На равных

Несмотря на желание Спортакуса поговорить со Стефани как можно скорее, сделать это оказалось сложнее. Он замечал, как она быстро отворачивалась, стоило ему появиться поблизости, как торопливо меняла направление, если их взгляды случайно встречались. Она больше не искала его общества, не пыталась завести разговор, не находила предлогов оказаться рядом. Более того, когда они пересекались, со Стефани всегда кто-то был и просто невозможно было начать столь личный разговор. Но Спортакус отлично понимал, что бесконечно откладывать этот разговор не выйдет. Да и для начала нужно было обсудить возникшую проблему с дядей Стефани. Спортакус редко испытывал беспокойство. Волнение — да, в предвкушении нового вызова или соревнования. Концентрацию — конечно, когда требовалось проявить себя с лучшей стороны. Но беспокойство, это глухое, тянущее чувство, сидящее где-то под рёбрами, было для него непривычным. Однако сейчас оно накатывало волнами. После завершения рабочего дня в мэрии, он нашел Милфорда в его доме. Не было большой сложностью убедить того поговорить с ним. Они оба сели за барной стойкой, заменявший в этом доме стол. Тревога на лице мэра проступала весьма отчетливо. — О Спортакус, скажи мне сразу, она попала в плохую компанию? Эльф хотел было пошутить, что только если мэр находит таковой его. Но это было слишком неуместно, даже учитывая, насколько шутка достоверна. — Нет, мэр, вовсе нет. — Ох, слава боу! Мэр выглядел так будто ему требовалась реанимация. Он был бледен и явно очень переживал. — Мэр, послушайте — глубокий вдох. — Я заметил, что Стефани стала вести себя очень странно. И обсудив проблему с одним очень уважаемым мной человеком, мы пришли к выводу, что Стефани влюбилась в не самого подходящего для нее человека. — И кого же это, молодой человек? Милфорд чуть нахмурился, припоминая всех с кем общается его племянница. — Не про Пикселя же ты так говоришь? Спортакус вздохнул, чувствуя себя так, будто планировал нырнуть в холодную воду. Он очень надеялся на адекватную реакцию и ужасно боялся столкнуться с какими-либо обвинениями и предубеждениями. — Мэр, понимаете, это я. Стефани влюблена в меня. На несколько мгновений повисла тишина. А затем кристалл запищал и разом обмякшее тело мэра едва не соскользнуло со стула. Спортакус вовремя подхватил его, перенес на диван и уложил на бок. Среди вещей в его рюкзаке быстро нашелся нашатырный спирт. Что же, это был один вариантов, которых Спортакус боялся. — Что же вы, мэр? — Мягко забормотал Спортакус, когда мужчина попытался подскочить, но вместо этого лишь столкнулся с головокружением. — Ну же, спокойнее. Послушайте меня. Слова требовали осторожности. — Я сам был шокирован, когда осознал это. Мы с вами очень беспокоимся за Стефани, и сейчас даже больше, чем обычно. И нам нужно вместе решить, как подвести ее к тому, что я не могу и никогда бы не стал отвечать на ее чувства. — Не стал бы? — Никогда! — Возмущенно повысил голос Спортакус. За кого мэр его принимает? Он много лет уже в Лентяево, чем он мог подорвать так доверие мэра? Или это было слепое стремление защитить свою племянницу? В любом случае, обида затопила Спортакуса. На несколько секунд появилось желание встать и выйти из этого дома. Зачем он вообще всем этим занимался, если к нему такое отношение? — О, прости, Спортакус, — с излишней драмой запищал мэр. В этом городе все так ужасно любили крайности. Он уважал мэра, правда. Но сейчас ему казалось, что время остановилось, и выбраться из этого разговора будет сложнее, чем выбраться из запутанного лабиринта. Он поймал себя на том, что уже несколько раз незаметно вздохнул.Спортакус просто хотел, чтобы этот постыдный разговор закончился, и он мог пойти и навестить Робби. Выйти из этого душного дома и пойти туда, где всё будет проще. Где не придётся подбирать слова, где можно просто быть. Может, Робби опять устроился на своём диване с книгой, ворча себе под нос о том, что ему мешают? Или задумал что-то хитрое, что заставит Спортакуса смеяться? Он не знал, но именно это делало желание увидеть его ещё сильнее. Он кивнул мэру, надеясь, что разговор скоро приблизится к концу. Если бы можно было просто исчезнуть в облаке голубого дыма, он бы, наверное, так и сделал. Но нет. Придётся потерпеть. Совсем немного. — Мэр, я не собираюсь отвечать на чувства Стефани, наоборот, я хочу поговорить с ней и дать понять, что всё это крайне неправильно. Мэр что-то забормотал, с усилием садясь прямо. — Мне нужно будет, чтобы вы потом утешили Стефани. Ей понадобится вся семейная поддержка. Возможно, вам тоже придется с ней поговорить о ее чувствах. — Лучше бы ты подразумевал Пикселя, — заворчал мэр, но кивнул. — Я понимаю, Спортакус. Еще бы он не понимал. В конце концов, именно к нему Стефани возвращается домой каждый день. И именно Милфорд взял на себя все обязательства по заботе и воспитанию девочки. Иногда Спортакусу легко было об этом забыть. Они поговорили еще некоторое время. Спортакус с некоторой неловкостью отметил, что Стефани нарушала его личные границы и что ему очень бы хотел, чтобы ее дядя обсудил этот вопрос с ней. В целом, разговор прошел неплохо за единым моментом. — Спортакус, понимаешь, раньше меня это не волновало. Но ты пришел ко мне с такой новостью, и я не мог не задаться вопросом. В твоём возрасте странно не иметь жены или хотя бы девушки… — О, мэр, я состою в отношениях, — прервал его герой, не в силах выносить это еще больше. — Мы и Робби уже какое-то время встречаемся. — Робби Роттен?! — Да, до свидания, мэр. Ответное «до свидания» Спортакус услышал уже повернувшись к другому человеку. Он остановился в тени здания, давая себе несколько секунд, чтобы перевести дух. Эльф ушёл слишком быстро. Почти сбежал. Разговор с мэром был важным, да. И честным. И... неудобным. Но всё же Спортакус не мог не чувствовать лёгкой вины, что поспешил сбежать от разговора об отношениях между ним и Робби. Они были совсем новые даже для них самих. Мэр волновался, и наверняка спрашивал бы не с намерением осудить, а скорее — чтобы понять. Чтобы убедиться, что всё под контролем, что никто не пострадает. Что отношения между ним и Робби — если это действительно «отношения» — не повлияют на детей, на Лентяево, на ту гармонию, которую они так долго создавали. И он понимал эти опасения. Должен был понять. Но когда тема косалась чувств — настоящих, хрупких, бушующих внутри — Спортакус ощутил, как его ладони стали чуть влажными, а сердце забилось быстрее не от тренировок. Это было слишком рано. Слишком остро. Слишком лично. Он не хотел казаться тем, кто избегает ответственности. Не хотел, чтобы мэр подумал, будто он стыдится. Но в тот момент ему просто нужно было уйти. Нужно было быть где-то, где всё проще. Где взгляд не анализируют, слова не измеряют. Где он может просто сесть рядом с Робби и, пусть тихо и молча, но — быть. Спортакус двигался быстро, хотя спешки в его шаге не было. Просто… стремление. Желание добраться до одного-единственного места, где всё обретало правильные очертания. Небо над Лентяево было ясным, тёплый ветер доносил запахи весны, но он едва их замечал. Мысли возвращались к разговору с мэром, к уколам сомнений, к собственной вине — и тут же соскальзывали в сторону. Куда-то глубже. Туда, где было тише. Куда-то, где был Робби. Спортакус остановился у неприметной двери, ведущей ко входу. Постучал, зная, что тот наверняка слышал его шаги по крыше. Несколько секунд — и дверь, как всегда, приоткрылась со скрипом. — Ты, — сухо сказал Робби, не отступая от привычной мрачноватой интонации, — снова решил испортить мне одиночество? — Возможно, — ответил Спортакус, улыбаясь одними глазами. Он не ждал приглашения, но и не вошёл без него. Просто остался стоять у порога. Робби оглянулся через плечо, бросил что-то вроде вздоха — больше театрального, чем раздражённого — и, не закрывая дверь, прошёл вглубь. Это был жест, говорящий: входи, если уж пришёл. Спортакус спустился. Здесь было темнее, тише, уютнее. На кресле лежал плед, рядом раскрытая книга и кружка с остывшим напитком. Робби снова пытался сделать вид, что был занят, хотя явно ждал его. Или хотя бы не возражал против визита. Спортакус сел рядом, на один из пустующих в этот момент столов, но и не слишком далеко. В бункере всегда чувствовался особый покой, как в укрытии от шума внешнего мира. Несколько минут прошли в молчании. Робби не задал ни одного вопроса, и именно за это Спортакус был благодарен больше всего. Здесь он мог дышать ровно. Мог позволить себе думать. О том, как всё стало меняться. О том, как неуловимо тонкий лёд под ногами вдруг начал казаться надёжным. О том, как странно спокойно и правильно быть вот так, рядом. Он бросил короткий взгляд на Робби. Тот не смотрел на него — читал. Или делал вид. И Спортакус вдруг понял: он уже не просто сбегал от разговоров. Он бежал к чему-то. К кому-то. К нему. Робби перелистнул страницу, но не глянул на неё. Только покосился вбок, словно ненароком, а потом — почти бесшумно, чуть хрипловато, но без своей обычной иронии — спросил: — Что случилось? Словно знал, что случилось. Или догадывался. Или просто чувствовал, что сегодня в Спортакусе что-то сместилось, стало чуть тише, тяжелее. Спортакус замер на секунду, удивлённый не вопросом — а тем, как он прозвучал. Робби не настаивал. Не ожидал подробностей. Просто… был рядом. Он опустил взгляд на свои руки, сцепив пальцы. — Ничего серьёзного, — сказал он, а потом, после короткой паузы: — Просто разговор, который хотелось бы забыть. Робби не стал уточнять. Только отложил книгу на подлокотник и, не глядя, потянулся к пледу. Подал его Спортакусу, словно между прочим, не придавая значимости. — Тогда забудь, — пробормотал он. — Здесь всё безмятежно и тихо. И так и должно быть. Спортакус взял плед — и позволил себе слегка улыбнуться. Это был не жест утешения. Не попытка пожалеть. А просто напоминание: здесь он может быть собой, без объяснений и без ожиданий. Он начал немного покачивать ногами над полом. Стол был высокий, сделанный то ли на заказ, то ли просто изготовленный для высоких людей. Робби лишь мельком повел взглядом и хмыкнул. Спортакус развернул плед, устроился поудобнее, снял шляпу. Тишина вновь воцарилась между ними, но она больше не была напряжённой. Напротив — спокойной, тёплой. Почти домашней. И в этой тишине Спортакус вдруг понял, что именно такие моменты — не подвиги, не успехи, не громкие слова — становятся по-настоящему важными. — Я говорил с мэром. — Понимаю. — Робби кивнул и отложил книжку. Теперь они говорили лицом к лицу. Это было знаком внимания и уважения со стороны человека. — Мне надо будет поговорить со Стефани завтра и расставить все точки над «о». — Над «i»? — Над ними всеми. Спортакус и Робби одновременно фыркнули. — Но не потому же ты пытался проломить мне крышу, делая свои ужасные прыгни-скоки? Голос был всё тем же — ворчливым, язвительным, но в нём не было ни капли настоящего раздражения. Скорее… привычная маска. Без неё он, наверное, сам бы смутился. — Мне пришлось рассказать мэру о наших с тобой отношениях. Робби застыл. Всего на мгновение, почти незаметно. Переложил подушку, будто невзначай, и только после этого повернулся к нему — не до конца, но достаточно, чтобы встретиться взглядом. — Хм, — сказал он. — И что? Мэр начал паниковать и раздавать листовки с экстренными номерами? Спортакус рассмеялся, тише, чем обычно. — Наверное, он мог бы, но я…— Спортакус вздохнул, признаваясь с некоторым стыдом, —… сбежал. Он выдохнул, опустив плечи. Не было смысла притворяться. Не перед Робби. Робби молчал, но в его взгляде не было ни насмешки, ни упрёка. Только лёгкое удивление — и что-то ещё, сдержанное, как будто он пытался не дать себе смягчиться раньше времени. — Ну… — сказал он после короткой паузы, — по крайней мере, сбежал ты ко мне, а не в горы или в свой псевдо-дом. Прогресс. Спортакус тихо усмехнулся. — Наверное. — И я даже не скажу "героически сбежал", потому что это был позор. Прямо из учебника по уходу от эмоций. — Совершенно заслуженно. — Абсолютно. Уж мне ли не знать. Спортакус посмотрел на него и вдруг почувствовал, как сжимается где-то внутри — не от тревоги, а от чего-то тёплого, растущего, как огонь в камине, когда вечереет. Их подтрунивание, которое тем или иным способом проникает даже в серьезные разговоры, действует совершенно успокаивающе. И он подумал: возможно, в следующий раз он не сбежит. Возможно, рядом с этим человеком он научится оставаться. Робби провёл ладонью по виску, потом по линии подбородка, словно раздумывая над чем-то, а может, просто чтобы не смотреть на Спортакуса прямо сейчас. — Знаешь, — сказал он чуть тише, без своей обычной манеры ерничать, — в следующий раз ты не должен проходить это в одиночку. Спортакус поднял глаза. — Если мэр снова решит устроить тяжеловесный разговор… мы пойдём вместе. Это не то, что должен вытягивать один человек. Даже ты. Тон был спокоен, почти ленив, но под ним скрывалась чёткая уверенность. Робби говорил не из вежливости и не ради успокоения — он просто считал это справедливым. — Я… — Спортакус замолчал. Привычная лёгкость в голосе куда-то исчезла. — Спасибо. Робби пожал плечами, как бы отмахнувшись. — Не преувеличивай. Просто… если уж мы вдвоём в этой странной ситуации, то и разговоры с мэрами должны быть на двоих. Логика. По его лицу расползлась самодовольная ухмылка. — И потом, если ты опять сбежишь, будет хотя бы на кого свалить неловкость. Спортакус рассмеялся, на этот раз по-настоящему. Смех у него вышел лёгкий, освобождающий, и в нём не было ни грамма остаточного напряжения. Он взглянул на Робби и сказал чуть тише: — С тобой… всё проще. Даже если сложно. — Очаровательно тумано. Попробуй повторить это, когда я в следующий раз закроюсь у себя на трое суток. — Повторю. Сколько угодно. Они снова замолчали, но теперь — в тишине, где не нужно было ничего додумывать или объяснять. И Спортакус, впервые за весь день, почувствовал, что может просто сидеть — не торопиться, не бежать, не быть идеальным — и это будет достаточно. Спортакус огляделся. Теперь, когда настроение вновь вернулось в норму, он почувствовал, как его тело наполнила нервная энергия, которую просто необходимо было выплеснуть. Делать сальто или другие чересчур активные для Робби трюки было нельзя. Дело даже не в личной неприязни Робби к активностям, тот вполне адекватно относился ко всему, если он был тихим и не пугал Робби. Просто в бункере было небезопасно делать любые из его трюков. Но он вполне мог заняться йогой или сделать некоторые элементы из аэробики. Протянуться, прочувствовать знакомую упругость мышц, сделать несколько статичных упражнений, вернуть себе центр тяжести — в буквальном и переносном смысле. Будто догадываясь о мыслях эльфа, Робби махнул куда-то в сторону своей маскировочной машины. Там, возле одной из труб, стоял свернутый коврик для йоги. У них всё ещё бывали проблемы с взаимопониманием и не всегда удавалось правильно построить диалог, чтобы поговорить о их чувствах или потребностях. Но они знали друг друга много лет, и отлично понимали с кем вступают в отношения. Он бросил короткий взгляд на Робби, который уже встал и копался в ящике с инструментами. — Можно? — тихо спросил он, указывая подбородком в сторону коврика. Робби не поднял головы, только отмахнулся в своём обычном манере: — Только не вздумай провалиться сквозь пол. Это значило "да". Спортакус мягко улыбнулся и спрыгнул на пол. Коврик развернулся с приятным, знакомым шелестом. Он опустился на него, вытянулся, поднял руки, медленно втянул воздух. Движения, отполированные годами, стали не просто физической практикой, а чем-то вроде ритуала — способом вернуться к себе, отцепить от тела лишние мысли. В доме Робби он чувствовал тёплый свет лампы, тихое жужжание механизмов и мягкое дыхание пространства, в котором его никто не трогал. Безопасность. А когда он скользнул в более сложную растяжку, мимоходом отметил, как Робби, будто невзначай, повернулся спиной, продолжая что-то ковырять в платах. Никакого внимания. Никаких слов. Никаких взглядов. Робби и не стал бы. Иногда, конечно, когда они оба в хорошем настроении, человек с большим удовольствием разглядывал его. Но сейчас они оба чувствовали, что не время и не места для этого. Спортакус пришел в поисках укрытия и Робби всеми силами старался предоставить ему это. А завтра Спортакус встанет с этого кресла, поцелует Робби в мягкую щеку, поправит растрепавшиеся черные кудри и пойдет навстречу новому дню. Он поговорит со Стефани, объяснит ей всё. А потом… Потом он и Робби будут счастливы.