Ромашки

Каждое утро Пущин находил у своей двери скромный букет ромашек. Белые лепестки, жёлтые сердцевины — простые, но такие тёплые, как улыбка Данзаса, который оставлял их, прежде чем отправиться по своим делам. Ваня думал, что это шутка, мимолётная прихоть товарища, но букеты появлялись с упрямой регулярностью — даже в дождь, даже в те дни, когда они ссорились.   Лето было щедрым на солнечные дни, и они проводили их вместе: долгие прогулки вдоль Невы, когда Данзас, забыв о военной выправке, смеялся, запрокинув голову, а Пущин подбирал для него самые смешные истории из лицейской жизни. Они сидели под старыми дубами в Царскосельском парке, и Константин, обычно такой сдержанный, рассказывал о детстве — о том, как убегал в лес, чтобы читать запрещённые стихи, и как однажды чуть не утонул, пытаясь переплыть озеро, потому что поспорил с братом.   — А ты бы смог за меня заступиться, если бы я тогда потонул? — шутил Данзас, и Пущин отвечал с напускной серьёзностью:   — Нет, я бы просто написал эпитафию. В стихах. Очень плохих.   И смех их звенел, пока август не начал ронять первые жёлтые листья в воду.   — — Завтра я уезжаю, — сказал однажды Константин, глядя, как закат красит воду в золото и багрянец.   Пущин молчал. Он знал, что служба разведёт их по разным городам, но всё равно не хотел верить. В голове крутились глупые, отчаянные мысли — попросить его остаться, предложить бежать куда-нибудь, где нет ни военных назначений, ни обязанностей. Но он лишь сжал пальцы на рукояти трости и кивнул.   — Ты будешь мне писать? — спросил наконец, и голос его прозвучал хриплее, чем он ожидал.   Данзас улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой Иван готов был просыпаться раньше рассвета.   — Каждый день. И когда-нибудь я снова оставлю ромашки у твоей двери.   Войны, расстояния, годы ждали их впереди, но в тот вечер, под последним летним звёздным небом, они дали друг другу слово — встретиться снова.   На следующее утро у двери Ивана снова лежали ромашки. На этот раз — с письмом.   Конверт был чуть помят, будто его долго держали в руках, прежде чем положить. Внутри — всего несколько строк, написанных твёрдым, но торопливым почерком:   «Если эти цветы завянут до моего возвращения — не беда. Я привезу новые. А если и они завянут — сорву ещё. Потому что нет в мире дороги, которая не привела бы меня обратно к твоему порогу». Иван рассмеялся, потом вдруг провёл рукой по глазам, прижав письмо к груди. Где-то за окном гремели колёса почтовой кареты, увозящей Данзаса, но он уже знал — это не конец.   Это было обещание.