Будешь моим февралем?

1998 год. 3 сентября. — Услада для глаз! Как же я скучал по тебе… — Рон театрально вздохнул и провел ладонями по гладкой поверхности стола в Большом зале, на что получил искренний смех Гарри и Дина. — У вас тесная любовь, Рон, — сквозь хохот вставил Гарри, усаживаясь за свободное место рядом с Джинни Уизли. — Так вот что значит, когда говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. — Всё так. Да простит меня Гермиона за столь откровенные слова… — Рон обернулся, ища в толпе родную копну кудрявых волос и его улыбка пропала. — К слову, где она? Вслед за его вопросом в сторону коридора обернулось сразу четыре головы. Подружки Полумна и Джинни, Гарри, Дин Томас… И, собственно, сам Рон. — Она же шла прямо за нами! — высоким тоном констатировала Джинни, собираясь встать со своего места и пойти искать подругу. — Гермиона сегодня хмурее тучи… Я думаю, ей не хватает тени и она прячется… Так часто делают, когда обжигаются… — медленно протянула Полумна, смотря вдаль коридора. Она поймала на себе озадаченные взгляды. У Рона даже приоткрылся рот от таких… загадочных заявлений. Но Полумну это нисколько не смущало, она продолжила есть, кладя себе в рот сочный кусок морковки. И только Джинни не выглядела удивленной. Она вновь уселась на свое место, но теперь отнюдь не улыбалась. Слова Полумны должно быть отдались ей с неким смыслом, который другие, похоже, совсем не поняли. — Сколько мы с тобой общаемся, а я всё никак не привыкну к твоим закидонам, — с набитым ртом промычал Рон, но был прерван резким толчком в бок. — Ай! Что я не так сказал? Джинни покосилась на него, демонстрируя глубокое недовольство, но Рона это не пугало. Он всегда считал ее беловолосую подружку странной. Что, интересно, она в ней нашла? — Да посмотри на нее, она же… — теперь уже Рональд не отделался одним щипком в бок. — Ай! Да хватит! Со стула уронишь! — Ничего, Джинни. Я не обижаюсь. Всё же вы мои друзья… — мечтательно пробормотала Полумна, не отводя голубых глаз от разъярённой Джинни. — Верно подмечено, Луна. Рон просто шутит… — И ты туда же, Гарри… — разочарованно простонал Уизли, мотая головой на слова своего лучшего друга. — Хогвартс будто остался таким же, каким был прежде. — пробормотал Дин, про присутствие которого ребята вовсе забыли. Он водил взглядом вокруг себя, обводя глазами стены и картины, двери, столы… Всё, что находилось в поле его зрения. Его примеру последовала Джинни и тоже осмотрелась вокруг. Кажется только сейчас она заметила, что изменений и вправду почти не было. — Ты прав, Дин. Всё словно осталось таким же. — прогремел серьёзный голос и все замолчали. Ну, кроме Рона. — Мерлин, Герм! — опешил он, чуть ли не свалившись со своего стула вместе с наполненной пюре тарелкой. —Нельзя же подкрадываться со спины! Девушка наигранно фыркнула и сложила руки в замочек. — Я и не подкрадывалась. Просто ты был очень занят, отдавая свое внимание десертам. — поучительно ответила она, сверля глазами рядом стоящий поднос со сладостями. — О Гермиона! Где ты была? — подскочила Джинни, заранее вытерев руки салфеткой, чтобы при обнять подругу за плечи, не испачкав при этом ее вязаный свитер. — Всё в порядке? Выглядишь грустной… От такой чрезмерной опеки Грейнджер слегка отпрянула назад, оставляя между ней с Джинни небольшую дистанцию. Забота подруги была душевна и, конечно, приятна, но в последнее время она переходила все границы. Джинни вела себя с ней как мать-наседка, которая слишком сильно оберегала своё чадо. Происходило это по одной простой причине… Она единственная знала о ее проблеме с адаптацией. После их морального разговора, когда Грейнджер была в стельку пьяна, Джинни усердно жалела ее. Это нешуточно раздражало. Джинни, казалось, видела в ней хрупкую фарфоровую куклу, которая вот-вот разобьется. А всё из-за того проклятого разговора, когда Гермиона обронила: «Я не чувствую себя собой. Это не я». Эта фраза застряла в голове Джинни занозой, отравляя ей существование. — Я просто отошла в уборную. С какой стати со мной должно было случиться что-то плохое? — приподняв одну бровь, бросила девушка и присела рядом с Роном. — К тому же, — она призвала к себе литровку сока, и тот заполнил ее кружку до краев, — не стоит так переживать обо мне. Девушка одарила Джинни пронзительным взглядом, будто карая за свою неловкость перед друзьями. Уизли боялась, что подруга не справится, что сломается под тяжестью пережитого. Она не понимала, что ее жалость — как соль на открытую рану. — Да, ты права… Просто до сих пор чувствую опасность, находясь здесь… — взгляд рыжеволосой ведьмы помрачнел, стоило ей затронуть трагичную тему. — Кэрроу тут больше нет и ученики в безопасности, но… Мои воспоминания остались. Гарри встал и положил своей девушке руку на плечо в знак теплой поддержки. Никому не хотелось затрагивать эти темы. Но от прошлого не убежишь, сколько ни старайся. Даже стерев ноги в кровь. Лица за столом теперь были куда бледнее, чем до этого диалога. Дин отложил вилку, Полумна опустила взгляд. Рон заметив во всех перемену, выпрямился. И даже отодвинул от себя уже наполовину пустую тарелку. — Давайте не будем о плохом. Всё это уже в прошлом. Теперь… — он развел руками. — Всё будет как прежде. Мы же вместе. У Гарри и Джинни скоро помолвка, верно, приятель? Гарри смущенно кивнул. — И мы снова будим играть в квиддич, Дин? — смуглый парень тоже одобрительно кивнул другу. — Все прошло. Теперь мы все вместе и все будет хо-ро-шо. Гермиона прикусила губу едва ли не до крови. — Правда, Герм? — переключившись на нее, спросил Рон. Вряд ли он заметил ее состояние или смятение, скорее она просто попала под горячую руку, ведь голоса Гарри, Джинни и Дина уже были озвучены. Гермиона не верила в сказки о счастливом конце. Но для неё война не закончилась с падением Волдеморта. Слишком много крови пролито, слишком много жизней сломано. Шрамы на её сердце кровоточили, напоминая о потерях, о боли, о том, кем она стала. Война искалечила её, изменила до неузнаваемости. — Правда. — тихо ответила девушка, попивая свой яблочный сок. Хоть она и была повернута к Джинни боком, но все же боковым зрением видела, что та смотрит на нее. — Теперь наше трио стало больше… Грейнджер улыбалась через силу, даже не стараясь, и всё же друзья верили. Гарри верил и, конечно, Рон. Странная Полумна, что витала в облаках, верила в это. Родная Джиневра, улыбаясь так тепло, как греет солнце, тоже. Но как поверить в свою ложь самой, Гермиона не знала.

***

Кабинет зельеварения был по прежнему невыносимо душным. Гермиона почувствовала это сразу, стоило ей переступить порог. В воздухе витал знакомый запах горьких трав и сушеных ингредиентов, что висели над учительским столом. Девушка подперла щеку одной рукой, уже закончив свое зелье. Ее манила невероятная сонливость, что возникла толи от головной боли, толи от полузакрытых окон. — Таким образом, после добавления толченого лунного камня, помешиваем зелье три раза против часовой стрелки. — Гораций, проходя меж рядов, внимательно оценивал работы своих учеников. — Против часовой стрелки, мистер Лонгботтом! Грейнджер подскочила от неожиданности, когда котел Невилла внезапно взорвался, окутав все вокруг зеленой жидкостью. Мерзкая субстанция, едва напоминающее правильно приготовленное зелье, медленно стекала со стен и лица самого гриффиндорца. — О, мой мальчик… Нужно быть внимательнее… — причитал Гораций, под хохот учеников. Сегодня был совмещенный урок Слизерина и Гриффиндора. Первую деталь которую Гермиона успела заметить, причем довольно приятную, это то, что слизеринцы были молчаливы. Напыщенный ранее Драко, будто набрал в рот воды и даже не шелохнулся, когда Невилл запорол свое зелье. Хотя раньше, хорек бы точно высказал неуместный комментарий. Что касается остальных слизеринцев, Гермиона чувствовала, как волна ненависти к ним накатывает со всех сторон. Да, они состояли в противоборствующей группе, и несколько из них действительно были предателями, но не все слизеринцы были ужасны. Она знала, что среди них есть и те, кто также страдал от последствий войны, кто не желал крови и насилия. Но чувства справедливости и ненависти к предателям сплело их в единое целое, и это потомство ненависти становилось слишком большим, чтобы игнорировать его. Как она могла думать о них как о равных, когда даже её собственные друзья смотрели на них с презрением? Это было несправедливо, но в мирное время справедливость часто теряла свои границы. Грейнджер знала как радовало это Джинни, Гарри и всех остальных, но не понимала своих чувств. Конечно, засранцы заслужили то, что получили, но все же… Эти потерянные взгляды, упреки в их сторону и постоянное презрение все больше сковывали чувство «справедливости». Гермиона опустила взгляд себе на тетрадь, когда почувствовала тупую головную боль. Спазматическая вибрация проходила по вискам, отдавая острой пыткой. Еще секунда и на открытую тетрадь упала жирная красная капля. За тем еще. И еще. — Мисс Грейнджер? Мисс Грейнджер! — будто издалека раздался голос профессора. — Все в порядке? — О… — ведьма быстро обтерла свой кровоточащий нос рукавом мантии. — Да. Но Слизнорт все же поднес руку ко лбу девушки и охнул. — Мерлин! Вы вся горите, милочка! — убирая руку произнес он и бросил беглый взгляд на Невилла, что до сих пор убирал бардак за собой. — Мистер Лонгботтом, проводите мисс Грейнджер в больничное крыло, будьте добры! Гермиона покраснела от неловкости, хотя и вправду чувствовала себя отвратительно. Быть может кабинет не был душным, а дело в ней? — Хорошо! Пойдем Гермиона. — протягивая ей руку, сказал Невилл, на что получил суровый взгляд. — Я в состоянии дойти сама. — О… Как скажешь. — почесал затылок гриффиндорец и отпер дверь кабинета. Усталость ломила через чур сильно. Ноги словно были ватными, не держали собственный вес. С каждым шагом Грейнджер молилась о том, что бы это жестокое наказание закончилось и она смогла вернуться в класс. Но чем ближе она с другом подходила к больничному крылу, тем сильнее становилась боль. — Гермиона! — подскочил к ведьме Невилл, когда та упала на пол, ударившись головой об каменную плитку. Похоже урок зельеварения придется пропустить.

***

Свет вокруг Гермионы вновь вспыхнул, стоило ей открыть глаза. Пульсирующая боль в висках была единственным, что она запомнила. И тем, что все еще было с ней. Очнулась она в мягкой постели, в окружении знакомого запаха лекарственных трав и настоек. Над ней копошилась мадам Помфри, хмуря брови. — Ну наконец-то, — пробормотала целительница, убирая со лба девушки мокрую тряпку. — Что с тобой творится, девочка? Обморок на второй учебный день! Грейнджер попыталась сесть, но голова шла кругом, и она вновь откинулась на подушку. — Я… не знаю, — прошептала девушка, морщась от подступающей тошноты. — Головная боль, слабость… Такого раньше не было. — Переутомление! — отрезала мадам Помфри. — И похоже, что-то еще… Я проведу анализы, но имей в виду, с таким не шутят! Помфри быстро зашагала в сторону тумбы, доставая оттуда чистые листки для письма. — Что вы делаете? — едва размыкая губы, спросила Гермиона, щуря глаза. Гермиона знала такое нервозное поведение Помфри. Обычно оно свойственно ей, когда та слишком напряжена или растеряна. Неужели всё было так серьезно? Гермиона не верила в это. — Что-что! Пишу тебе рекомендации! — вспыхнула целительница, резко отрывая кусок бумаги. — Надеюсь, ты будешь их соблюдать. Иначе опять ударишься затылком при следующем падении, Грейнджер! Теперь Гермиона вспомнила всё. Тупая ноющая боль сзади всплыла с новой силой. Она уж и забыла про то, как отключилась прямо посреди коридора. — Да… конечно. — процедила девушка, нервно потирая ладони. Старая привычка при стрессе. — Когда я смогу вернуться к учебе? И который час? — Час? — наигранно удивленно спросила целительница и положила на тумбу рядом с девушкой записи с рекомендациями. — Идет уже второй день, как ты здесь. Грейнджер три раза хлопнула ресницами. Какого хрена? Хотелось вслух сказать это, но рот вовремя закрылся. — Простите? Всё настолько плохо? — шепотом. Помфри уставила руки в бока и молча кивнула ей. Обстановка становилась всё более гнетущей. Атмосферы добавлял и мелкий дождь за окном, что, словно в такт мыслям, стучал каплями по окнам. Тук-тук. Мадам Помфри тяжело вздохнула, прежде чем ее лицо смягчилось. — Я знаю вас, мисс Грейнджер и вполне могу предполагать, что вы не послушаете меня и рванете на уроки, наплевав на свое самочувствие, но позвольте мне помочь вам. — она подошла ближе, поднося девушке стакан воды. — Понаблюдайте за своим состоянием, приходите, если станет хуже. Не затягивайте. Брови Грейнджер поползли вверх. — Это будет повторяться? — робко спросила она. — Обмороки редко бывают единичным случаем, мисс Грейнджер, — мадам Помфри строго посмотрела на Гермиону поверх очков-половинок. — Обычно они происходят несколько раз, указывая на наличие проблемы. И я намерена выяснить, в чём она заключается. Что, помимо усталости и головной боли, вы ощущали, прежде чем упали без сил? Тошноту? Головокружение? Помутнение зрения? Опишите всё подробно. Гермиона, лежа на больничной койке, попыталась восстановить события. В памяти всплывали размытые образы: душный кабинет зельеварения, резкий запах болотной мяты, голос профессора Слизнорта, словно доносящийся сквозь толщу воды… — Кажется, у меня кружилась голова, — медленно проговорила она. — И в висках пульсировало. Как будто кто-то молоточками бил. А еще… перед глазами мелькали темные пятна. И было трудно дышать… — она сделала короткую паузу, прикусив губу. — У меня было носовое кровотечение и помутнение. Я словно ослабла. Мадам Помфри задумчиво постукивала пальцем по подбородку, разглядывая сложное переплетение светящихся линий, парящих над кроватью Гермионы. — Темные пятна перед глазами, затрудненное дыхание, пульсирующая головная боль… — бормотала она. — Похоже на сосудистый спазм. Но не исключено, что это проявление более серьёзной магической травмы. Необходимо провести несколько тестов. Целительница обернулась и взмахнула палочкой. В воздухе над Гермионой возникло полупрозрачное, пульсирующее изображение — трёхмерная модель её мозга, сотканная из магического света. Мадам Помфри внимательно изучала переплетение магических потоков, её взгляд скользил по извилинам, отмечая малейшие отклонения от нормы. — Скажите, мисс Грейнджер, как давно вы испытываете эти симптомы? — спросила она, не отрывая взгляда от светящейся модели. Гермиона сделала глоток воды, которую заботливо поднесла целительница. — Примерно месяц, может, чуть больше, — прошептала она, пытаясь восстановить хронологию. — Но раньше всё было не так… интенсивно. Иногда головные боли, беспокойный сон… — Кошмары? — уточнила мадам Помфри. Тук-тук. Гермиона кивнула, сглотнув подступивший к горлу ком. — Да. — Скажите, приходилось ли вам использовать темную магию? — прямо спросила целительница. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неуютный. Гермиона замерла, тело сковало ледяным оцепенением. Эта тема была для неё запретной, она старательно избегала любых разговоров о тёмной стороне магии. Она не вступала в разговоры об этом ни с Роном, ни с Гарри. Ее язык держался даже будучи опьянённым алкоголем, что было уже значительным фактором, ведь обычно в такие моменты она болтала без умолку. О родителях, чью память не смогла восстановить, о погибших на войне, что терзали до сих пор, даже будучи в могиле, и о сложности отношений с Роном. Но никогда об этом. — Мисс Грейнджер, — мягче произнесла мадам Помфри, заметив реакцию девушки. — Я не собираюсь вас осуждать. Вы — героиня войны, и я понимаю, что на войне приходится использовать любые средства. Иногда… просто нет другого выхода. Эти слова не имели для Гермионы никакого веса. Просто пустышки, точно такие же, как и у других. Своенравное сочувствие, иллюзия понимания и бестактности. Как можно говорить о жестокости, полной боли, так просто? Неужели люди и вправду могли нормализовать свои действия, чужие действия, что погубили жизни? Она глубоко вздохнула и, собравшись с духом, ответила: — Да, приходилось. Три раза. Она помнила каждый случай с пугающей чёткостью, как бы ни пыталась стереть эти воспоминания из памяти. Кошмары, упомянутые ей, воспроизводили эти воспоминания как кинопленка. Каждую ночь разный сценарий. — Что именно вы использовали? — продолжала расспросы мадам Помфри. Гермиона бросила на целительницу быстрый, раздраженный взгляд. — Империус… и… дважды Смертельное проклятие, — с трудом выдавила она. — Это всё? Хотелось закончить этот диалог как можно быстрее. Освободиться от дурных мыслей, выяснить, в чем проблема, и выйти свободной. Сидеть на уроках, учиться, заполнять бланки старосты и дописывать черновики эссе. Хотелось убежать от этой темноты, потому что Гермиона была не готова встретиться с ней лицом к лицу. Она боится этой встречи. — Боюсь, что нет. — отозвалась целительница и присела рядом с Грейнджер на уголок кровати. — Я не вижу ничего страшного в вашей голове. Никаких травм, даже несерьезных. С сосудами тоже все в норме. Магическая структура мозга пропала, рассеявшись в воздухе, словно дымка. Гермиона сверлила Помфри глазами, не собираясь отвечать. — Я пытаюсь донести, что это нестандартный случай. У меня есть догадки, — вздохнула женщина, наклонив голову на бок. — Но они плачевны, и я не могу поставить диагноз, не разобравшись до конца. Будем надеяться, что это обычное переутомление. Наблюдайте за собой в течение трех дней, а после приходите ко мне снова. Тон целительницы с каждым словом становился все тише, пока слова не закончились, поставив в предложении жирную точку. Тук-тук.

***

Стоило выйти в коридор, как Гермиону обхватили сильные руки, притянув к широкой груди. Грудная клетка сдавила дыхание под тяжестью чужого тела. — Рональд Уизли! Задушишь! — пробубнила в плечо парню девушка, но тоже обняла его руками за плечи. На мгновенье острая боль отступила на второй план, уступив место теплой волне облегчения. Хорошо, что они здесь. Хорошо, что переживают. — Герми! Мы волновались! — уже отстраняясь, произнес Рон, получая тихое согласие со стороны Гарри и Джинни, что стояли позади него. — Ты ушла из кабинета с Невиллом, а потом оказалась… Что случилось, милая? Слово «милая» разрезало воздух, и улыбка Грейнджер косо подкосилась. В карих глазах мелькнула тень раздражения. — Клянусь, Невилл до сих пор трясется! — добавила Джиневра, подходя ближе к подруге. — Ничего такого, просто переутомление. Со мной такое не в первый раз… Вранье. Уизли покачали головой, показывая свое недовольство, но молча. Гарри, молча наблюдавший за этой сценой, едва заметно хмыкнул и сочувственно сжал ее руку. Иногда Гермионе казалось, что он понимает ее лучше, чем ее парень и лучшая подруга. Друг за этот год не делал того, что выводило бы ее из себя, в отличие от Джинни. И был внимателен к ее просьбам, в отличие от Рона. — Тебе нужно меньше времени уделять подготовке! Ты и так все прекрасно знаешь, лучшая из лучших на курсе. — причитал Рональд, жестикулируя руками. — Мама всегда говорила, что все проблемы от большого ума! Гермиона стиснула зубы. — Да, я знаю. Постараюсь не перетруждаться так сильно… — фальшивая улыбка коснулась лица. Все проблемы от большого ума?! Это был довольно плохой пример Рон, учитывая то, что ты встречаешься с умнейшей ведьмой столетия. Обычно поддержка выражается в более приемлемой форме, а не мамиными цитатами. — Точно всё в порядке? — аккуратно переспросила Джинни, пристально разглядывая подругу. Её взгляд, словно сканер, скользил по лицу Гермионы, выискивая незамеченные ссадины, синяки, любую мелочь, которая могла бы опровергнуть её слова. — Я сказала, всё в норме, — отрезала Гермиона, стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо. Джинни становилась всё больше похожей на свою мать, Молли Уизли. Эта мысль вызывала у Гермионы смешанные чувства. С одной стороны, миссис Уизли была замечательной женщиной, доброй, заботливой, всегда готовой прийти на помощь. С другой — её забота о детях порой переходила все границы, превращаясь в навязчивую опеку, от которой хотелось спрятаться. Именно эта черта, унаследованная Джинни от матери, сейчас пугала. — Поговорим завтра утром, м? — шёпотом спросила Гермиона, когда они с Джинни поравнялись, шагая по сумрачному коридору. Ребята направились к башне Гриффиндора, а Гермиона — к башне старост. Значок старосты на её груди словно обжигал кожу, напоминая об ответственности, которую она сейчас не чувствовала сил нести. — Хорошо… — неуверенно протянула Джинни, уловив странную интонацию в голосе подруги. Гермиона и сама ещё не понимала, что именно она хочет сказать Джинни. «Умерь свой пыл, ты похожа на наседку», — крутилось у неё в голове. — «Я люблю тебя, но, пожалуйста, не души меня своей заботой». Но ни один из этих вариантов не казался ей удачным. Первый наверняка привёл бы к взрыву негодования со стороны Джинни, которая начала бы горячо доказывать, что это её долг — заботиться о подруге. Второй, скорее всего, просто пролетел бы мимо ушей, не будучи воспринятым всерьёз. Что же делать? Гермиона чувствовала себя загнанной в угол. Похоже импровизация была лучшим решением.

***

Помфри дала задание. Короткое, оставившее после себя липкое чувство недоверия. «Писать в дневнике все, что происходит за день. Наблюдать. Через неделю — снова ко мне». Ровные, отчетливые буквы, процарапанные на пергаменте. Утреннее послание, оставившее ссадину на душе. Гермиона сжала листок в кулаке. Если бы эти слова — «писать в дневнике все, что происходит» — имели хоть какое-то отношение к ее состоянию… Головные боли. Усталость. Пустяки. Но нет. Эти слова несли совершенно другой смысл. Она должна была писать о себе. О каждой мельчайшей перемене. О том, что думает, почему и сколько. Что говорит, о чем переживает, на что надеется. Безумие. Она же не у психиатра. Так думала Гермиона, пока не услышала в ответ на свой отказ ледяные слова: «Я буду вынуждена обратиться к директору и в Мунго, если вы не будете соблюдать указания». Давление на чувство долга. Что-то происходило, но люди меняются. Разве нет? Гермиона посмотрела на свое отражение в зеркале. Чужое лицо. Чужие глаза. Дрожь пробежала по спине. Нет. Нет, это не так. Это просто… усталость. Просто… ничего. 1998 год. 20 сентября. Большой Зал пульсировал жизнью. Студенты переговаривались, шутили между собой, разряжая обстановку. Воздух, густой, пропитанный запахами тыквенного пирога и жареного мяса, давил на грудь, вызывая приступы тошноты. Слишком сладкий, слишком приторный, слишком… много. Гермиона вдохнула, борясь с подкатывающей к горлу волной отвращения. — Тебя не было на завтраке. Уже второй раз. Что происходит? — голос Джинни, обычно такой жизнерадостный, сейчас резал по обнаженным нервам, как зазубренный нож. Каждый звук — укол. Спина прямая, напряженная, словно стальной прут. Плечи расправлены, поддерживая невидимый вес. Школьная форма сидит безупречно, как вторая кожа, сковывая движения. Волосы распущены, каскадом падая на плечи, скрывая тонкую, пульсирующую венку на шее, бьющуюся в бешеном ритме. Грейнджер выглядит как всегда. Как раньше. Их недавний разговор с Джинни… о контроле. О её, Джинином, навязчивом контроле, проникающем в каждую щель, душащем, лишающем воздуха. Уизли обещала не быть такой… заботливой. Липкой, как патока. Гермиона же обещала — не быть отстраненной. — Мне нужно было закончить одно дело… не успела. — слова, пустые, безжизненные, слетели с губ, обнажая подобие улыбки. Под столом, скрытые от любопытных взглядов, пальцы судорожно сжимались и разжимались, царапая деревянную поверхность. Удержать. Не сломаться. Не показать. Разум. Контроль. Себя. Всё трещало по швам, грозя рухнуть в бездонную пропасть. — Это все статус старосты, да? — Джинни вздохнула, её взгляд — смесь беспокойства и назойливого любопытства — обжигал кожу, вызывая мурашки. Не смотри. Не трогай. Оставь меня в покое. — Ты еще не передумала об этой должности? — Нет, что ты. — улыбка все так же висела на лице. Больше похожая на оскал загнанного зверя. Рвотно-розовая тетрадь шлепнулась на стол, будто мертвая птица, вызывая новую волну тошноты. Избавиться. Порвать. Сжечь. От одного взгляда на нее желчь подступала к горлу. — Мне это нравится. Отчеты, заполнения бланков. Я всегда такое любила. Ложь. Джинни смотрела на подругу, пыталась заглянуть в глаза, увидеть то, что Гермиона так отчаянно пыталась скрыть. Потом кивнула. Поверила. «Всегда любила» Ровные, четкие буквы, выведенные с болезненной, маниакальной аккуратностью на странице проклятой тетради. Никто не знает. Никто не видит. Никто не поможет. — Почему ты выбрала такую… гламурную тетрадь для отчетов? — Джинни хихикнула, не замечая дрожи в руках Гермионы, не видя мертвенной бледности её лица. Чтобы меня тошнило от одного взгляда на нее. Чтобы каждый раз, открывая её, я чувствовала этот привкус желчи во рту. Чтобы помнила. Мысль, острая, как заточенная бритва, пронзила сознание, оставляя после себя пульсирующую боль. — Первое, что под руку попалось. Не люблю заморачиваться. — Ты ведь пойдешь сегодня болеть за нас с Роном, Герм? — голос Гарри раздался слева. Он одет совсем не по погоде как это всегда было. Теплый, вязанный свитер, когда на улице светит солнце… Девушка сжала зубы, почти до скрежета, но не переставала тянуть улыбку. Влиться. Притвориться. Улыбаться. Кивать. — Конечно. Хоть я и не любительница игр. Но мне нравится наблюдать за вашими победами. Очередная ложь. Тьма пульсировала в висках, настойчивый шепот перерастал в оглушающий крик, голоса в Большом Зале превращались в неразборчивое бормотание, давящее на барабанные перепонки. Таблетки, которые она горстями глотала в последнее время, лишь ненадолго приглушали боль, разрывающую ее изнутри. Нестерпимый жар разливался по телу, сменяясь ледяным ознобом. Мышцы сводило судорогой. Захотелось исчезнуть, раствориться в воздухе. — Кстати… — голос Джинни Уизли, вязкий и приторный, прорезал гул голосов. — Рон хотел… Она незаметно толкнула брата локтем. Гермиона видела это. Видела их немую перекличку, понимала, что они задумали что-то, но не могла понять что именно. Ее пальцы бешено царапали полированную поверхность стола, оставляя белые следы. Она медленна начала доставать руки из-под стола и потянулась к розовой тетради — своему единственному правдивому слушателю. — …поговорить с тобой, да, Рони? — голос Джинни зазвенел металлом. Она нахмурилась, точно так же, как ее мать, Молли. Этот взгляд всегда действовал на ее братьев безотказно. «Мамины черты», — едко подумала Гермиона. Сердце сжалось в болезненном спазме. Движения пальцев под столом прекратились. Тетрадь лежала на ее коленях, сумка была застегнута. Она была готова бежать. — О чем? — ее голос, лишенный привычной мягкости, прозвучал резко, с хрипотцой. Рон медлил, переминаясь с ноги на ногу. Гарри поддержал его взглядом, словно говоря: «Давай же, не бойся». Воздух в зале сгустился, стало трудно дышать. — Я думаю, нам нужно кое-что обсудить, — начал Рон, нервно оглядывая шумную толпу студентов, — наедине. Ты… свободна вечером? — Нет. Патрулирование. Встреча с Макгонагалл. Лазарет, — отчеканила Гермиона. — Я могу пойти с тобой. Так… не будет скучно, — предложил Рон. Его взгляд, полный фальшивой заботы, обжег ее, как кипяток. Когда они в последний раз по-настоящему разговаривали? Когда их отношения превратились в это… пустое подражание близости? Гермиона больше не чувствовала его, не понимала его мыслей и желаний. Его улыбка больше не вызывала трепет, а голубые глаза смотрели сквозь нее, не видя ее настоящей Ты все разрушила. — Исключено! — ее голос резко прорезал шум зала, заставив ее саму вздрогнуть. — Дежурство со вторым старостой. Я не могу нарушать правила. Рон тяжело вздохнул, смирившись с отказом. Он, наверное, думал, что у него будет еще одна попытка. — И с кем же ты дежуришь? — спросил он. Гермиона зажала тетрадь под мышкой и резко встала, чуть не опрокинув стакан с соком. — С Теодором Ноттом. Бросила она и, не оглядываясь, поспешила прочь из душного зала.