void imitates art

Одетый в простой лён, тронутый выцветшим пигментом, он напоминает одного из послушников аббатства, которого тогда ещё не существовало в помине, которое он, сам того не желая, создал. Брат… как бы они его звали? Лестное сравнение Билли держит при себе, как придержала нож, смутное любопытство вырывается на волю коротким вопросом: — Как это понимать? Он задумчиво трогает кончиками пальцев своё вскрытое горло вдоль по шраму, просыпая за ворот спёкшееся крошево, улыбка трогает его губы. — Каким пришел сюда, таким выйду — в краске и крови. И боли. Местная порода наждаком стелется под его босые ступни и впитывает каждую свежую каплю, пустота стремится заполнить образовавшуюся в самом сердце дыру, так безнадежно по-человечески цепляется за того, кто больше ей не принадлежит. Всё же это было симбиозом — неравноценным и не всегда взаимовыгодным, но изменившим обоих. Он уходит, не оборачиваясь. В нём не осталось следа прежней лихорадочной живости, словно все непрожитые жизни разом нагнали его, едва он сделал первый шаг по земле и жёсткий высушенный воздух первым настоящим вдохом расправил ему лёгкие, заставив закашляться — нужно время, чтобы вспомнить. Билли может лишь представлять, как тысячелетняя усталость, должно быть, тянет хрупкие, человеческие теперь плечи, и подставляет своё — цепкие пальцы ложатся и сжимают без излишней осторожности. Билли подстраивается, идёт с ним в ногу — им некуда спешить, — все его движения, все жесты медленные, выверенные вместе с тем; нерешительность, похоже, не была его чертой ни до, ни после. Он будто пробует окружение на ощупь, притирается к этой реальности, свыкается заново со здешними физическими законами. Иногда беззастенчиво заглядывает в лицо по старой привычке — всё тот же взгляд навылет, только другими глазами: если раньше он смотрел с глубины, ломающей своим объятием рёбра, сейчас он поднялся к прохваченной светом поверхности. Были они бледные и зеленоглазые, думает Билли. Встретившее их наверху яркое карнакское солнце заволакивает эту зелень невольными слезами, которые он не пытается стереть. Ритуальный кайал размывается, закладывает под глазами глубокие тени, и днями позже Билли, оглядываясь назад, видит в этом пророческую иронию, потому что даже под светом луны бог, как оказалось, не смыкает веки. — Люди по ночам спят, — напоминает она, в очередной раз наблюдая контражурный силуэт на фоне окна. — Ещё люди, бывает, страдают от бессонницы, — бросает он через плечо, утомлённый не столько бессонницей, сколько необходимостью объяснять очевидные вещи. — У меня осталось немного… — …лауданума, я помню. Не нужно. — Как знаешь. Засыпает он только на следующий день в сиесту, на коленях Билли, перебирающей его смоляные волосы смоляными пальцами протеза. Таким счастливым и уязвимым он не выглядел даже в момент освобождения. Она не просила его остаться, он не спрашивал разрешения, это нечто само собой разумеющееся — им обоим некуда податься, они вольны выбрать любое направление, но предпочитают пока ютиться на окраине и мешаться с толпой. Билли это даётся не в пример сложнее, она навела шороху и теперь расплачивается, глядя как пополняется коллекция розыскных листов с её лицом, которые он приносит из своих вылазок. Находит это забавным. У него всегда было специфическое чувство юмора. Иногда Билли кажется, что он не прочь воспользоваться любезным предложением с тех самых розыскных листов и сдать её властям — не ради награды, просто чтобы посмотреть, как она будет действовать. Иногда Билли кажется, что ей совсем не кажется, и спасает её лишь сила его привычки — сложно после стольких сотен лет отказаться от политики невмешательства. От имени — легче, оно принадлежит другой эпохе, мёртвому языку, вечно голодной пустоте, клеймо для меченых и для него самого. Он не спешит называться снова, Билли не спешит его называть, в сущности он для неё по-прежнему чужой. Он не рассказывает, чем занимается в городе, но никогда не возвращается с пустыми карманами — надо думать, мальчик знает, что делает, хотя ни одна теория, пусть самая длительная, не заменит практики. Однажды Билли застаёт его за выстирыванием крови с рубашки; несколько дней он уничтожает запасы опия и болезненно морщится, держась за рёбра. Отпускать его одного куда бы то ни было впредь не хочется. — Предлагаешь работать вместе? — он небрежно цепляет с подноса виноградину. Его руки украшены кольцами, его зубы окрашены виноградным соком, когда он усмехается: — В таком случае мне нужен псевдоним. Лаки. Прозвище выбирает его само, потому что он невероятно везучий ублюдок и выходит сухим из воды там, где Билли не справилась бы без по(ту)сторонней помощи. Это должно злить, но она не может злиться на него — только не тогда, когда он после погони сдирает с лица платок, переводя дыхание, и блестит почти чёрными, как раньше, глазами; когда жестом фокусника извлекает из рукава бутон розы и заправляет Билли за ухо; когда дёргается всем телом, словно под плетью, оказавшись рядом с очередным разломом, откуда неумолимо сочится бездна, — он не видит их, но ощущает безошибочно. С каждым днём их всё больше. — Мир разваливается на части, тебя это не беспокоит? — спрашивает она как-то полбутылки спустя на прогретой солнцем крыше. — На наш век хватит, — Лаки жмёт плечом и делает щедрый глоток из горла. — После нас хоть пожар. — Великий Пожар вообще-то при тебе случился. — Видишь, я понятия не имею, что с этим делать. — И говорят, что к пожару ты был причастен напрямую. — Говорят, что у меня хер горбатый и рога на голове, ты будешь верить всему, что люди болтают? — щурится Лаки. Закат высвечивает черты его лица мягче, чем они есть, нежнее, безобиднее. Билли не верит, Билли предпочитает проверять, и возможность предоставляется совсем скоро. Она находит Лаки в закрытой на реставрацию купальне, замершим в толще воды, и едва не бросается в бассейн сама — на помощь, хотя спасать его нужно не от утопления, а от его собственных бредовых идей. Так ей кажется в первые секунды — очередной эксперимент, когда Лаки приходит в движение и, оттолкнувшись от дна, взмывает вверх, чтобы с хрипом втянуть воздуха. Но потом, продышавшийся, он растягивается на водной глади с прикрытыми глазами и что-то во всей его позе, в изломе его бровей подсказывает Билли правду: он ищет невесомости. — Ты скучаешь по ней, — делится она этим озарением чуть позже. Лаки цепляется мокрыми пальцами за мраморный бортик, высунувшись из воды, не спрашивает, о ком речь, сразу признаётся, поведя головой, словно шрам давит ему ошейником: — Так же, как заядлый курильщик может скучать по сигаре. Билли мимолётно касается его руки своей — не своей — правой и с удовлетворением натурфилософа отмечает, как сладко он вздрагивает. — Это называется зависимостью. — И как прикажешь с ней бороться? — Нашёл, кого спрашивать, — фыркает она, — я знаю только один способ: клин клином. Начни в самом деле курить. Лаки с любопытством клонит голову к плечу: — Какую марку предпочитал Дауд? У него такой невинный взгляд. На секунду Билли испытывает острейшее желание столкнуть его обратно под воду и держать там, пока не перестанет сопротивляться. Потому что он знает ответ на свой вопрос, потому что он по-прежнему разыгрывает людей, будто колоду краплёных карт, потому что он обвёл её вокруг пальца. — Это была не твоя кровь тогда. Лаки, подтянувшись на руках, вспрыгивает на бортик, встаёт в полный рост, словно нарочно решает покрасоваться отсутствием свежих шрамов. Светлый и крепкий, как мрамор, на котором стоит. — Ты увидела то, что хотела видеть. — И услышала то, что хотела слышать? — Билли так и не поднялась с колена и теперь смотрит на него снизу вверх, как гвардеец, готовый присягнуть императору на верность. Император без трона и без короны благосклонно дотрагивается кончиками пальцев до её лица, очерчивает по граням всевидящее око — собственный же подарок. Он сделал всё, чтобы Билли добралась до твердыни. Он сделал всё, чтобы, добравшись до твердыни, Билли приняла верное решение. — Я не лгал тебе, всего лишь правильно подал правду. Расставил акценты. — Развёл, как девочку. — По моим меркам ты в самом деле девочка, — Лаки ласково гладит её по скуле. — С большим сердцем. Уже жалеешь о своём выборе? — Жалею, что это не я задала тебе трёпку. — Ты никуда не опоздала. Билли качает головой, скорее насмешливо, чем сокрушённо: — Старого пса всё равно новым трюкам не научишь. — У тебя больше шансов, чем у кого бы то ни было, — признаётся он, и как в любых его словах, здесь есть двойное дно: Лаки, вероятно, сделает или не сделает что угодно, стоит ей щёлкнуть пальцами, но. Лишь до тех пор, пока они пропитаны дыханием пустоты. Билли смыкает эти пальцы на его предплечье, чтобы рывком поднять себя на ноги — и чтобы вблизи рассмотреть, как ширятся от этого контакта чужие — чужовые — зрачки. — Я уже догадалась, о чём ты. Лаки улыбается в этой своей снисходительной манере, мол, ничего-то ты не поняла, девочка. Билли хочется его придушить. Билли обнимает его за горло — чёрное на белом, — поверх острого кадыка, поверх рваного рубца, собирает ладонью капли воды и низкую вибрацию голоса: — Не существовало ни единого варианта будущего, где ты не находишь меня, с моей помощью или без неё. Вопрос был только в том, как именно ты поступишь, когда найдёшь. — Ты просто решил подстраховаться. — Всего-навсего. Но даже смерть от твоих рук стала бы для меня честью, Билли Лёрк. Легко говорить, когда двудольный нож уже в прошлом. Сейчас ей достаточно сжать и трахея хрустнет, но Лаки легко говорить — он знает, что Билли не станет. Потому что у неё большое сердце и зависимость, которую не выбить никаким клином; потому что он доверчиво прикрывает глаза и дрожит тёмными ресницами, льнёт к ладони, такой искренний в своей наготе и нагой в своей искренности, что Билли ловит себя на мысли: кажется, ей плевать, сколько из этого действительно адресовано ей, а сколько — пустоте. После нас хоть пожар. В её руке — спичка.