Часть 1
29 марта 2025 г., 17:45
Раз в несколько месяцев, в день, который выберет Луи, они отпускают прислугу домой и выкручивают катушку на максимум. Луи никогда не предупреждает заранее: Арманд узнает об игре только после ее начала, когда Луи будит его раньше обычного и сразу отправляет в ванную. Мыло, шампунь и кондиционер, которые выбрал Луи, лежат рядом с раковиной вместе с принадлежностями для уборки и одеждой, в которую он должен переодеться. Маленькие традиции.
Арманд понимает правила по мере игры. Сегодня ему было сказано убрать весь пентхаус. Он стоит на коленях в столовой и полирует плинтус, когда входит Луи.
— Я не просил уносить книги из гостиной. — Говорит он, стоя в дверном проеме. — Я сказал просто прибраться.
Арманд рискует поднять на него глаза. Луи, опираясь на косяк двери, выглядит очень красивым, к нему хочется прикоснуться. Если бы Арманд сейчас подполз к нему ближе, черная ткань его брюк была бы такой же мягкой, как та, которую он чувствует под своими пальцами.
Луи приподнимает брови, Арманд отводит взгляд к полу.
— Простите меня, Maître.
— Это раз, Арун.
— Да, Maître.
Итак, позже, уже в их спальне, он не трогает сборник стихов, который они сейчас читают вместе, лежащий на прикроватной тумбочке Луи. Несколько часов спустя, Луи подходит к нему, пока он моет посуду на кухне. В его руках сборник.
— То правило распространялось только на гостиную. Я не говорил ничего о спальне. Это два, Арун.
— Да, Maître.
В этой игре нельзя победить, потому что Луи придумывает правила на ходу. Точнее, правило есть только одно — Арманд всегда проиграет.
Это три, Арун. А это пять.
***
У Амадео вспыльчивый характер. Другим мальчикам об этом хорошо известно: он может вспыхнуть без видимой на то причины, и тогда им всем остается лишь молиться богу. Он затевает драки, ломает вещи и имеет склонность к мелочной, бессмысленной жестокости. — Это не публичный дом, — говорит ему мастер после того, как Амадео разбил нос другому мальчику. — Ты уже достаточно взрослый, чтобы знать, как себя вести. Его гнев отступает, когда мальчик начинает плакать. Мастер садится на пол рядом с Амадео, который обнимает колени руками, его плечи трясутся. Мариус берет его лицо в ладони и притягивает к себе. — Ну что на тебя нашло? А? — Я не знаю, — Амадео всхлипывает. — Я не знаю. Он не знает.***
Одной летней ночью, когда они лежат на голом полу его обветшалой квартиры в Сан-Франциско, Дэниел Моллой щедро смазывает их обоих, зачерпнув жирное масло из банки «Криско», и входит в Арманда — сначала осторожно, но затем, после приказа, резче, подтягивая к себе его бедра, пока плечи Арманда трутся о пол с каждым толчком. Он не знает про Арманда ничего, кроме того, что он монстр, которому нравится проводить с ним время. Наверное, они чувствуют на мне этот запах, — думает Арманд однажды, дважды, каждый раз, когда незнакомец решает воспользоваться возможностью. — Продашь раз — не вернешь никогда. Но этот мальчик, который трется об Арманда, толкается внутрь, не знает. Густое масло. Вентилятор, включенный в розетку. Лопасти медленно вертятся, никак не спасая от жары. Животный запах человеческого пота, который капает на Арманда, животный запах возбуждения и страха, и под всем этим — горячий привкус крови. Вот так трахается смертный мальчик. Он кончает раньше, чем Арманду хочется, и заглаживает вину своими пальцами, ртом, языком. — Тебе нравится, крошка? — он шепчет, становясь наглее, увереннее. Тяжело дыша и седлая руку Дэниела, Арманд обнажает клыки. Он носит внутри себя маслянистое удовлетворение, оставшееся после мальчика, несколько дней. Так, как теперь носит воспоминание о нем, спрятав его в уголке своего разума, куда закрыт вход даже для Луи.***
— Сколько за сегодня? — Луи спрашивает его вечером. У Арманда ноют колени и горят ступни, но даже так, он знает, что плохо постарался. Он совершил много ошибок. — Девять, Maître. Девять на девять. Равно Арманд, привязанный к решетке в их спальне, железные прутья которой оставляют следы на его щеке, пока мастер выбирает оружие. Арманд задерживает дыхание, а в животе неприятно тянет, пока Луи перебирает рукой один инструмент за другим. Его пальцы обхватывают рукоятку бамбуковой розги. Арманд втягивает воздух сквозь зубы и глотает детское хныканье, рвущееся из горла. Луи смотрит на него. — Ты хочешь что-то сказать? Арманд сглатывает вновь, облизывает губы и шепчет: — Я тебя люблю. Луи хмыкает. Подходит к Арманду и хватает его за задницу, проводит рукой по бедру. Знакомится с холстом. Арманд ёжится. — Вы хотите, чтобы я считал, Maître? Луи отходит. — Что я могу хотеть от кого-то вроде тебя? — И затем: — Я задал тебе вопрос, Арун. Арманд облизывает зубы. — Ничего, Maître. Я ничего не могу вам дать. Знаком одобрения от его мастера служит свист розги и жгучая боль, которую она приносит, соприкоснувшись с левым бедром. Восемьдесят один удар. Каждый как первый. На сорок втором Арманд начинает кричать.***
Когда у Амадео заканчивались дела, и все гости расходились по домам, Мариус любил купать его. У него была горячая вода и разные масла для волос. Тряпки, чтобы смыть с него пот, сперму. — Искал вмятины на корпусе — то, как ситуацию описывает Дэниел. Как правило, гости Мариуса не обижали Амадео — он бы никогда не отдал своего мальчика в плохие руки. Но, возможно, Дэниел прав. Однажды, в самом начале, друг-художник выдернул локон из головы Амадео. Мальчик умолчал о случившемся, но Мариус обнаружил пропажу той же ночью и в следующий раз, когда художник пришел, мастер выдернул ему клок волос на том же месте. Амадео было разрешено смотреть. Восторг — видеть, как кто-то злится за него. С тех пор, когда Амадео обслуживал кого-то нового, Мариус оставался в комнате. Колени в синяках, перекинутые через борт ванны. Мариус, опустивший руки по локоть в воду, выталкивающий из него пальцами сперму. Его поцелуи. Вода, переливающаяся через край. Его зубы на нежном горле Амадео. — Новый сутенер, старая должность, — говорит Дэниел.***
Двадцать первый век полон странных идей. Это эпоха нежностей, таких слов, как травма, проработка, радикальное принятие. Такие странные, лицемерные, эгоцентричные убеждения о собственной правоте и невинности. Он знает, что ни в чем не виновен. Что ему до сих пор не известно, после столетий жизни, что ему никто не может объяснить, так это как пережить хотя бы один день без желания упасть на пол и зарыдать, как младенец. За чем он гонится. Повод разорвать себя на части. Что-то, что сможет оправдать ту боль, которая никак не проходит. Что-то, что её объяснит. Луи, какой бы ни был его мотив, готов взять его за руку и дать ему повод для слез.***
— Расслабься, Синий бархат, — реакция Дэниела. Он положил полностью одетого Арманда через колено и шлепал его попеременно на протяжении всего диалога. Теперь он держит Арманда за загривок, как кота, пока тот тяжело дышит и прижимает пах к его коленям. Дэниел перехватывает ладонь покрепче, и тот старается обмякнуть, но рука не разжимает хватку. Было бы гораздо проще, если бы Арманд мог читать его мысли. Его задница и бедра горят под одеждой. — Может оно и к лучшему, — продолжает Дэниел фразу, у которой не было начала. — Страшно представить, что бы из тебя сделало детство в пятидесятых.***
Позже Луи снимает распорки с его щиколоток и манжеты с рук, которые были связаны на пояснице. Арманд дрожит и истекает кровью на простыни. Он следит за движениями Луи по комнате — как он укрывает его пледом, убирается, пропадает за дверью, ведущей в ванную. Арманд слышит, как открывается кран. У него стучат зубы. Луи возвращается. Он поднимает Арманда, все еще завернутого в плед, и относит его к набирающейся ванне. Арманд обхватывает его талию своими кровоточащими, горящими ногами и прячет лицо в шее, вдыхая запах одеколона, кожи. Луи тихо смеется — знак, что они на сегодня закончили. От воды поднимается пар. Он наливает в воду масла для ванн, а затем Арманда. Агония от горячей воды на следах избиения. Ржаво-красные ленточки в воде. Арманд скулит и хнычет, но податливо разрешает Луи положить себя на спину, прижимая окровавленные ноги к груди, будто тот сейчас залезет в ванну вместе с ним и возьмет его и здесь тоже. Но он просто сидит на бортике ванны и наблюдает за тем, как Арманд впитывает новую волну боли, за которой следует облегчение. Через пару минут Луи тянется вниз и берет его за руку. Арманд благодарно сжимает его ладонь в своей. Он дышит сквозь боль, позволяет ей вернуть себя обратно в свое тело, способное одновременно болеть и наслаждаться горячей водой. Он плывет на грани двух ощущений. Слышит голос Луи, измененный водой, которая их разделяет. — Вылезай, мальчик. Звук воды, ударяющейся о стенки ванной. Больно стоять. Луи аккуратно его вытирает. Держит Арманда за челюсть сквозь мягкое полотенце и почти по-отечески, нежно целует в губы. В спальне он укладывает Арманда на банкетку у ног кресла, стоящего в углу. — Можно я буду смотреть на тебя? — мямлит Арманд. Рука ложится ему на бок. Там ноют синяки. — Так будет больнее. Арманд просто кивает. Они меняются местами, Луи садится в кресло, а Арманд залезает к нему на колени. Так и правда больнее, под весом собственного тела болят измученные бедра и ягодицы, но он лишь прижимается ближе к груди Луи, пряча лицо в его шее, его член вновь входит внутрь. Они не двигаются. Просто сидят и чувствуют дыхание друг друга, Луи медленно гладит его спину по кругу. Он дает Арманду свой большой палец, и тот протыкает его клыком, бездумно высасывая кровь из ранки. Он чувствует себя убаюканным. В безопасности. Тело, имеющее цель.***
— Как Вы находите компромисс между ними? — спрашивает Амадео одним вечером. Сегодня Мариус поставил его в контрапост в центре студии и сел отрабатывать скорость своего наброска. Лист за листом идентичных обнаженных мальчиков падают к его ногам. Амадео прикрывает глаза, слушая, как шуршит уголь по бумаге. Они говорят о Боге. –Между Вашим богом и Вашими привычками? — Мы с тобой оба согласны, что Бог создал нас для того, чтобы мы стали лучше, — говорит Мариус, не сводя глаз с линии рук Амадео. — Возможно. — Я не верю, что самоотречение ведет к самосовершенствованию. Амадео немного сгибает затекающую шею. — Да и к тому же, — продолжает Мариус, — я стар, и мне поздно меняться. Амадео ухмыляется. — Трахаетесь Вы не как старик. Мариус пытается скрыть нежность своего взгляда. — Одна из Его милостей. Амадео бросает позу и подходит ближе. — Когда Вы сделаете меня таким же, как Вы? Он обнимает его руками за шею и залезает к нему на колени. Мариус закатывает глаза. — Когда перестанешь спрашивать, — большим пальцем он оставляет отпечаток угля на носу Амадео. — Теперь ты наконец встанешь, как должен, и дашь мне порисовать, или будешь негодником? Амадео улыбается и тянет руку между ними, к члену Мариуса. — Всегда негодник, Падроне, Вы сами знаете. Он обхватывает его ладонью и немного двигает бедрами, как обычно делает, когда сидит сверху. Приглашение и предложение. Мариус гладит рукой его талию, прикусывает кожу на шее. — Знаю, чертенок. Ты чист? Амадео прижимается к нему носом и кивает. — Хорошо, я дам тебе свой рот. Он опрокидывает Амадео на пол: жесткое падение, смягченное поцелуем, и затем делает, как обещал, лижет его, пока Амадео наконец может залезть сверху и принять его в себя только со слюной.***
Лестат не купает его сам, он приказывает принести воду и оставляет его в одиночестве за ширмой, отделяющей ванну от комнаты. Арманд чувствует отвращение к простому, телесному удовольствию от горячей воды, от того, как она расслабляет его мышцы, смывая грязь Les Innocents. Тело, которое остается в итоге, будто принадлежит незнакомцу. Чистая, недавно купленная одежда переброшена через край ширмы. Он игнорирует её, как и полотенце, и выходит в комнату обнажённый, раскрасневшийся и оставляющий за собой капли воды, чтобы найти Лестата.***
— Криско? — спрашивает Дэниел. — Сделай мне одолжение и верни это туда, откуда достал. Некоторые вещи должны остаться в семидесятых, Христа ради.***
В Сан-Франциско Луи уходит, чтобы куда-нибудь засунуть свой член, оставляя Арманда охотиться в одиночестве красных огней Кастро. Его имя Джин. Он большой мальчик с мягким телом, скрывающим мышцы разнорабочего, и круглыми щеками под густой бородой. Ему не больше шестидесяти. Он работает на стройке и поднимает Арманда так, будто тот ничего не весит. Его член соразмерен его телу, а у Арманда узкие бедра и относительно долгий период воздержания: его накрывает забавная ностальгия, смешанная с удовольствием, когда у них наконец получается засунуть его внутрь целиком. Он вспоминает о том, как это было в Париже после настоящего воздержания, когда Лестат потратил час, просто растягивая его пальцами, прежде чем они вообще попытались протолкнуть его член (Арманд плакал не переставая. Тогда это казалось вторым шансом). Вспоминает о Венеции, когда ему было пятнадцать и он пытался принять член Мариуса. Успокаивающий шепот, тихие да вот так и просто дыши, и наконец стон, скорее от усилия, чем удовольствия, который звучал как победный клич (и тогда это тоже, казалось, был второй шанс). Теперь ему нужно только держаться покрепче и не мешать Джину работать. Изголовье кровати бьется о стену, пока мужчина выталкивает из него оргазм, и глаза Арманда находят красивую, пульсирующую вену на его шее. Он впивает клыки быстрее, чем успевает передумать. Кровь у него во рту. Кровь на простынях. Джин кричит и пытается вырваться, но Арманд быстрее, сильнее: вновь вонзает в него свои зубы. Джин, все еще внутри него, неожиданно кончает, — животный рефлекс, который он не может контролировать, — пока клыки Арманда вгрызаются глубже в шею, разрывая мясо и сухожилия. Он вырывает из нее кусок и кусает снова. В этот раз попадает в артерию. Хлещет струя крови, заливая его лицо и матрас. Он даже не голоден. Он все равно выпивает все до последней капли и видит, как жизнь Джина проносится перед глазами, пока сам мужчина плачет и, ослеплённый своей же кровью, пытается отползти в сторону двери: жаркие дни среди красного строительного песка; рабочие жалуются на жен; женщина, которую он зовет своей, в шелковой ночнушке, рассматривающая растущую грудь в зеркале в ванной, такая счастливая, что таблетки позволяют ей наконец почувствовать себя сексуальной, и ему тоже от этого хорошо; в душевой кабине он целует ее крепко и глубоко, его жена, нежная и красивая как киношная старлетка. Арманд пьет, пока к горлу не подступает тошнота. Спальня похожа на скотобойню. Кровь везде. Кровь на нем, от лица до щиколоток. Скользкая, горячая. Она — всё, что на нем надето. Горло Джина разорвано в шести местах. Лоскуты и складки кожи. Тело на полу дрожит, а воздух со свистом выходит из горла. Еще не мертв. Арманд проталкивает пальцы в одну из ран. По телу Джина проходит судорога. Арманд ощупывает скользкую плоть его трахеи и проталкивает пальцы дальше, к гландам. Его снова тошнит. Он выдергивает руку из горла Джина и прижимает ее ко рту, чтобы все не вышло обратно. Он хочет оставить его внутри себя. Это чувство.***
Такое эфемерное, туманное чувство, когда он опускается на Луи. Они оба стараются сдержать стоны, чтобы не нарушить тишину парижской квартирки Луи. Он перекладывает его, как тряпичную куклу — раздвигает шире бедра, прижимает его голову к своему плечу. Надёжная грудь у него под спиной, уверенная рука обхватывает его челюсть, пока другая двигается у него на члене неспешно, нагло. Бедра Арманда дрожат. Клыки Луи впиваются в его шею. Вспышка боли, а затем долгое, сладкое мучение. Наконец-то, наконец-то. В нем все еще жив инстинкт отстраниться, но Луи уже предчувствуя это, держит Арманда крепче, прижимая бедра ближе, но не переставая двигаться. Арманд скулит. Что видит Луи сейчас? Он чувствует себя обнажённым. Нет, хуже. Если бы дело было просто в наготе, он бы знал, на что именно тот смотрит. Это скорее вивисекция. Будто Луи отложил свой нож, одним движением разломил его рёбра и потянулся вглубь него за каким-то органом, которого Арманд никогда не видел. Какому человеку известно наверняка, как выглядят его лёгкие? Сердце? Желудок? — Не смотри, — думает он. — Не смотри, не смотри, не смотри. — Тише, мальчик, — Луи шепчет, прижимаясь губами к ране на шее Арманда. Слова могли бы быть грубыми, но они звучат нежно, когда их произносит он, его maître. Тёплая кровь бежит вниз по ключице. В древности люди предсказывали будущее по внутренностям выпотрошенных животных. Как выпадет его нутро? Какое будущее Луи увидит в кровавом месиве его тела? — Прекрати, — говорит он, и Арманд понимает, что плачет. — Прекрати, Арун. Эй, эй. Смена позиции: Арманд лежит на животе, а Луи — на нём, тяжёлый и надёжный. Сверху, внутри, его ладонь на ладони Арманда. Он облизывает рану на шее, горячий язык на порванной коже. Дождь оглушающе громко бьёт по крыше. — Не смотри, — молит Арманд тихим, дрожащим голосом, хотя хочет сказать: не останавливайся.***
Этот взрослый Дэниел прочнее, чем мальчик, которым он когда-то был. Самоувереннее, несмотря на свои тщеславные комплексы — старик, который стесняется, что выглядит на свой возраст. В первые дни в Дубае Арманду смешно слышать его мысли. — Вот это крошка, — а затем морщится, успев сравнить возраст «Рашида» и своих дочерей, и пытается оправдаться: — Ну, смотреть не преступление… Нет преступления и в трепете вдоль спины, который чувствует Арманд в ответ на неприветливость, дерзость Дэниела, в ответ на каждый оттенок смысла в его тоне, когда он интересуется у Рашида, что именно входит в его обязанности. Оставь это для мальчика по вызову. Больно, хорошо и плохо сразу. Как ожог от шлепка, за которым следует удар в живот. Дэниел считает, что Рашид ниже его. — Он бы хотел, чтобы Рашид был снизу, — Луи смеется, когда Арманд делится наблюдениями. — Входишь ты, и он не может нормально работать. — Арманд снимает пижаму и залезает к Луи на колени. — Знаешь, сегодня он целых шесть минут думал только… — он проводит ладонью вверх по бедру и гладит большим пальцем между ягодиц, — думал только об этом. — У Арманда сбивается дыхание. Он ёрзает на месте, просто чтобы Луи крепче сжал руки. — Думаешь, сможешь оправдать ожидания? Думаешь, ты хоть в половину так хорош, как ему кажется? Воспоминание, которое больше похоже на ощущение: горячий язык Дэниела на шее Арманда ведет от плеча до уха. Горячее дыхание. Колючая щетина. Тихие, обрывистые стоны, вырывающиеся у Арманда из горла, странные даже для него самого. Ладони Дэниела, хватающие Арманда под потные колени. Боже, крошка. Боже. Арманд прислоняет лоб ко лбу Луи. — Ты бы мной гордился.***
Он довольно быстро понял, какие мужчины просто хотели разнообразия, чего-то помимо собственной ладони, а какие искали именно ребёнка. Первые обращали на него внимание только когда натягивали его на свой член. Затем они смотрели на стену. Этот — один из вторых, — думает он, когда гость-художник сидит в студии на месте Мариуса. Сам Мариус сидит где-то позади Амадео. За окном стемнело настолько, что больше нельзя рисовать. Но света достаточно, чтобы можно было видеть. Рука художника скользит по члену. Амадео задерживает дыхание, а потом выдыхает так спокойно, как может. У него щиплет глаза. Ему жарко. Почему-то он видит себя со стороны, будто уже смотрит на законченную картину, висящую на стене у кого-то дома. Обнажённый Ганимед на диване своего покровителя. Мальчик не плачет. Он слишком опытен. Его лицо пустое, как стена — стена, на которой нет картины, стена, на которую неразборчивый мужчина может смотреть, пока толкается мальчику в рот. Две холодные ладони на плечах пугают его настолько, что он возвращается в своё тело. Мариус. Растерянный, он тянется, чтобы схватить его за запястье, удержаться хоть за что-то, но рука Мариуса избегает его прикосновения, и на секунду Амадео думает, что всё-таки заплачет. Но Мариус не ушёл, а переплетает их пальцы вместе. Его холодные губы целуют Амадео в висок. Амадео прижимается к его груди и старается ровно дышать.***
Луи заваливается в квартиру за час до рассвета. Арманд сидит голый в пустой ванне, пот и кровь высыхают на его коже. Он чувствует ноющую тупую боль в пояснице, липкую влагу между ног из-за вытекающей спермы Джина. Трёт большим пальцем по нёбу. Вперед-назад. Вперед-назад. — Это что? — Луи спрашивает из дверного проема. Арманду не нужно смотреть на него, чтобы знать, что он указывает рукой на начинающий вонять бардак в спальне, или чтобы понять, что он под кайфом. — Надеюсь, ты планируешь убраться. Я за тебя ничего делать не буду. Арманд молчит. Кран течет. Он смотрит, как капельки воды собираются на краю смесителя, задерживает дыхание. Хочет вспомнить, как чувствовал себя, когда трахал Джина, но воспоминание ускользает. Его там на самом деле не было. Как Джин его называл? Мальчик? Детка? Нет, это слово Луи, по крайней мере, оно однажды им было. Детка. Оно казалось американским. Новеньким. — Ой, сегодня он маленький грустный мальчик? — Луи воркует. — Ему сегодня та-ак грустно. Не знает, что ему делать, бедняжка. — Он закатывает глаза. Хихикает. — Посмотрите, сидит и сосет свой палец. Можно подумать, будто у него есть повод плакать. Капля воды дрожит на самом краю. Малыш. Точно, он думает. Малыш. Да. Инстинктивно, охваченный нуждой, он тянется к мыслям Луи, и его передергивает. Оглушающий рев агонии, как раньше ощущалось солнце. Луи забывает о притворно-сладкой жалости. — Зачем тебе, блять, нужна чья-то помощь? — Капля воды падает в пустую ванну. Арманд шумно выдыхает. Он сам не понял, как о ней попросил.***
— Все было совсем не так, — настаивает Арманд, обращаясь к простыням. — В борделе у меня не было выбора. Но с ним, я мог… — Конечно, — говорит Дэниел сверху, — самый мудрый в мире шестнадцатилетний… — Мне было пятнадцать, — говорит Арманд и оборачивается, чтобы взглянуть на Дэниела, который просто приподнимает брови, будто говоря: А я о чем. Арманд издевательски замечает: — В возрасте семнадцати лет ты согласился сделать фелляцию мужчине в два раза старше тебя, чтобы получить марихуану, но хочешь читать нотации мне… — Не смей… Арманд слезает с колен Дэниела. — Начиная с десяти лет я провел каждый день своей жизни на спине, и теперь ты хочешь рассказать мне, как я должен был жить, когда мне наконец разрешили подняться? Хочешь сказать, что я должен был вновь стать ребенком? Хотя бы не унижай меня и признай, что я знал, как ухватиться за хорошую сделку. А это была хорошая сделка, практичная, и не было ни одной шлюхи во всей Венеции, которая бы на нее не согласилась. Тишину нарушает лишь гул кондиционера. Дэниел молча смотрит на него. Арманд больше не может прочитать его мысли, но ему знакома эта уловка: позволь тишине стать настолько оглушающей, что Арманд продолжит говорить просто чтобы как-то ее заполнить. Как его глаза могут быть такими старыми, но при этом такими молодыми. Арманд жует язык, пока не чувствует привкус крови. — Там было хорошо, — он наконец продолжает, соглашаясь проиграть. — Я мог есть, когда захочу. Мыться в горячей воде, когда захочу. Спать в мягкой кровати. И я думаю, что сначала я мог уйти, и он бы меня отпустил. Он бы принял мой выбор. И… Перед глазами встает пелена, но она исчезает, когда он слышит голос Дэниела. — И? Арманд открывает рот, готовит язык к тому, чтобы сказать нужные слова. Что-то скребется в животе. Он обнимает себя за плечи и тихо добавляет: — И он был красивым. Почему-то это сказать сложнее всего.***
— Вы говорили про самоотречение, — шепчет Амадео. Он сидит обнаженный в кровати и наблюдает за тем, как Мариус смотрит из окна на луну. — Что оно не ведет к самосовершенствованию. Мариус оборачивается. На его лице взгляд строгого учителя, который ждет, что он скажет дальше. — Я знал много людей, которые ни в чем себе не отказывали, — говорит Амадео. — Я бы не назвал их хорошими. Но я уверен у них были жены, которые считали их хорошими, дети, — он сглатывает, умолкает на секунду, — которые считали их хорошими. Я считаю хорошим Вас, и Вы себе не отказываете. Всё тот же выжидательный взгляд. — Однажды Вы сказали мне, — Амадео медленно продолжает, — что нет ничего хорошего в том, чтобы держать детей в лишении. Вы сами мне так сказали. — И это правда, — отвечает Мариус. — Я в это верю. Теперь настала очередь Амадео смотреть. Выжидать. Мариус наклоняется к нему и хватает его за подбородок. Не больно, но крепко. — И чего же я тебя лишаю? Амадео сглатывает и через секунду отводит взгляд. Мариус отпускает его и гладит по загривку.***
Дэниел смахивает волосы с его загривка, после того как Арманд заново ложится ему на колени. Его большой палец гладит ямку у основания головы. — Мне не нравится, — Арманд мямлит. — Да, иногда так бывает, — говорит Дэниел не без сочувствия. Он стягивает его штаны и нижнее белье, и Арманд на секунду перестает дышать. Его ладонь горячая и тяжелая на обнаженных бедрах. Шок, целая кожа прикасается к коже со шрамами. Луи любил свои инструменты. Арманда потряхивает. Он сам не знает почему. — Мне правда не нравится. — Ты знаешь, где дверь. Арманд шмыгает носом. Кивает. — Ты же знаешь, что я тоже могу уйти в любой момент, — продолжает Дэниел, чья ладонь мнет его задницу, бедра. Арманд не может проглотить слюну. — Это мой дом. У тебя нет ключей. Тебе нечем крыть. Неожиданно он заносит руку. Удар кожи о кожу и теплое покалывание, которое шлепок оставляет за собой. Арманд шипит. Дэниел гладит место, которое только что ударил. Старые шрамы там. Арман прижимается ближе, будто пытаясь стать с ним одним целым. Дэниел гладит его по затылку, и, открыв рот, он шумно выдыхает носом. Тело под ним — как скала. — Ну и какой ты сделаешь из этого вывод?***
Однажды, незадолго до рассвета, когда они обнимаются и об этом заходит речь, он спрашивает у Луи, приходилось ли ему надевать новую пару обуви дома, чтобы её разносить. Это самое точное описание того, что произошло с ним на пути в Венецию, которое Арманд может придумать. И даже там нашелся кто-то, кто помыл его, прежде чем они высадились на берег. Седой моряк, слишком старый, чтобы чего-то хотеть. Одна секунда ужаса и смирения, когда он почувствовал его пальцы между ног, но на этом все. Морская вода и беспристрастная уборка, прямо как беспристрастные изнасилования до. Никакой грязи и крови, никаких соплей, размазанных по лицу, никакого пота и спермы. С тех пор чистота выглядит так.
