На мой счёт

Снова кошмарными страницами воспоминаний, страшные сны пролистываются ветром собственной паники и страха за Ярослава, который сейчас, как надеялся Саша, спал дома, но в одиночестве. Уже по привычке глаз он сомкнуть не может от мыслей собсвенных и, вскоре поняв, что никуда ему от них не деться, Казьмин заставляет себя встать. Заставляет поднять сначала голову с подушки, после, сесть на кровати, свесив ноги к холодному продуваемому полу... Встаёт он тоже медленно, чувствуя, как суставы в его коленях начинают хрустеть, он выгибается в спине осторожно, всё также надеясь услышать похожий хруст, что вставил бы на место затёкшие суставы. Что вставил бы на место остатки его былой роскоши... Остатки его крыльев... Которых больше не существовало. Которые никогда уже не будут восстановлены. Он старается пошевелить, по привычке, лопатками, надеясь, что почувствует он вновь то странное давящее напряжение Медленными шагами парень пытается добраться до окна, только стена чёрная и гладкая, в какой-то момент, совсем длинной и бесконечной начала ему казаться. Саша рукой вёл по идеально ровному холодному покрытию, пытаясь хоть что-то нащупать на нём, пытаясь угадать, где у стены находится выключатель или, хотя бы, плотно зашторенное, окно, – но под его пальцами не было абсолютно ничего нового. Странная бесконечная стена начала казаться Александру сюром и нереальностью. И шорох, что начал появляться и смущать его слух был очередным тому подтверждением. Саша руку от стены отрывает и, резко повернувшись в сторону, видит, как вдалеке раскрывается пара белоснежных крыльев - Иди же скорее ко мне, Саша... Казьмин заставляет себя проморгаться быстро, потереть сильно глаза, чтобы постараться издали рассмотреть этот ангельский образ – точно ли это был Ярослав, или же это был всего лишь сон?.. Снова шорох, но с другой стороны, сильнее заставляет повернуться Казьмина и онеметь – там, в темноте, виднелись ЕГО руки, там, в темноте, виднелась ЕГО улыбка, там, в темноте, был ОН. Внутри всё у Саши колом встаёт, он чувствует, как замирает его дыхание, он чувствует, как перестаёт биться его сердце. Он раскрывает объятия. Он зовёт к себе. Но Сашу что-то останавливает. Снова останавливает, хотя, знает он, что Ярик никогда ничего плохого ему не сделает. Но он не идёт. Лишь смотрит. Смотрит внимательно не моргая. Снова шорох, заставляющий Сашу повернуть голову. Снова приглядеться заставляет к тьме, в которой всё ярче вырисовывался образ... - Ты... Саша его помнит. Саша его знает. Думал, даже лучше Ярика, но... Нет. Он всё ещё его делает. Всё ещё к нему тянется. Как к человеку, как у порочному желанию, как у тому, кто полностью изменил его жизнь. Тянется к нему даже после лишений, кажется, тянется к нему прямо сейчас, идёт к нижнему прямо сейчас, даже не чувствуя этого... Его рука всё ближе, его улыбка всё ярче. Казьмин чувствует – ещё пара шагов – и он поймает её, поймает его, того, кто всегда так быстро пропадал и появлялся, того, кто изменил его, того, кого он любил. Он приближается, подходил ближе, в надежде, что это не его видения и галлюцинации предсмертные, надеется, что он всё также будет рядом даже после его потери крыльев, даже после того, как он стал совершенно не тем, кем был раньше, после того, как он стал так похож на него... Только, чем ближе он к нему подходил, тем громче в голове раздавался, как обычно, молящий голос Ярослава - Это не тот этаж... Саша отвлекается. Останавливается. Оборачивается. Ярик. Снова в сторону смотрит – он... Тот, из-за которого так быстро и глупо лишился крыльев собственных, снова оборачивается – Ярослав... Нежный, добрый, чуткий, понимающий Ярослав, который, скорее всего, примет его даже если увидит, что теперь у него нет крыльев, который примет его и простит, несмотря ни на что, несмотря на то, что бы он ему не наговорил, что бы между ними не произошло – Ярик, который всегда его поддержит и поймёт, примет и будет любить таким, какой он есть... Но он никогда не сможет дать ему того порочного бесчинства, которое Саша просто обожал, не сможет дать ему той любви, которая была ему нужна – тёмной и корыстной. Казьмин снова оборачивается. Чужая любовь, долги, маленький разрушенный мир – всё навалилось на Сашу страшным грузом, от которого уже и во всю жизнь его избавиться не получиться – только, дай Бог, со смертью, только, дай Бог, с божественным очищением. Казьмину кажется, что исповедь его спасёт. Казьмину кажется, что, оставшись в одиночестве, он спасёт, оградит Ярика от всего того, что создал и сломал он одним движением своих рук, кажется ему, что его спасение заключается в полной от него изоляции. «Пока я не рядом, его не тронут. Пока я не рядом, он в безопасности» Саша головой трясёт, убеждает себя, что Баярунаса здесь не было, быть не может, и странное наваждение с одной стороны пропадает. Но он не пропадает. Не пропадает тот, из-за кого всего лишился, тот, из-за кого всё началось. К нему Казьмину тянуться хотелось с большей силой, его Казьмин желал и, кажется, боготворил. Больше, чем Ярослава. По крайней мере тогда, когда крылья его ещё были главным в его жизни. И Саша к нему тянется. Тянется, зная, что он пропадёт, тянется, зная, что предаст. И Саша, всё равно, желает его, и Саша, всё равно, стремится к нему. И знает Александр, что он – не тот этаж, который так ему был нужен. Так кто ему важнее? Он головой снова вертит, замечая из-под чуть приоткрытых глаз, как и второе видение растворяется, оставляя его в полном одиночестве в темноте, и, наконец успокоившись, упав на колени, Казьмин сжимается в комок и закрывает глаза руками. «Теперь только одиночество. Теперь только спокойствие» Одному всегда легче, кажется, единственный вывод, который удалось сделать Саше. А, значит, он не вернётся. Не вернётся больше ни к кому. Никуда. Теперь каждая знакомая ему дверь – чужая. Теперь он точно не позволит никому приблизиться к Ярику, даже не встречаясь с ним. «Я не приду к нему. И он будет в безопасности. Про него не узнают. И он спасётся» Казьмин наконец выпрямляется. Кажется, даже привыкает к тому, что происходило, принимает это и отпускает. Утро наступает незаметно. Саша, с первыми лучами солнца выбегает из хостела, закутавшись в украденное одеяло, в собственную толстовку. Убегает, сам не понимая куда, но зная, что ни в одно из, раньше ему привычных, мест. В пустоту. Не приблизился больше ни к одной знакомой двери. Не приблизился больше ни к одной чужой. Чтобы не накликать беду. Чтобы больше не попасть в беду. Чтобы защитить Ярика, который был для него важнее всего на свете...