Осколки души.

***

Миха, хоть и пытается выглядить выглядит грозным панком, на деле невероятно заботливый. Андрея вечно обнимает-прижимает, по спинке гладит нежно, в макушку целует и глазищами своими черными, любовью наполненными, глядит, так, что у Князева внутри теплое счастье разливается. Андрей тем же отплатить пытается, ближе к парню жмется, на ушко о любви шепчет, в щечку чмокает и краснеет, как девчонка. Мишка про анархию рассказывает, про их с Андреем будущее: про стадионы, которые собирать будут; про песни, которые легендой станут; про любовь их нерушимую, которая сквозь года тянутся будет. А голубоглазый все слушает, от рук чужих млеет, от голоса плавится, каждому слову верит. Им только шестнадцать, все еще впереди.

***

Они стоят на крыше андреевского дома. Миха губами своими покусанными фильтр обхватывает, дым вдыхает, втягивая щеки. Глаза блаженно прикрывает. Пальцами сигарету зажимает и к губам князевским подносит, мягким таким, пухлым. Тот их приоткрывает, затягивается, специально пальцы чужие задевая. Мишка глазами своими темными-влюбленными смотрит, прямо в душу заглядывает, а Андрей ее и не прячет, смотрит в ответ, мол — «вот, Мишк, я для тебя открыт». Мишка за талию к себе притягивает и пригибается. Андрей ладонью шею его обнимает и на цыпочки встает. Губами в поцелуе сливаются. Миха языком внутрь проникает, чужой посасывает, нижнюю прикусывает. У Андрея ноги подкашиваются, но брюнет успевает подхватить. Им недавно исполнилось восемнадцать, жизнь только начинается.

***

Они не виделись два года. Мишка в армейку не приезжал, но письма писал. Андрей переживал, скучал безумно, дни до встречи отсчитывал. Боялся, что Горшенев того же не чувствует, что приедет, а он его не любит больше. Но как заметил Мишку на перроне, рядом с родителями и друзьями, сразу полегчало. В объятия кинулся, прижался и ахнул. Кожа да кости. Голову поднимает, щеки впалые рассматривает, синяки под глазами черные, бледный как смерть. И сердце сжимается в три раза сильнее. После застолья домой приехали. На кровати лежат. Мишка к себе прижимает, по голове гладит, в макушку целует. В самые губы выдыхает запахом сигарет и дешевым алкоголем — «Я ж не нарк, Дюш. Ты че? Я так, чтобы мировоззрение расширить». Андрей верит, каждому слову верит. Ближе жмется, в губы чужие тычется, как кот ластиться. Им двадцать два и Мишка обязательно бросит.

***

Они не разговаривают уже тритий день. Андрей из принципа на репточку не приходит. Пусть сам песни поет и на руке текст себе записывает, чтоб не забыл. На звонки мишины тоже не отвечает, надоело. Вечное вранье — «Я брошу, Дюш. Я ж не нарк какой-то. Мне просто надо, понимаешь, да?», — нет, Андрей не понимает. Он устал от постоянных Михиных выходок. То он обдолбаный творит какую-то хуйню на сцене, то не появляется дома сутками. Последней каплей стал недавний концерт, после которого Князь обнаружил Горшенева зажимающимся с какой-то телкой. Стук в дверь слишком настойчивый, чтобы не открыть. «Андрюш, прости дурака. Я не специально, ё-моё. Я бы трезвый никогда. Я ж только тебя люблю, солнышко. Понимаешь, а?», — ну и как его не простить. Андрей знает, что потом по кругу все повторится. Знает, что Горшок его любит, но кажется любовь к хмурому сильнее. По щекам слезы крупные катят, тело в дрожь бросает. Мишка к себе прижимает, в глаза смотрит и слезы вытирает — «Солнышко, ну ты чего? Все хорошо же. Я рядом». Андрей за свитер чужой цепляется, в шею утыкается и носом запах родной втягивает. Им двадцать восемь, и Мишка ведь бросит?

***

Они стоят на балконе их номера. Курят. Мишка руку на плече Князю закинул, чтоб прижать поближе, в небо смотрит, думает. «Помнишь, Дюш, мелкие когда были, планы строили, о будущем мечтали? У нас ж все так и получилось.», — так и получилось, только в их планы никогда не входил хмурый. Героин, как третий лишний, всегда был рядом. Мельтешил и портил счастливые моменты. Да, они по-прежнему были вместе. Горш всегда говорил, что это главное. От части Андрей был согласен с ним, но он так устал. От постоянных ссор, выискиванию Горшенева по всему городу — и что хуже, нахождению его в очередном облеванном притоне с пеной у рта -, от восьми клиничек. От всего устал. У них связь какая-то неземная. Миха мысли андреевы чувствует, в висок целует успокаивающе, носом к щеке притирается. «Люблю тебя, Князь мой, безумно.» - на ухо шепчет,— «И я тебя, Миш, и я.» — в самые губы. Еще долго Миша будет прижимать к себе Князева, успокаивающе поглаживая по спине, пока внутри второго с каждой секундой будет расти это мерзко чувство. Им тридцать два и Андрей больше верит в то, что Миша откажется от него, чем от героина.

***

От злости все тело выкручивает в судорогах. Слезы, сами по себе, ручьями стекают с щек, капают с подбородка и впитываются в ткань футболки. «Чтобы любить — надо быть близкими людьми.» — из раза в раз воспроизводятся в голове слова Горшенева. В экран телевизора летит полупустая бутылка пенного, попадает точно в цель и разлетается на десятки мелких осколков. «Близкими говоришь. Проведя двадцать лет вместе, мы не успели стать близкими? После всех проведенных вместе ночей, после всех поцелуев, объятий, слов о любви и светлом будущем, ты считаешь меня чужим?». Все так глупо. На каждом интервью Миша поливал грязью Князя и сказочный мир, за который когда-то полюбил его. Мир, который когда-то принадлежал им двоим. Променял на историю о парикмахере-убийце. Где-то в глубине души, Андрей понимал, что так будет. Знал, что рано или поздно Миша уйдет. Знал, но до последнего не хотел принимать это. И как же сейчас, когда все произошло, было чертовски больно. Сердце рвалось на части. Все мечты и планы на будущее разбились в дребезги, подобно той бутылке. Надежда на то, что они скоро помирятся, пыталась склеить их вновь, но лишь резала руки, заливая все кровью. Им тридцать восемь и Миша предал все, что было между ними.

***

И без того серое небо затягивалось тучами. Небольшой дождик превратился в уже откровенный ливень. Земля размокла, превратившись в грязь. Ветер обдувал мокрую одежду, вызывая табун мурашек. Внутри так пусто и больно одновременно, что хочется выть. Сколько он уже мучается от бессонницы? Столько лет прошло, а время так и не вылечило. Даже не облегчило. Дыра в сердце не затянулась. А так хотелось верить, что скоро отпустит. Отболит. Андрей всегда хотел верить в лучшее. Жил этой верой. Никто его не понимал, не разделял этой веры. А потом появился он. Казалось, будто он понимал без слов, словно читал мысли. В андреев мир нырнул, строить его помогал. Но к сожалению розовые очки разбились стеклом внутрь, и Князев вкусил весь мрак этой жизни. До сих пор себя винит, с головой в боль ныряя, мол дурак, согласился бы на оперу эту, он бы рядом остался. Родной такой, теплый, любовью пахнущий, живой. Ему пятьдесят два, а его Мишке теперь навсегда тридцать девять.