Пустые дни

      Из вечера в вечер всё повторяется. Снова мрачная деревянная лестница, ведущая вниз, в неизбежность, снова тихая джазовая мелодия заполняет пространство вокруг, доносясь из старого автомата. Они вновь за барной стойкой, перекидываются словами об уходящем дне. Неохотно шевелящийся от снований людей воздух пропитан парами алкоголя, сигарет и уличной сырости. Раздаётся тихий звон стукающихся стеклянных стаканов и бутылок, которые лениво переставлял седой бармен, который за долгие годы, проведённые здесь, уже словно слился с интерьером, стал неотъемлемой его частью.       Узкое помещение без окон, залитое густым жёлтым светом, сейчас как никогда сильно напоминало подземное убежище какого-то зверя: тёплое, уютное, скрытое от посторонних глаз и сезонного холода, оно укрывает не только от непогоды, но и от суеты, дел, работы, формальностей. То, от чего хочется бежать ежедневно, не проникает сюда и, пожалуй, только сюда. И даже редкие посетители, маячащие вокруг и издающие монотонный, тихий гул, словно большой, единый организм, ничуть не нарушают эту атмосферу, они все здесь по одной и той же причине, с единым желанием скрыться от наружного мира, они свои.       Дазай лежал на стойке, сложив на ней руки и уложив сверху голову, расслабленно повёрнутую к его компаньону. Мягкий запах дерева и лака смешивался с ароматом недопитого виски из стоящего рядом стакана, бог знает, какого по счёту.       Осаму, прищурившись и расплывшись в лёгкой улыбке, уже какое-то время молча слушал Одасаку, что явно соображал и управлял собой сейчас куда лучше него. Глаза слипались, общая сонливость складывалась с опьянением, и вот уже рассказ Оды о его сегодняшней „дружеской“ встрече с посредником, закончившейся стрельбой, превращается в сущую неразбериху из слов в голове юного дарования исполнительного комитета мафии. Впрочем, от того было даже интереснее, тем более, что в последние дни Осаму и в трезвом состоянии всё чаще проваливается куда-то в свои мысли вместо того, чтобы вслушиваться в слова друга.       Незаметно для самого Дазая, каждый раз, как Ода рассказывал о чём-то своим спокойным, ровным, таким тёплым голосом, его сознание удивительным образом как-то по-особенному расслаблялось, растекалось, не задерживая в голове ни мыслей, ни тревог, ни чего бы то ни было ещё. Безмятежность, даже некую безопасность излучал его голос и обволакивал беспокойный, вечно напряжённый и сосредоточенный разум. Всё это, пожалуй, можно было бы по легкомыслию спутать с опьянением от алкоголя или усталостью, сонливостью после тяжёлого рабочего дня... они, конечно, были важной частью этого послерабочего ритуала, но как не игнорируй мысли об этом, всё равно главной причиной такого чудесного состояния всё-таки является именно компания Оды. Так что Осаму бросил противиться и с удовольствием сдался перед своей слабостью. В конце концов, он же может доверять Одасаку? С ним не нужно оставаться начеку, что-то скрывать, бояться; с ним не работают его трюки и уловки, он не ведётся на его маленькие спектакли. С таким человеком рядом просто грех не отдохнуть как следует.       Щурясь от надоедливых лучей ламп, Дазай со всё большим удовольствием в захмелевшем взгляде скользил по лицу Оды, его полуразвёрнутому корпусу. Одна из его рук расслабленно лежала на столе, а другая сжимала полупустой стакан с виски и равномерно покачивала его, как-то трагично позвякивая льдом о стеклянные стенки. Голова задумчиво наклонена на бок, лицо выражает такое же спокойствие, каким не так давно заразился и сам Осаму. Через простодушную небрежность, которой была пропитана вся фигура человека напротив, начиная с не застёгнутых верхних пуговиц рубашки и заканчивая взъерошенными, отросшими до середины ушей волосами, всё же пробивались нотки отточенной строгости и мужества, часто несвойственные людям его возраста. Для Дазая всегда оставалось некой загадкой, как Сакуноске удавалось одновременно сохранить в живом взгляде светлых глаз искреннюю теплоту и заботу об окружающем мире и холодную суровость, серьёзность, присущую людям, повидавшим жизнь. Хотя, Ода действительно относился к этому типу людей.       Порой случайно брошенные им фразы и факты о его прошлом словно раскрывали в голове Осаму очередной толстый том его биографии, изобилующей самыми разными противоречивыми историями и уроками. Это были потрясающие воображение моменты для него, когда он по крупицам собирал картину более полноценного представления об этом чудесном человеке, таком неприметном в толпе.       – Дазай, – тут его голос прозвучал неожиданно громче обычного, и Осаму вдруг понял, что последние минут пять Ода уже ничего не говорил, молча глядя на него.       – А? – он едва вздрогнул, сфокусировав замыленный взгляд и с большим вниманием уставился на товарища.       Тот вздохнул, невесомым движением поставив стакан с напитком на стойку и отвёл взгляд куда-то в сторону.       – Ты снова меня не слушал, – совсем без каких-либо явных эмоций наконец ответил он.       – Неправда! Наоборот, я очень глубоко погрузился мыслями в твой рассказ. Ты и правда очень интересно говоришь обо всём этом, мне даже невольно вспомнилось кое-что из моих последних заданий... – Дазай с усилием приподнялся, конечности то ли онемели, то ли оказались скованы опьянением, то ли его больно уж разморило в этот раз. – И ты знаешь, я всегда внимательно слушаю тебя.       Он расплылся в улыбке. В искренней, мягкой улыбке, без примеси гримасничества или притворства, так, как он улыбался мало кому. Теперь Дазай ощутил, как тяжело слова вываливались из его рта, и это даже показалось почему-то забавным. Осаму поставил руки на пояс и запрокинул голову, покачиваясь на поскрипывающем стуле.       – Знаю. Просто в последнее время ты более, чем обычно, какой-то рассеянный, – только и произнёс Одасаку, сделав глоток и осушив стакан.       Осаму изумлённо проморгался и после недолгого молчания засмеялся, зажмурившись от удовольствия. Кажется, какой же обычный человек сидит сейчас перед тобой, ни на что не обращает внимания, ко всему снисходителен. Но это только иллюзия, на самом же деле он подмечает всё получше некоторых, кто имел дела с Дазаем годами и так и не смог научиться видеть перемены в его настроение. От этого внутри растеклась новая волна какого-то неясного тепла. Дазай обеими руками обхватил сиденье стула и слегка наклонился вперёд, улыбаясь.       – Кажется, я просто захмелел, – хихикнул он.       Ода пожал плечами. Он никогда не будет спорить или убеждать в чём-то, даже если сам уверен в своей правоте. Но почему? Из уважения ли к мнению собеседника или из полного безразличия к нему – кто его знает. Оба варианта были вполне удовлетворительны. Можно было часами разглагольствовать о полной чепухе с самым серьёзным видом, и под конец Одасаку только и сделал бы, что учтиво кивнул и продолжил думать о своём, а потом заговорил о чём-нибудь попроще. Это было приятно, по-своему забавно и невероятно расслабляюще. Всегда хотелось растянуть такие вечера на подольше, задержаться в баре до самого его закрытия, а лучше, чтобы бар не закрывался вовсе.       – Кажется, пора идти, – печально произнёс вдруг Ода, глядя куда-то в сторону, и поставил стакан на стол, лениво разминая плечи.       Дазая передёрнуло. Его лицо помрачнело, хотя его выражение почти не изменилось.       – Уже? Может, ещё немного побудем здесь, куда торопиться? – быстро проговорил он, подперев рукой подбородок.       – Время близится к полуночи, они скоро закрываются. Мы и так остались тут на лишние полтора часа, – зевнув, ответил Ода, поднимаясь со своего места и лениво натягивая пальто.       Осаму в ответ только опустил взгляд и встал следом за ним, неохотно направившись к лестнице. Расходиться всегда не хотелось, каждый вечер. Что-то в этом месте затягивало и не желало отпускать тебя наружу, но в этот раз это особенно остро ощущалось.       С трудом переставляя ноги и молча поднимаясь к выходу, Осаму сквозь нахлынувшие вдруг мысли уловил монотонный шум снаружи. На улице лил дождь. Прохладный липкий воздух облеплял кожу и лёгкие при дыхании. Мрачная улочка была словно размыта ливнем, и краски мерцающих вывесок отражались в перетекающих по тротуару ручьях. Чернота ночи уже опустилась на город, но всё вокруг словно блёкло подсвечивалось грозовой дымкой, отражающей неоновый свет.       В глазах рябило и плыло, от сырости стало очень противно, и Дазай, поморщившись, сунул руки в карманы. Пару мгновений они молча стояли под навесом: Ода, вглядываясь в потемневшее небо, Дазай – зажмурившись и припав спиной к холодной каменной стене, но тут в сознании Осаму пронеслось что-то обнадёживающее.       – У меня... С собой зонт, – почему-то запнувшись на полуслове протянул он, пошатнувшись, подойдя почти вплотную к плечу Одасаку. – Не возражаешь, если я тебя провожу?       Он поднял усталый, затуманенный взгляд на друга, и тот без возражений качнул головой. Дазай одним движением руки раскрывает довольно большой чёрный зонт, под которым комфортно умещаются двое. Ода спокойно перехватывает ручку зонта, мягко забирая его у Дазая и поднимая зонт выше, под свой рост. Осаму тихо фыркает, но не сопротивляется. Первые шаги по мокрой брусчатке даются тяжело, они всегда покидают этот бар нехотя, но сегодня с особенным трудом, лениво передвигая обмякшие, от ранее выпитого алкоголя, конечности. Дожди, как всегда холодные, в Йокогаме были нормой, к которой жители города относились по-разному. Хмуря брови, Дазай пытается перепрыгнуть надоедливо большую лужу, но резко оступается и создаёт небольшой всплеск грязной воды, которая пачкает штанину Оды, на что тот лишь недовольно цокнул языком, но ничего не сказал, снова уходя мыслями куда-то совсем далеко отсюда и одним движением перешагивая это незначительное для него препятствие.       Ода считает дождь чем-то уютным, размышляя о том, идёт ли сейчас где-то тёплый дождь. Может быть там, где их самих нет? А ведь красивая мысль, стоит добавить в роман, наверное. Можно описать, с каким нежным и мелодичным треском капли встречаются с поверхностью зонта над головой героя. Или написать о том, как ночной город пестрит огнями фонарей, порой таких ярких, что звёзд и не видно вовсе. Взгляд невольно цепляется за чёрные очертания города в зеленоватой дымке и брызгах дождевой воды, за силуэты густо торчащих деревьев с шумящей под тяжестью капель листвой. Да, всё это можно запечатлеть на страницах.       Одасаку тихо хмыкает своим прозаичным мыслям, и на его щетинистом лице расплывается едва заметная мечтательная улыбка. Дазай удивлённо поворачивается на источник звука, в отличие от товарища совсем не радостный тому, что приходится мочить ноги в грязи и промерзать, даже будучи в плаще.       Осаму непонимающе вглядывается в лицо улыбающегося друга. Что могло его развеселить, неужели ему так нравится идти по колено в грязи и мёрзнуть? Это же мерзость какая-то, а не погода.       Он фыркнул, тряхнув головой от дождевой капли, упавшей ему на нос, высунувшийся из-под зонта. Действительно отвратительная погода. Но как бы сильно она ему не нравилась, домой всё так же не хотелось. И как бы он ни был хмур, ему всё равно хотелось бы растянуть данный момент тишины и некого умиротворения, что свойственно, когда Сакуноске находится рядом. Когда Ода с ним, надоедливые мысли ненадолго затихают, и это было, пожалуй, дороже всего на свете.       Дазаю не хочется идти в своё подобие дома, засыпать в одиночестве, допоздна терзаясь повторяющимися мыслями, которые постоянно забивают его юную голову. Осаму не хочется завтра на работу, Осаму не хочет завтра просыпаться вовсе. Было бы здорово потерять пульс прямо здесь, растекаясь по мокрому бетону, чтобы больше не было ни шума, ни надоедливой скуки, которые неизменно есть в каждой вещи на этом проклятом свете. Даже какое-то досадное раздражение разгорается внутри за то, как холоден, тосклив и неинтересен мир и за то, сколько сил, тем не менее, на всё это уходит. И вот снова круговорот рутинной пошлости накрывает с головой так, что не видно и дороги впереди.       Они неспеша заворачивают за угол, выходя на мостовую. Вокруг ни души, лишь шум быстро проезжающих машин по правую сторону от них и отчётливые звуки их собственных шагов нарушают вечернюю тишину. Ода всё ещё улыбается своим мыслям, Дазай снова искоса поглядывает на него с любопытством.       – Что смешного? – бормочет он, сложа руки на груди.       Сакуноске выходит из своего транса, стирая улыбку с лица, и качает головой, продолжая шагать так спешно, что Дазаю приходится напрягаться, дабы догнать друга и идти с ним в ногу.       – Да так, я подумал добавить сцену в роман, – Ода тихо откашливается в свободную руку. Сигареты и недельные дожди не идут на пользу его лёгким. – Что-то о том, как главного героя не ждут дома, но где-то ведь точно ждут.       – Глупость какая...       – А ты бы лучше написал? – Ода добродушно усмехается, опуская глаза на Дазая, что задрал нос и даже выпрямился в спине.       Дазай на минуту задумался.       – Наверное, нет. Но то, что его где-то ждут, ещё не значит, что ждут с хорошими намерениями. Так что это несильно обнадёживает, и это глупо.       Вспышка света. Ода приостанавливается, увидев то, как машина, светя фарами прямо в глаза, промчится по огромной луже, обрызгав Дазая грязью с головы до ног, пока он идёт по обочине. Одасаку мгновенно прикрывает зонтом лицо высокомерного мальчишки, чтобы он не умылся грязью, но позволяет дождевой воде обрызгать его плащик и брюки. Получил то, что заслужил.       Пока Осаму пыхтит от недовольства, Ода улыбается уголками губ, продолжая свой путь домой, до которого осталось совсем немного. Пара фасадов очень знакомых домов, без конца текущая вода из дождевых труб и его крыльцо.       Они оба смотрят на эти ступеньки, по которым сейчас стекает грязная вода, а раньше, по ощущениям будто совсем давно, по ним стекала кровь раненного Дазая, который приполз на это крыльцо, оставив Одасаку выбор: спихнуть тело ногой на тротуар или позаботиться о незнакомце. Что ж, кажется, все жизненные выборы Оды вели его именно к этому моменту, и теперь они неловко стоят у крыльца под зонтом, смотря друг на друга.       – Ну, вот и мой дом... – Ода поднимает голову вверх, разглядывая чёрное облачное небо, располосованное линиями электропередач. Дазай неопределённо качает головой, увидев своё отражение в мутной грязной луже, и молчаливо поджал губы.       Устало вздохнув и вложив зонт в тонкие руки Дазая, Ода слегка улыбнулся, сделав шаг, выходя из-под зонта.       — Ну, бывай, — проговорил он, собираясь вбежать на крыльцо и роясь в карманах в поисках ключей, как вдруг почувствовал руку Дазая, несмело сжимающего рукав его пальто.       Одасаку взглянул на него из-под красной чёлки, Дазай стоял, не поднимая на него головы, сжав губы. Опомнившись, он медленно отпустил его, неловко убрав руку, по-прежнему не говоря ни слова.       Немного помолчав, Ода неопределённо пожал плечами и, наклонив голову набок, низким, ровным тоном спросил:       — Ко мне хочешь?       — Было бы неплохо...– пробормотал Дазай, отведя взгляд. Несмотря на то, что больше он ничего не сказал, в его глазах блеснул огонёк удовольствия.       С быстрым кивком и неразборчивым ворчанием вроде „так бы сразу и сказал“, Одасаку поднимается по невысокой лестнице под навес крыльца и крутит в руках связку ключей с брелоком, который ему явно подарили его приёмные дочки, кажется, Кацуми и Сакура. Дазай догадался об этом, лишь мельком взглянув на эти розовые бусины и пластиковое сердечко, которое болталось из стороны в сторону.       Сакуноске спокойно заходит к себе в апартаменты, на ходу снимая туфли и направляясь к чайнику, который был единственной надеждой согреться в такой мокро-холодный день, с учётом того, что батареи не работали.       Дазай собирается шагнуть дальше по коридору не удосужившись стянуть с себя обувь, за что получает строгий взгляд друга, обернувшегося на него через плечо. Очень нехотя, но Осаму всё же удосуживается стянуть с ног промокшие в грязных лужах ботинки, небрежно кинув их в угол.       Дазай осматривает знакомую кухню, слегка морщась от тёплого света. Да, давненько его тут не было, хотя в памяти всё ещё свежи воспоминания о том, как он недолго прожил в квартире Оды, умирая со скуки в четырёх стенах.       Пока чайник со свистом мирно греется на плите, хозяин дома оставляет мальчишку в одиночестве, поручив:       — Сделаешь нам чай, ладно? Всё нужное есть в верхнем левом ящике, я пока переоденусь.       Сакуноске уходит в соседнюю комнату, прикрыв за собой дверь и шумно шурша одеждой. Через несколько минут его голос с ноткой какой-то неловкости доносится через стену:       — Кстати, нам придётся спать на одной кровати. Дазай оживился, откинувшись локтями на стол, подпирая тяжёлую голову ладонями и задумчиво спрашивая: – А что случилось с диваном? – Да он старый был, я и выкинул... – Ода сделал небольшую паузу, негромко проговорив, – Не ждал гостей.       Дазай как-то грустно усмехнулся, быстро взглянув в сторону спальни, где переодевался Сакуноске. На мгновение он замер, задумавшись над тем, стоит ли что-то говорить в ответ, но тут позади раздался оглушающий свист. Осаму быстро отвлёкся от мыслей, принявшись доставать кружки и разливать по ним крепкий чай. Пар от кипятка ласково согревал кожу в прохладном помещении, но вместо удовольствия и насыщения это ощущение лишь усиливало голод, жаждущий тепла. Дазай поморщился, глядя в пол, и поставил полные чашки на пустой обеденный стол. Ещё раз взглянув на дверь спальни и сжав губы, он подхватил одну из кружек и, не думая, быстро вышел на балкон, хлопнув старой дверью.       С краёв навеса с унылым звоном скатывались потоки воды, дождь, не прекращая, барабанил по крыше, и весь ночной город неподвижно стоял панорамой в отвратительном влажном блеске. Осаму облокотился о тонкие металлические перила, и холодный ветер коснулся его оголённых локтей. Только ладони грела чашка с чаем, который Дазай лениво отпивал небольшими глотками, до боли обжигая язык и губы, оставляя на них горечь.       Так бессмысленно и противно всё это, весь этот цикл. Изо дня в день. Одни и те же мысли, одни и те же слова, всё одно и то же. И негде спрятаться от этого, ведь нет места, где можно спрятаться от самого себя. Он изрядно устал от этого. Когда мысли разрывают голову на части, не давая покоя даже во сне. Да и какие мысли? О бесполезной, глупой человеческой потребности, о том, чтобы стало теплее. Сегодня ему повезло хоть чуточку скрасить вечер, разнообразив его компанией Оды, но уже завтра всё вернётся к привычному порядку вещей. Уже завтра всё это закончится, и больше не напомнит о себе никогда. Вот бы завтра не наступило, вот бы этот миг длился целую вечность. Это всё, о чём он может просить сейчас.       Никакого шума, даже гул в голове стал чем-то неважным, фоновым, потому что через дверь от него сейчас находится живой человек. Живой, не то, что он – у него есть цели, мечты, желания, есть то, чем он живёт. И его свет, кажется, немного согревает и Осаму, даже на таком расстоянии. Вдруг позади послышались шаги и скрип двери. Ода устало облокотился о перила по правую руку от Дазая, так же держа чашку с напитком. Его скучающий взгляд быстро окинул пейзаж и обратился к Осаму, который так и застыл, безмятежно вглядываясь в силуэты зданий.       Он уже хотел было что-то спросить, как Дазай сам заговорил первым:       – Ты когда-нибудь думал о том, может ли человек умереть от рутины, пресыщения жизнью?       Его голос звучал ровно и совершенно буднично, будто он спросил, который сейчас час. Ода удивлённо хмыкнул и перевёл взгляд обратно на город.       – Нет... А разве может? – после недолгого молчания произнёс он.       – Ну разумеется. От всего в мире можно умереть. А в нашем мире от оков скуки умереть проще всего, – равнодушно ответил Дазай.       Одасаку замолчал. Разговоры с Осаму всегда приходили к бредовой философии смерти, но Ода всегда удивительно просто выбирался оттуда, даже не обращая на это внимания. Это одновременно нравилось Дазаю и раздражало его.       – Ты прав, – вновь заговорил Сакуноске. – Но каждый человек всё равно находит, чем развлечь себя в этой жизни. В конце концов, всё только в наших руках, и эти „оковы“, как ты говоришь, можно разорвать, если искать в каждом дне что-то хорошее для себя.       Он почувствовал на себе пронзительный взгляд, в котором что-то словно загорелось. Никто ничего не говорил, но странное напряжение ощутил Ода от этого взгляда.       – А что, если единственное, что меня радует, становится новым бременем, потому что с каждым разом хочется всё больше и больше, и только это занимает разум? – с несвойственным ему волнением вдруг произнёс Дазай на одном дыхании.       Одасаку развернулся к нему. Он стоял совсем близко, почти поравнявшись с ним, с какой-то необъяснимой строгостью и собранностью глядя ему прямо в глаза. Ода непонимающе наклонил голову, устало взглянув на эту картину сверху вниз. Что он имеет в виду, и что на это ответить?       Но не прошло и пары мгновений, как Дазай резко подался вперёд, обхватив кончиками пальцев щетинистый подбородок Оды, и припал к его губам. Холодок пробил его тело, и Одасаку вздрогнул, машинально схватив его за руки и заставив отстраниться. Тот, не моргая, пялился на него широко распахнутыми глазами, всё ещё горящими чувством, которого прежде в них никогда не было, но очень быстро его сменил неопределённый ужас.       – Прости, – сухо отрезал Осаму, едва шевеля губами и, не дождавшись ответа ошарашенного друга, вырвался из его хватки, быстро выйдя с балкона.       Опомнившись, Ода последовал за ним и застал его уже направляющимся в сторону входной двери, но инстинктивно одёрнул его за плечо, остановив. Дазай обернулся, искоса взглянув на него. Его глаза совершенно ничего не выражали.       – Всё в порядке, – вполголоса проговорил Ода, – Но... Ещё не время.       Не говоря ни слова, Одасаку многозначительно кивнув в сторону комнаты, по-прежнему не убирая крепкую руку с чужого плеча, и с минуту простояв в тишине, Осаму наконец вернулся, направившись в спальню.       Ода отгородился от остальной квартиры, закрыв за собой дверь в ванную комнату и оставшись один на один с собой в мрачных четырёх стенах из холодной плитки. Из зеркала на него глазел подуставший щетинистый молодой мужчина. «Тц, лампочка перегорела, второй день подряд забываю поменять,» – бессознательно пронеслось в мыслях.       Шумно вздыхая, Сакуноске принялся расстёгивать пуговицы на рубашке, оголяя подкачанную грудь и меланхолично проводя ладонью по выпирающим красным шрамам на коже, рассматривая себя в отражении. Поджав сухие губы, он спешно расстегнул ремень и засунул вещи в корзину с грязным бельём. Отодвигая шторину и включая напор прохладной воды, он почувствовал, как напряжение покидает его мышцы и отдаёт смену бодрости. Простой мужской гель для душа с дешёвым ароматизатором мяты жжёт загорелую кожу, которую Ода растирает мочалкой, смывая всё, что осталось после сегодняшней утомительной смены, включая следы пороха и пота.       Мысли невольно вернулись к Осаму, что лежал в его постели где-то за стенкой. А ведь Ода никогда не думал о своём подопечном в таком ключе, да и имел ли он на это право? Одасаку в этом сомневался. Но всё же приятная тёплая колющая боль в груди была знаком, многозначительным чувством, перед которым бессильны слова и рациональность. Ода был из тех людей, что плывёт по течению, и даже сейчас не был намерен менять жизненную тактику. Ода был достаточно мудрым для того, кто прожил двадцать лет с хвостиком и чётко нёс груз ответственности на своих сильных плечах. Ода знал и верил, что время расставит всё по своим местам, а до тех пор он просто будет рядом.       Он кивнул этой мысли, обтираясь чистым полотенцем, сбрызгиваясь, уже ставшим родным его собственному запаху, одеколоном, и, надевая совсем недавно выстиранные вещи, избавляется от капелек воды, что остались на волосах. Сегодня он снова не будет сбривать щетину да и завтра тоже, ведь этот рутинный процесс откладывания дел на потом редко надоедает, хотя он и старается им не пренебрегать.       Войдя в тёмную спальню, Одасаку обнаружил уже лежащего на постели Дазая, развернувшегося к нему спиной. Поджав ноги к груди, он почти с головой укрылся покрывалом и даже не вздрогнул, когда дверь отворилась. Ода едва слышно вздохнул и, немного погодя, медленно залез под одеяло. Приятное тепло окутало тело, и только сейчас он понял, как сильно сегодня устал. Словно тяжёлый груз этого дня наконец спал, оставляя лёгкость предвкушаемого сна. Однако, окончательно расслабиться было просто невозможно от присутствия скрючившегося под боком Осаму. Что-то новое появилось внутри от этого зрелища, заныло в груди, и стало как-то жаль. Жаль всего. Не озвученных чувств, недомолвок, неопределённости. Мысли об этом сами собой текли в помутневшей, разморившейся голове и засыпать с ними очень не хотелось.       Уже сквозь настигающий его сон, Одасаку, едва контролируя своё собственно тело, развернулся на бок, придвинувшись почти вплотную к Дазаю. Его руки ненавязчиво обвили спину Осаму, притягивая его к себе. Тот, с мгновение всё ещё не шевелясь, лишь податливо выпрямился в объятиях засыпающего Оды. Горячие крепкие запястья оковали его грудь, но пристально, с недоверием глядя на них в ночной темноте, он впервые за долгое время не чувствовал там никакой тяжести.