На мой счёт

Лёжа на носилках в карете скорой помощи, пытаясь дышать спокойно нормально через маску искусственной вентиляции лёгких, Саша начинает чувствовать что-то, кроме ужасной боли в сердце, которая начинала уже разрывать его тело, доходя до рёбер, доходя до крыльев... Пытался он, в который раз, пошевелить ими, чтобы, по привычке, накрыться мягкими белыми перьями с головой, чтобы темнота, в глазах его закрытых, всей своей красотой начала переливаться, постепенно заполняя собой яркий режущий постоянно взор свет – всегда так делал, когда страшно ему было, когда некомфортно [правда, в последнее время, никогда никто этого жеста не понимал – один лишь сильнее начинал возбуждаться, другой лишь сильнее начинал обижаться], только вот, всё равно, пытаясь почувствовать хоть малейшее дуновение ветра-воздуха, которое всегда ощущал выпирающими взлохмоченными пёрышками, он не чувствовал совершенно ничего, как, собственно, и привычной тяжести за спиной... Противный писк мониторинга раздаётся эхом в голове где-то глубоко, а лица, маячащих над ним врачей, совсем становятся, в какую-то секунду, неразличимыми, и Казьмин понимает, что для него эти люди – просто телесные пятна, которые туда-сюда бегали, чтобы поддерживалась его жизнь как можно дольше, и, почему-то, Саше хочется их благодарить. Возможно, потому, что любовь к людям из него не ушла, даже после того, что случилось. Не ушла любовь к нему... Александр пытается хоть что-то вспомнить светлое в собственной жизни, ещё до момента встречи с ним, до момента, когда он впервые в гости его пригласил, сказав, что здесь он может быть собой, ничего и никого не бояться, и тогда Казьмин, действительно, перестал его бояться, впервые показав ему своё обнажённое, бледное, худощавое тело и огромные белоснежные крылья... Тогда ночь их впервые стала по-настоящему жаркой: тогда движения его были слишком резкими и сильными, настолько сильными, что Саше приходилось дыхание задерживать, закусывая губы до крови, что потом начинала по подбородку его скатываться, принося неприятные ощущения и противный железный привкус на языке. Тогда впервые ему было ужасно больно оттого, как он держал его бёдра, как заставлял дышать его по-собачьи, и всё равно, у Казьмина, что вдыхать, что выдыхать получалось лишь горячий воздух, который беспощадно драл горло, горячий воздух, смешанный с чем-то вязким, липким и противным, смешанный со вкусом его прокуренных, воняющих алкоголем губ. Сколько раз бы Александр не просил его перестать пить хотя бы до встречи с ним – никак он не мог заставить себя переносить один лишь запах алкоголя, на который у него аллергия страшная была, – он, всё равно, продолжал постоянно встречать его в пьяном угаре, порой, даже, предлагая забрать его из дома на машине, уже будучи явно в нетрезвом состоянии, и каждый подобный раз Казьмину молить его приходилось остаться дома, говоря, что он сам приедет, потратив, как всегда, последние деньги только на него... Тогда ещё сильнее приходилось закрывать глаза на всё: на пьяный угар, на сильную хватку, на собственные вылетающие перья, на буйную фантазию... Тогда приходилось вести себя, действительно, как, преданная своему хозяину, собачка, позволяя ему, совершенно не влезая, садить себя грубо на колени, до появления, с течением времени, синяков на коленях и плечах, тогда приходилось терпеть, как крепко он сжимает подбородок, натягивая шею до боли на себя, порой поглаживая кожу, что переходит от уха к скулам, тогда приходилось заставлять самого себя задерживать дыхание на время, пока чужим рукам было позволено застёгивать на своей шее грубый чёрный ошейник с поводком, который после всегда закручивался на руку так сильно, пока отрезок его не останется максимально коротким, чтобы и суметь причинить Саше странный собачий кайф, в то же время, и едва не задушив его, приходилось заставлять себя не закрываться крыльями, приходилось позволять ему хвататься за самое их основание крепко, мешая, из-за этого, самому себе ещё больше нормально двигаться... А после, когда-то понял, что крылья для Казьмина – инструмент защиты, он перестал сдерживать собственные фантазии, а Александр, тихо скуля, молча наблюдал со стороны всегда за тем, как сначался, довольно быстрыми движениями, верёвкой крепко стягивались его запястья за спиной, а, после, такой же верёвкой, стягивались и крылья, сильно, до сжатия кровеносных артерий, что тут же начинали стучать страшно, но после, страстными поцелуями покрывалось тело ещё больше, ещё больше Саша позволял себе расслабляться, а значит, из-за этого же, в который раз, за всё благодаря его: за каждое прикосновение, за каждый мимолётный поцелуй, за все его идеи, за всю его нежность и микро-порции внимания, что удавалось Казьмину получить даже тогда, будучи совсем обездвиженным и, на самом деле, невероятно жалким, со стороны... Поэтому же, приходилось Саше целовать его с заложенным носом, со связанными руками и крыльями, мечтая лишь о том, чтобы поскорее он его отпустил, чтобы успеть снова вдохнуть побольше воздуха, чтобы снова, хотя бы ненадолго, полностью и беспрекословно отдасться ему... Приходилось целовать его, быть нежным ко всем его действиям, чтобы как можно скорее он разрешил хоть немного больше вдохнуть, чтобы хоть ненадолго от него отодвинуться, поудобнее устроившись на кровати и наконец заснув, приходилось глаза со стоном закатывать, запрокидывать голову назад, когда руки ползли от шеи на тело и ниже, ниже, ниже... Казьмин всегда после этого весь был покрыт поцелуями, наверное, именно поэтому после, на остаток ночи, Саша всегда разрешал ему привязать себя к своему краю кровати, чтобы навсегда оставаться рядом с ним... Всегда так засыпал под утро только, всегда просыпался разбитым, уставшим и одиноким, но, всегда, на удивление, свободным... Приходилось тихонько собирать вещи, приходилось искать его во всех комнатах и, каждый раз не находя никого, но, каждый раз, не находя ничего – даже малейшей записки с каким-то предупреждением, куда он делся, всегда благодаря его за проведённую ночь и свободное одинокое утро, уходить медленно и устало из его квартиры полностью убитым и страшно запутавшимся... Все эти картины быстрым вихрем в воспоминаниях сменяются, и в реальность Александр возвращается, лишь вдалеке заслышав электронный отсчёт собственного пульса... Значит, где-то в настоящем, он всё ещё жив... Саша с усилием приоткрывает глаза, наконец слыша голоса сосредоточенные очень чётко, наконец, Казьмин видит, как над ним руки-змеи колдуют, видит, как какая-то рука над ним держит длинный отрезок бинта, как другая – длинные острые ножницы... Третья рука – такая же бестелесная – начинает осторожно махать ему, подстраиваясь под привычный размах крыльев, под привычную их скорость, и Александр, размытым взором видя только неясное пятно, начинает медленно улыбаться, стараясь сильнее раскрыть глаза... – Ярик... Саша улыбается, и мониторы начинают пищать сильнее, чем он привлекает к себе большее внимание медсестёр. – Молодой человек, вы помните, как вам зовут? - голос этот слышится Казьмину в вакууме каком-то, он он различает всю его красоту и нежность, поэтому, прикрывая глаза, он старается кивнуть, чем вызывает ещё более сильное увеличение показателей и собственную головную боль, – Тише, не двигайтесь, пожалуйста, вам сейчас нельзя двигаться! Нельзя до операции, может, потом, спустя время, можно будет, но сейчас вы сделаете себе этим только хуже. Пожалуйста, слушайте мой голос и не перечьте моим указаниям. Я не хочу, чтобы вы потеряли свою жизнь! – Саша... - лепечет он, закрывая глаза, после чего его начинают тормошить за руку, и Казьмину снова приходится открыть их, пытаясь заставить себя сфокусироваться на серых расплывающихся пятнах. – Вы помните, что с вами случилось? – Я... Я не знаю... Он быстро моргает, пытаясь привыкнуть ко всему, что его окружало, почти не заметил, как под кожу ввели ему лекарство, как в вену на другой руке поставили капельцу, и Саша хмыкает тихо, а после закусывает губу специально болезненно для себя слишком. – Ангел мой... В быстром своём мигании успевает Казьмин увидеть очередные маленькие картинки-воспоминания, которые всегда терзали его, которые не давали ему покоя с тех самых пор, как только Ярослав узнал, что влюбился он в... Человека. – Саша, это неправильно. – Плевать я на это хотел. Они ссорились по пустякам, они переставали слышать друг друга. Казьмину всегда хотелось показаться Ярику взрослее и умнее, из-за чего тот всегда писховал страшно, но, к собственному раздражению и сожалению, Казьмин понимал, что в их тандеме Яролсав гораздо умнее. Он никогда не стремился в мир людей, надеясь узнать о них что-то, надеясь хоть кого-то из них узнать поближе, проникнуться их бытом и желаниями, хоть на миг окунуться во что-то порочное и неправильное, чтобы хоть раз почувствовать себя по-настоящему живым и прекрасным. Но изменять собственным желаниям и любви Саше не хотелось только из-за того, что все его установки совершенно неправильные. Из людского мира для себя взял фразу, что любовь всегда безгранична, и что ей ничто не подвластно, и он старался верить этой фразе безоговорочно, снова и снова вечерами пропадая в объятьях того, кого стал считать тем, кому можно доверить всего себя. Со временем встречи их стали для Александра настоящей пыткой. Он позволял себе слишком много, потому что, Казьмин просто заставлял себя молчать и улыбаться, кротко кивая на любую его идею и замашку. Вскоре, Сашка стал домой возвращаться с синяками и царапинами по весу телу, с, окровавленными вырванными до проплешен, перьями в собсвенных руках, едва стоящий на дрожащих ногах, съёживающийся от страха, холода и неприятных ощущений... Ярослав пытался ухаживать за ним как мог: постоянно обрабатывал аккуратно и педантично каждую рану в несколько этапов, всегда затягивал на самых глубоких ранах белые бинты, на которые Саша всегда в зеркало смотрел и пугался – слишком он перестал быть на себя похожим, слишком раненным и разбитым был он всегда... Только сейчас всё это делали чужие руки, явно везущие его в больницу на операцию. Александр прекрасно понимал, что в его состоянии он точно лишится своего последнего счастья, как и понимал то, что ничего не мог с этим сделать. Сам во всём был виноват, сам затеял всё это, а, значит, ему в одиночку придётся разгребать все последствия того ужаса, что с ним происходит, последствия того ужаса, из лап которого удалось вырвать его врачам, из того ужаса, на который сам себя обрёк, влюбившись в человека... Время для него текло слишком странно: ещё недавно он был самым счастливым существом на свете, которому ничего больше в собственной жизни не надо было, как уже он, за мгновения, стал тем, от кого эта самая жизнь почти отвернулась, стал тем, на кого было всем абсолютно наплевать. Дале тем докторам, что сейчас окружали его в машине, даже тем докторам, что будут оперировать его в больнице... Машина резко останавливается и, сковзь заложенные уши, Александр слышит, как его выкатывают на улицу, слышит вокруг себя шум, чувствует, как резко и быстро начинает трястись его койка, что поднималась по маленьким ступенькам в больницу и, сквозь светлые-светлые коридоры, которые больше напоминали Казьмину те самые белые тоннели, о которых все говорили, надеясь на то, что они, действительно, окажутся путём к, неизвестной никому, всегда новой, но такой старой и избитой станции метро... В очередной раз открыв и закрыв глаза, Казьмин замечает, как быстро везут его по белоснежному помещению, что всё отделано было плиткой какой-то ,и улыбается ещё шире, представляя, как прекрасно бы смотрелись его огромные крылья на этом фоне, понимая, что почти ничего от них у него и не осталось по его же собственной глупости... – Ярик... Саша снова старается звать Ярослава к себе из последних сил, надеясь, что тот услышит его зов, почувствует, как ему плохо, но вместо ответа друга он слышит лишь противный непрекращающийся писк, что замерял его пульс и, едва вновь закрывая глаза, надеясь потерять сознание снова, Саша слишком хорошо и ярко вспоминает, почти закончившийся, проведённый вместе с ним, последний день...