I had a wicked dream of leaving Tennessee

- здравствуйте, вы позвонили в дом семьи луцем, к сожалению сейчас мы не можем ответить на ваш звонок, поэтому, пожалуйста, оставьте сообщение. макс, звёздочка, подскажи, как это выключить? ой, хах, спа- в трубке раздаётся дребезжащий сигнал, призывающий начать сообщение, а макс не может выдавить из себя ни слова. если быть до конца честным, он сам не знает чего хотел от этого звонка - он не вернётся домой, точнее, вернётся, конечно же вернётся, но не сейчас, потом, через пару месяцев, год, два... потом. и всё же, с каждым новым месяцем, проведённом в денвере, ему всё сильнее хочется подать какой-то знак о себе, сказать хоть слово. он прекрасно знает что родители наверняка сходят с ума(а даже если и нет, ему безумно хочется так думать) - ищут по городу, возможно по округу, а то и по всему штату, кто знает насколько распространились отцовские связи, и поэтому - нельзя. по крайней мере не напрямую. - привет, мам, пап...- в горле пересыхает от одного только обращения. ставшее уже почти-инстинктом желание побега зудит под кожей хуже огня. бросить трубку - бежать, снова подальше от города, от старого места, от старых людей, лишь бы не нашли, лишь бы не вернули, и всё же макс соскребает размазанную по стенкам его души остатки смелости и продолжает.- простите, я-я должен был позвонить вам раньше, а не оставлять в неведении на такое долгое время... слова рассыпаются подобно карточному домику под дуновением ветра - их настолько много, что выхватить нужные банально не получается. жгучее желание бросить трубку потихоньку отпускает. он сейчас не в денвере, даже не рядом, это случайный городок в горах, это телефон-автомат общей линии, его не найдут даже если захотят, но даже так - страшно. соскребенные остатки смелости утекают сквозь пальцы, пока макс пытается до них дотянуться. в ладонях остаются только ни на что не годные крохи, и всё же он продолжает - скороговоркой, только бы не остановиться и не замолкнуть. - у меня всё хорошо сейчас. ну, по крайней мере пока что. я не уверен на самом деле, считается ли это хорошим. простите, мне так жаль, что я сбежал, но мне тогда казалось, что это единственный выход. если честно, мне всё ещё так кажется. я не вернусь, по крайней мере не сейчас, простите. мам, пап... я правда люблю вас.- фразы-слова-звуки застревают в горле, как раздробленные кости - выплюнуть больно, проглотить ещё больнее. от осознания того, сколько же времени он уже не разговаривал с родителями на душу волнами накатывает раздирающая сердце тоска. в голове смутно всплывают воспоминания о том, как мама целовала его в лоб, как отец помогал с учёбой,

как родители свято верили, что он станет инженером.

или технологом.

или конструктором.

или бог знает кем ещё.

че-ло-ве-ком.

за этим почти-мерзко поднимается ночь перед побегом - окостенелая ужасающая уверенность, что ему не позволят выбрать собственное будущее. у отца ведь уже есть проложенный для него путь: проверенный, стабильный, светлый, пра-виль-ный. мечты макса в этот путь не вписывались. первый билет на автобус, кажется до мемфиса, который он купил, ощущался тогда, в ту ночь, билетом в новое начало - свободное от родительских ожиданий, страха неприятия, пряток гитары и текстов в собственной комнате. - я не вру, про то что у меня всё в порядке, правда. я-я неплохо устроился, даже работу нашёл, представляете.- из горла непроизвольно вырывается задушенный всхлип.- а ещё у меня есть люди, которые меня поддерживают... вот, готовлюсь к поступлению, это уже второе, кажется. мне на самом деле так плохо было последние месяцы, я уже не знаю где я, но всё правда хорошо, я клянусь вам. мам, пап, я не знаю получится ли у меня в этот раз,- по щекам и подбородку начинают сыпаться слёзы, они падают на ладони, прогретый асфальт, старые кеды. макс оседает на землю, прижимая колени к груди, тщетно пытается вытереть влагу с лица.- но я вернусь, правда. простите меня, пожалуйста, я- в трубке резко раздаётся громкая раздражающая мелодия, уведомляющая о том, что купленное за четвертак время закончилось. пальцы ослабевают, роняя трубку куда-то на землю. эти же пальцы через мгновение с силой зарываются в волосы, голубые и каштановые пряди проходят сквозь них, закрывая лицо, уткнувшееся в сбитые колени. откуда-то из груди, разрывая её, поднимается сдавленный плач, постепенно переходящий в отчаянный вой. больно-больно-больно, максу кажется, он не может это вытерпеть никак. это поднимается вверх по груди, скручивается спиралью где-то в сердце, вырывается всхлипами и слезами, тут же глушится ладонями и остатками силы воли. звонок кажется ошибкой - его бы не нашли, его никто не догадается искать через два штата от дома, но те чувства и воспоминания, которые вскрыл этот односторонний разговор, ощущаются настолько тяжёлыми, что давят макса к земле одним лишь фактом своего существования. плечи под их тяжестью пригибает к земле, уши закладывает от поднявшегося давления - ни вдохнуть, ни выдохнуть, и на многие мили вокруг остаётся лишь он:

жалкий и одинокий.

он не слышит, как его кто-то зовёт, не чувствует, когда трясут за плечо - слёзы застилают глаза, а в ушах звенит, перекрывая всё вокруг. спираль в сердце ослабевает лишь со временем и только тогда он осознаёт себя. вокруг уже нет пустынной ночной дороги, нет телефона-автомата, нет удушающего летнего воздуха - его окружает только салон знакомой машины, мелкие принадлежности для музыкальных инструментов и случайно разбросанные вещи для кемпинга. из-за двери машины слышатся приглушённые голоса - когда макс открывает дверь он знает, кого увидит. - надо хотя бы ханне позвонить, она в таком получше нас разбирается,- фри настойчиво тычет в сторону телефона-автомата. назойливая мелодия уже закончилась, но трубка всё ещё висит на одном проводе, так и оставленная. - при всём моём уважении и любви к тебе, сейчас почти четыре утра, она тебе при всём желании не ответит, уже даже “соларум” закрылся,- стеф стоит напротив неё и тщетно пытается доказать несостоятельность идеи. и только сара, стоящая ближе всех к машине, замечает макса, тут же осаждая спорящих: - заткнулись бы вы оба. все трое поворачиваются к максу - начинают что-то говорить, спрашивать, но он не слышит. его окружают руки, лица, слова, смешиваясь в единое Нужное целое. все голоса, все звуки снова стекаются в один мерный гул, но теперь не тревожный, а спокойный. страх отпустил, спираль в сердце на время распрямилась, слёзы высохли. всё ещё - страшно и больно, но, пока эти шесть рук его обнимают и держат, он сможет пережить и страх и боль. в конце концов осталось совсем немного.