалось вместе с ними – внезапная, мучительная боль, будто сама душа сжималась от утраты и сожаления. Он помнил, как однажды дал согласие, не потому что разделял чувства, а лишь из-за спора. Они перешли ту грань, решив испытать нечто, что оказалось для них обоих роковым. И, как часто бывает, к счастью, за этим последовала беда: об этом узнали все остальные.       Картман сидел, погруженный в эти воспоминания, словно пытаясь найти утешение в собственном раскаянии. Сообщения переливались перед его глазами, напоминая ему о том дне, когда его решения, его безразличие и неосознанность сделали всё невозможным. Рука, которой он держал телефон, дрожала от внутреннего конфликта, и каждое слово весило тонной сознания. Он понимал, что эти простые строки теперь стали проклятием, эхом упрека, который он никогда не мог заглушить.       В этой комнате, где мягкий свет экрана был единственным источником тепла, Эрик чувствовал, как его душа разрывается на части. Он слышал голос Кайла в каждой букве текста, его неотложный зов, требующий понимания и прощения, которое он не смог найти в себе. И эта горькая истина, заключённая в этих сообщениях, продолжала мучить его, напоминая, что иногда слова могут быть роковыми – и разрушительными для тех, кто их действительно ценил.       Он выключил телефон, экран погас, оставив его в полумраке комнаты. Картман медленно прижал телефон к лбу, его руки дрожали, а глаза наполнились слезами.

***

      Принятие пришло не сразу. Оно было долгим, мучительным, наполненным моментами, когда казалось, что всё снова рушится, что никакие слова и никакое время не смогут облегчить ту пустоту, которая поселилась внутри.       Лиан, его мать, отчаянно пыталась вернуть сына к жизни. Она настояла, чтобы он начал ходить на терапию, хотя для Эрика это ощущалось как пытка. На первых сеансах он сидел абсолютно молчал, устремлённый взгляд его был направлен в одну точку на стене, словно он пытался убежать от собственной боли. Слова, когда они всё-таки вырывались, звучали сухо и отстранённо, как будто речь была для него лишней рудой, не способной исцелить разбитое сердце. Каждый разговор с психотерапевтом становился испытанием — шагом по краю пропасти, где ярость и отчаяние боролись с надеждой на утешение, оставляя после себя лишь тень прежнего «я».       Со временем, через месяцы постоянных сеансов и бессмысленных ночных размышлений, Картман начал пробиваться сквозь слой собственного страдания. Он прокручивал в голове все те моменты, когда мог поступить иначе, искал ответы, которых так и не находил — ответы на вопрос, как можно было предотвратить эту утрату. Его мысли были переплетены с воспоминаниями о Кайле: о спорах, которые когда-то казались глупыми, о переписках, полных неоднозначных признаний и тепла, которое теперь казалось недостижимым. Гнев постепенно уступал место холодной пустоте, ставшей неотъемлемой частью его жизни, и именно эта пустота, медленно, почти неощутимо, начала превращаться в горькое принятие.       И вот, спустя пять лет мучительных поисков себя, Эрик впервые посетил могилу Кайла. Парень медленно опустился на колени, словно не в силах поднять опустошённую душу, и его пальцы, всё ещё дрожащие от воспоминаний, гладили выгравированное имя на каменной плите. Вокруг слышался тихий шелест ветра, мерный звук листвы, а вечерний холод обнимал его, как старая, знакомая боль.       Картман замер, и в этот миг внутри него начался монолог, обращённый к ушедшему. Его голос, тихий, дрожащий, но в нем звучала вся тяжесть прожитых лет, словно эхо прошлых дней. Он говорил, и слова его разносились по пустынной части кладбища:       «Привет, Кайл... Прошло много времени с того дня, как ты ушёл, и я до сих пор не могу осознать, что тебя больше нет. Я ходил к психотерапевту, пытаясь разобраться в себе. Я прокручивал в голове все наши моменты — наши споры, наши смешные перепалки, все то, что казалось незначительным, а теперь...       Я понимаю, что принятие не приходит внезапно, как гром среди ясного неба. Оно медленно, мучительно вырывается из тебя, заставляя смотреть в лицо собственной пустоте. Я пытался найти оправдание своим поступкам, искать причину, почему я не смог остановить эту трагедию, — но, знаешь, я так и не нашёл ответа. В каждом разговоре со своим психотерапевтом, в каждой бессонной ночи я пытался простить себя за то, что не сумел спасти тебя, за то, что позволил боли взять верх. Может, ты никогда не простишь меня, а может, прощу я себя сам, но сейчас я здесь, перед твоей могилой, чтобы сказать: я всё ещё пытаюсь жить. Я учусь принимать эту боль как часть себя, несмотря на то, что она никогда не уйдёт полностью».

_________________________________________

      Эрик продолжал приходить сюда даже спустя годы. Теперь, когда ему исполнился третий десяток, эти визиты стали чем-то неотъемлемым, чем-то, без чего он уже не мог существовать.       Он приезжал в любой удобный момент, когда чувствовал, что снова задыхается от мыслей, которые никогда не оставляли его. Иногда это были ночи, когда сны приносили ему образы, которых он не мог забыть, иногда — обычные вечера, когда он просто нуждался в том, чтобы снова поговорить, даже если ответа никогда не будет.       Сегодня он снова стоял у могилы. Его взгляд был прикован к гравировке, но разум уже давно блуждал где-то в воспоминаниях и предположениях. Слова, сказанные тогда, в последний раз, снова и снова прокручивались в его голове, как заезженная пластинка. Картман медленно опустил руку на холодную мраморную плиту, словно надеясь найти в её шероховатой поверхности ответы, которых не существовало.       — Может быть, ты хотел наказать меня, — тихо произнёс он, его голос звучал устало, но в нём не было ни злости, ни возмущения — только тяжёлое признание.       Он помнил, как пытался доказать Брофловски свою искренность, как говорил ему, что всё изменилось. Но если это только напугало его? Если вытолкнуло его на грань, где уже не было пути назад?       Эрик видел, как Кайл смотрел на него тогда, с той смесью злости, недоверия и чего-то, чего он не смог тогда разгадать.       Может быть, еврей хотел одновременно всё. Наказать его. Насолить. Заставить почувствовать эту ужасную пустоту.       А может, Кайл просто испугался, что снова попадёт в ту же ловушку, в тот круг лжи и манипуляций, который разрушил его когда-то.       Может быть, это был его способ сказать «нет». Но сказать так, чтобы Картман понял окончательно.       — Я не могу знать, что ты думал, — прошептал он самому себе, его голос был тихим и надломленным. — Но если бы я мог вернуться… Если бы только мог.       Он снова наклонился, его лоб коснулся плиты.       — Прости меня, Кайл… — выдохнул он, его губы дрожали. — Если бы я только мог сделать всё иначе… Я бы никогда не позволил тебе снова чувствовать эту боль.