Ecchymose

То, что начиналось под невинным предлогом обмена энергией, кажется, совсем утратило свой изначальный смысл. Отдавал Виктор больше, чем получал. Но его самого это мало волновало. Члены его коммуны открыли Виктору доступ в свое сознание — к мыслям, воспоминаниям, потаенным желаниям — давая возможность смотреть на мир их глазами, говорить и думать через них, подчинять своей воле. Виктор же дал им полный, ничем не ограниченный доступ к своему телу. Единственный акт альтруизма, на который он все еще был способен. Поток сигналов, поступающих от тела в мозг, был бесконечным, утомительным, безжалостно интенсивным. Виктор вскоре обнаружил, что с трудом удерживается в реальности и все чаще проваливается в свои мысли, мало интересуясь происходившим с тем, внешним Виктором — или Вестником, как называли его последователи. Если все части его тела были искусственно заменены, оставалось ли оно по-прежнему его телом? Мог ли Виктор по-настоящему чувствовать то, что с ним происходило — или уподобился пассажиру, безучастно наблюдающему за проплывающим мимо пейзажем в окне поезда? Свойственные людям физические ощущения, вроде голода или жажды, для него уже давно поблекли и отошли на второй план. Так почему должно было иметь значение все остальное? Если бы кто-то из этих людей захотел оторвать от него кусок, Виктор позволил бы и это. Он всегда имел склонность разбирать себя на составляющие, отделяя функциональное от дисфункционального, полезное от бесполезного, здоровое от больного. Целостность его тела перестала волновать Виктора с тех пор, как в его позвоночник ввинтились металлические скобы, а вокруг ноги защелкнулся железный капкан ортеза. Тогда он думал, что было бы гораздо лучше, если бы вместо того, чтобы пожизненно обслуживать неисправные части своего тела, он мог заменить их новыми. К своему прежнему телу он относился с плохо скрываемым раздражением, как уставший родитель к капризному ребенку, а эта, более совершенная оболочка вскоре стала ему безразлична. В его отношении к тому, что он делал — вернее, к тому, что он разрешал делать с собой — сквозила какая-то неестественная решимость. Но что скрывалось под ней? Возможно, его все еще мучило чувство вины. Он часто шел на необдуманные риски — хроническая боль притупляла чувство опасности. Но он никогда не задумывался над тем, что из-за его безрассудных выборов мог пострадать кто-то еще. Что подруга его детства, всегда смотревшая на него так открыто и доверчиво, однажды падет случайной жертвой его опрометчивости, и его жизнь перевернется с ног на голову. Возможно, ему больше не нужно было ничего для себя. Когда-то Виктор считал, что изменит мир к лучшему, что его имя войдет в историю — еще до того, как эти мысли начали отдавать горечью во рту. Сейчас ему хотелось разве что отдать себя другим и хоть так принести пользу. Виктор верил, что члены коммуны действительно его любили. Благоговение становилось восторгом, а восторг становился страстью. Экстаз, рождаемый соединением их тел, не был наигранным. Он чувствовал, как сильно они нуждались в его внимании, в его заботе, в его прикосновениях, и не мог отказать никому. Разве одиночество не являлось корнем всех человеческих несчастий? Разве всё, абсолютно всё, что делали, чем жили и о чем мечтали люди, не сводилось к единственному, главному желанию преодолеть разделяющие их границы и хотя бы на миг ощутить тепло единения с кем-то другим, замерев в блаженной неподвижности гомеостаза? Разве можно было винить их за то, как отчаянно они тянулись к разгадке древней, опасной, манящей к себе тайны, что мерно пульсировала у него под ребрами? Когда чьи-то руки удерживали его за волосы, он размышлял о том, как часто люди ставили между собой барьеры, движимые страхом и предрассудками. Когда его колени разъезжались от напряжения, и его талию с силой сжимали, не давая упасть, он вспоминал о том, как и сам провел слишком много лет своей жизни за собственноручно воздвигнутой гранитной стеной недоверия, за которую не удавалось проникнуть практически никому. Когда его внутренности до отказа наполнялись горячей, тягучей жидкостью, он понимал, что позволять любить себя было проще, чем любить самому — даже если эта любовь на поверку оказывалась лишь похотью. Всё, что однажды было дорого Виктору, рассыпалось прахом в его руках. Сначала Рио. Затем Скай. А сейчас и то, хрупкое, между ним и Джейсом. Возможно, Виктор пытался заполнить зияющую пустоту, образовавшуюся внутри, когда он осознал, что навсегда утратил Джейса. Жадные и нетерпеливые руки рыскали по его телу, стискивали горло, заставляя вздрагивать и заходиться кашлем, надавливая с такой силой, что у обычного человека под кожей расцвела бы целая россыпь лиловых отметин. Выпростав руку из-под накидки, Виктор незаметно освобождал запястье из чужой хватки и разжимал пальцы, открывая лежащую на ладони шестеренку. Ту самую, уже изъеденную временем, опаленную опасной и завораживающей энергией новорожденного чуда. Виктор легко прикасался к шестеренке губами, улавливая знакомый металлический запах, и представлял, что все руки на его теле были руками Джейса. Его руки никогда не причиняли Виктору вреда, они были мягкими и ласковыми, их прикосновения — успокаивающими, невесомыми, оставляющими за собой лишь шлейф тепла и приятное покалывание в груди. Они пахли кузницей, расплавленным металлом, потом и копотью. Они бережно поддерживали его за талию, ободряюще обнимали за плечи, невзначай опускались между лопаток, скользили вниз вдоль позвоночника, поспешно подхватывали под локоть, стоило ему оступиться, рассеянно поглаживали через одежду, вычерчивая узоры, понятные лишь им самим. Пальцы Виктора сжимали синее покрывало, которое Джейс однажды накинул на его плечи, укрывая от холода. Защищая. На самом деле Джейс не хотел его убивать. Виктор успел прочитать это в его глазах за миг до того, как луч сконцентрированной энергии вырвался из молота Джейса и пронзил его грудь. Если бы Джейс действительно хотел убить его, разве он не довел бы дело до конца? Дыра в его сердце ощущалась настоящей — ее края болезненно ныли по ночам, заставляя Виктора судорожно хватать ртом густой, неподвижный воздух, пока перед глазами дрожало марево черных мушек. Было больно. Ему казалось, что он умирает. И все же он не умер. Удар Джейса пришелся выше, в правое плечо, повредив мышцы и связки, но не задев жизненно важных органов, и тело Виктора вскоре восстановилось, напоминая о той злополучной встрече лишь чувством онемения в правой руке и тихим шелестом обнажившихся из-под рассеченной кожи шестеренок. Но боль никуда не исчезла, мстительным фантомом поселившись в его костях, так глубоко, что вырвать ее с корнем не представлялось возможным. Тогда, уже проваливаясь в темноту, Виктор бросил ему в спину последний, отчаянный, полный неверия взгляд. Джейс ушел, перекинув молот через плечо, тяжело волоча больную ногу и оставив в его душе болезненный, незаживающий отпечаток. Должно быть, он уже вернулся в Пилтовер, должно быть, о нем уже позаботились местные доктора, должно быть, он снова обрел утешение в объятиях ослепительной Мел Медарды. Виктор сделал глубокий вдох, чувствуя, как его со всех сторон обступает запах человеческой кожи, волос и пота, и ощутил себя невыносимо одиноким. Он закрыл глаза, позволив себе мысленно перенестись в теперь уже далекую, недостижимую реальность, где посередине его груди не было зияющего провала, где его сердце неустанно качало по телу настоящую, теплую кровь, и где ждал его, улыбаясь, — Джейс.