К востоку от Йокогамы

      В машине прохладно. Дорогой кожаный салон даже не скрипит, потрескивает, когда Рандо опускается на переднее сидение. Поближе к обогревателям, мягко обдувающим поднесённые к дефлекторам пальцы. Не очень удобно. Локоть упирается в стекло, ведь решётка повёрнута к нему и работала специально для него. Рандо слишком устал и, сонный, разморенный малейшим теплом, будто не в состоянии даже повернуть ползунок. Тихо щёлкает кнопка на панели, тёплый воздух веет вниз, по ногам. Размягчается кожа, обогреваемая изнутри. Тепло рассеивается по покрытому холодной моросью пальто, проникает через слои ткани к коже. Рандо прикрывает глаза, когда вместо мягкой темноты парковки вдруг включается свет в салоне, а рядом шуршат вещами, складывая их в бардачок.       Чужая рука тянется через весь салон, мажет холодной перчаткой по щеке и заставляет переменить позу. Щёлкает ремень безопасности, прижавший неудачно лежащую руку. Рандо хмурится и только больше опускает лицо, клонит голову к прогретому стеклу. Рядом что-то невнятно бормочут и натягивают мягкий шарф на нос. Рандо зарывается в него поглубже и тихо-тихо, сладко вздыхает. Салон снова погружается в темноту, мотор утробно рычит и Рандо хмурится, но звуки тоже скоро стихают, даже те, которые совсем не мешали.

      Рембо дремлет, прикрыв лицо волосами от редких вспышек фонарей над проезжающей машиной. Он одновременно спит и нет, совсем не владея своим телом, но всё ещё улавливая сменяющийся за окном пейзаж, проезжающие машины и гул мотора словно под ногами. Проснуться помогает неудачный лежачий полицейский. Машину подбрасывает совсем немного, но Рембо выпрямляется, старается выпрямиться настолько, насколько позволяет салон. Прижимает руки к себе, опускает голову и потягивается до дрожи в пальцах, вновь со вздохом растекаясь по тёплому сидению.       — Извини — вдруг говорит водитель и Рембо наконец смотрит на него. Взгляд ещё сонный, замыленный, в горле першит, поэтому мужчина только мычит в ответ, немного недовольно, но в целом извинительно.       У Мори некрепко держащие руль руки, лениво повисшие на нём, словно на неподвижном поручне. А ещё сонный, но совсем не уставший взгляд, который иногда, совсем коротко, обращается к Рембо. Когда Мори замечает, что Рембо смотрит на него в ответ, он только немного меняет положение, точно измученный долгой дорогой, держит руль правой рукой, а левую протягивает к нему и это движение кажется таким естественным, заботливым. То, как он сжимает чужие холодные пальцы в своих, тоже прохладных, но это только потому, что долго держал руку в одном положении. Рембо смотрит на их руки, лишённые всякого напряжения, и откладывает их на свою ногу.       Ему нужно пару минут, чтобы проснуться. Примерно через столько же Мори возвращает руку на руль и Рембо концентрируется на его руках, вглядывается, рисует их под плотной тканью пальто. Пятнадцать минут сна вернули Рембо самообладание и одновременно забрали его, заставляя бездумно пялиться на чужие руки, сжимающие руль, на виднеющуюся из-за ворота пальто шею, на напряжённые от долгого сидения бёдра. Рембо думал, что это его работа заставляет тело страдать, но Мори сидит большую часть времени и нередко ему приходится подавать руку, чтобы он мог встать.       — Перестань есть меня взглядом — монотонно произносит Мори.       — Доберёмся до дома и посмотрим, насколько голодным я буду по приезде — в тон ему отвечает Рембо.       Из машины выходить не хочется. Артюр медлит, наблюдает за тем, как Огай собирает их вещи, как он одевается, выйдя из машины, и даже не сразу протягивает руку, когда мужчина открывает перед ним дверь. Мелкий дождь снова покрывает их пальто противной ледяной сыростью. Артюр хочет скорее зайти в подъезд, оставляет Мори позади, прикрываясь небрежно завязанным шарфом и пряча оголённые руки в карманах. Он часто жалеет о решениях, принятый в сонной влюблённой неге. Особенно по дороге домой.       В лифт они заходят вместе. Артюр позволяет себе уронить голову на чужое плечо, позволяет поддерживать себя за талию и вообще слишком много позволяет человеку, по наводке которого чуть не лишился жизни, дорогого друга и.. Неважно.       Дома тепло и пахнет стиранным бельём, которое они ещё утром сложили и оставили в комнате. Артюр стаскивает шарф с шеи, едва сохраняет самообладание для того, чтобы сложенным оставить его на полке, чтобы пальто висело в шкафу, а сапоги стояли относительно ровно. Мори пихает пальто в шкаф также, как запихнул недавно свою гордость, согласившись на многое, что казалось премерзким, пока не было предложено Артюром. Съехаться и делить постель, например.       Они толкаются в ванной и шипят друг на друга устало, пока моют руки и лицо, обжигаясь слишком горячей водой. И всё равно Артюр протягивает Огаю полотенце после того, как он помог раздражённому от усталости Артюру закатать непослушные рукава. Выходят из ванной тоже небрежно, дверь стучит о косяк и они ёжатся от громкого звука, неуместного и неприятного.       — Не включай свет — просит Артюр и с грохотом закрывает форточку. В комнате свежо и прохладно. Он тянется к тяжёлым шторам, точно способным спасти от назойливых фонарей, фар, луны и солнца.. Мысли путаются и неприятно давят на виски, но стоит Мори отвести Артюра от окна, сдавить спину рукой и поцеловать так. Невесомо, отрезвляюще-сладко. Артюр вздыхает, набирает полную грудь влажного воздуха и жмётся, почти падает Огаю в руки и они не ощущаются как капкан, как удушающий воздух на самом высоком этаже, как жар от накатившей вдруг паники. И Артюр расслабляется. Злость скатывается жаром по спине вниз, на пол, и кожу приятно холодит прижавшаяся сквозь ткань ладонь.       Они идут к кровати быстро. Быстрее, чем кончается поцелуй, чем брюки падают на пол, чем расстёгнутые рубашки оголяют грудь. Огай запредельно спокоен для человека, проведшего столько времени за рулём. Артюр бы давно свихнулся. Он даже чувствует, как сходит с ума, когда ложится на холодную постель. Мягкость чистой постели отдаётся по коже мурашками. Артюр почти не замечает, как касания опускаются на его живот, но вовремя поддерживает волосы Огая рукой, чтобы щекотка не отвлекала. В такие ночи ощущения мимолётны.       Первый вздох рассеивается в тишине, когда губы Огая касаются бедра. Он мягко сжимает тёплую кожу губами, вбирает в рот совсем мягко, до слабой-слабой красноты. Влажные следы остаются на теле и наутро не раскроют ни секунды, произошедшей под покровом ночи.       Огай держит ноги Артюра почти без силы, у Рембо нет желания играться, он устал и его нужда была настолько очевидно, что Мори бросил дразниться ещё днём. Сейчас он как никто другой разделяет дрожь в груди Артюра, когда целует его икры, мягко стягивая плотные тёплые носки вниз. Прижимается щекой к коже, разминает, опускается ниже, к острой костяшке стопы. Целует невесомо, оглаживает острые колени, но Артюр возится, не может быть спокойным, пока его грудь беззащитно открыта, белея на винных простынях.       Огай замирает слишком надолго, ощутимо тянет в бёдрах и спине, ощутимо устало вздыхает Артюр, протягивая руки к его рукам.              — Не засыпай на полпути, пожалуйста — как-то особенно тихо просит Артюр. Его касания кажутся тёплыми и Огай тянется к ним.       Забавно хрустят суставы, когда они укладываются под одеяло, когда Мори пытается нависнуть над Артюром, чтобы целовать, глубоко и страстно, языком оглаживая нёбо и чужой язык. Чтобы сжимать бёдра, гладить бока, живот, ласкать кожу кончиками пальцев и горячей ладонью. Касаться хочется, до изнеможения, до трясущихся рук, потому что стоять так долго не выходит, а иначе неудобно. Артюр сипит и мягко толкает Мори в грудь, даёт посадить себя на колени, сжать бёдра до покалывания, до красных следов, которые скоро сойдут. И гладить. С нажимом, забираясь под рубашку, млея и закидывая голову, а после возвращая её на чужое плечо, потому что руки у Артюра на порядок нежнее. Невозможные, извечно подрагивающее.       Огай лепечет что-то, когда Артюр гладит его по плечам, когда давит на грудь, кладёт спиной на подушки, зарывается пальцами в волосы и тянет, опускаясь и разминая шею до красноты. Теперь руки дрожат у него и он тянется ими к белью Возбуждение мягкое и почти незаметное, Артюр наклоняется, целует шею, плечи, глубоко дышит, опаляя холодным вздохом ухо. Движения Огая неверные, невольно дразнящие, он разнежен и совсем немного сломлен растекающейся между ними, как податливый галлий, нежности. Почти влюблённой ласки.       Артюр слезает с чужих коленей и валится на бок, по ногам разливается горечь неудобной позы. Хранить смазку рядом с постелью разумнее всего, но она в столе, где-то под бумагами, и он стоит, нагой, в одной своей рубашке, склонившись над ящиком. У Огая появляется время, чтобы забраться под одеяло вновь.       У подушки Артюр кладёт салфетки, растирает смазку в ладони и забирается под одеяло неаккуратно, точно пачкая лубрикантом постель. Он ложится близко, словно собирается спать и никак не может улечься. Огай смотрит куда-то вниз, на его грудь, сонно и расслабленно. Держит под бедро, закидывая на своё, продвигает колено между его ног, ложится близко-близко, практически прикасаясь грудью.       Тёплая смазка мягко обволакивает кожу и ощущения кажутся особенно яркими, когда ладонь так легко скользит по плоти и ниже. Артюр носом вжимается Огаю в макушку. Они лежат неудобно, но он не может сдвинуться, всё теснее притираясь к чужим бёдрам, практически ложась на Огая сверху. Скоро так и происходит. Ему необходим воздух, покрываясь мурашками, слабо мечась по постели, Огай ложится на спину и тянет Артюра следом, не отпуская руку с его бока. Артюр опускается к его губам, дышит медленно, ловя рваные вздохи Огая губами, сцеловывая их медленно, кратко, прижимаясь только сильнее, когда сладкая дрожь заполняет каждую мышцу в их телах. Так приятно и правильно, лениво и желанно.       Они не проронили лишнего слова за этот вечер, но, аккуратно стирая влагу Огая, Артюру непременно хочется что-то сказать.       — Какой ты сегодня ласковый — мягко шепчет мужчина, проводя ладонью по чужому бедру, медленно-медленно, верх по животу, груди и шее, чтобы остановиться на непривычно гладкой щеке. От усталости в уголках глаз сильнее обычного собираются морщинки, испещряя мягкие валики под глазами, когда Артюр щурится, улыбаясь.       Всё кажется заторможенным, нереальным. Касание Огая к щеке, его лениво-повелительный тон, притяжение ближе, за затылок, которое сейчас выглядело так неуместно-игриво, словно они не собирались ложиться спать.       Они сталкиваются носами, ложатся близко, Артюр касается грудью плеча Огая, когда тот ложится на живот. Не шепчут, не пытаются лишний раз дотронуться. Прячутся от света за окном в складках одеяла и не думают о незакрытых шторах.       За окном брезжит рассвет.