memory reboot

— Джеймс, милый… Ты меня с кем-то путаешь? Она задавала ему этот вопрос не раз и не два. Они уехали из Сайлент Хилла полгода тому назад. Обосновались в сонном городишке где-то в глубине штата, где он смог найти себе работу, а Мария могла позволить себе остаться дома. В сущности, она никем работать-то и не хотела. Она и в «Райской ночи» танцевала для одного-единственного клиента. О, она кайфовала от этого! Никто ведь не любит стриптизёрш, которые хватаются за пилон из нужды и необходимости? Просто пары сисек недостаточно — нужна страсть. Нужно искусство и огонь, пусть даже речь идёт о стрипухе в маленьком городе. Такой Мария и была, но танцы её всегда были для одного-единственного постоянника. Он не заказывал её танцы приватно — он смотрел издалека. Накидывался до состояния полусмерти и уходил, шатаясь и оставляя её гадать, когда же он решится, и решится ли вообще — они действительно смотрят друг на друга через весь зал, или ей только кажется? Она не помнит, чтобы хотела чего-то по-настоящему. Чего-то, что с Джеймсом не связано. Всё меркло, скучное, обыденное, бытовое, существующее только затем, чтобы приблизить очередную ночь, когда она выйдет к пилону и найдет его глазами. По будням он ходит на работу, о которой ничего не рассказывает. Иногда возвращается с бутылкой, уже полупьяный. Марию это не раздражает — чем причитать о пьянстве, она охотно делит выпивку с ним, чтобы он не бухал в одиночестве, а делил вечер с красивой и охочей женщиной. Легким движением руки позорная пьянка посреди недели превращается в почти что ужин при свечах. Выпив стакан-другой, она двигается к нему поближе на диване и целует его шею, зная, что именно этого ему и хочется. Они трахаются, пока хватает сил, и с каждым разом это всё меньше похоже на занятие любовью. Она позволяет ему делать с собой всё, чего ему хочется. Даже если ей не нравится. Даже если ей больно. Он никогда не переходит той грани, где заканчивается секс и начинается насилие, но с каждым разом Мария чувствует всё меньше человеческого. Её тянет к нему, как мотылька на огонь. Каждая деталь в нём будто бы создана, чтобы ей нравиться. Всё, всё, всё, до последнего волоса, до последней морщинки, и это животное притяжение, первобытное, древнее, происходящее будто бы даже не из неё самой. Она одержима. Его удовольствие заботит её больше, чем её собственное. Его эмоции заботят её больше, чем её собственные. Его жизнь волнует её больше, чем её собственная. Она чувствует его настроение лучше, чем своё, но — о, никогда не злится. Никогда не перенимает его дурного состояния духа. Он зол, устал, раздражён — она спокойна и нежна. Не думай ни о чём, милый. Всё в порядке. Конечно, ты устал после рабочей недели — сколько ты не отдыхал нормально? Три года? Три года, только подумай! В тебе скопилось столько стресса, что я поражена, что ты вообще находишь в себе силы встать по утрам. Ты пашешь наизнос. Тебе нужен отпуск. Она говорит всё это на автопилоте. Слова рождаются сами собой, будто не ею сложенные, а пришедшие откуда-то извне, и Мария точно знает: они правильные. Это именно то, что ему нужно сейчас услышать. Но они не работают. — Я устал и хочу выспаться, — Джеймс допивает остатки рома на дне стакана и уходит в спальню, не удостоив её даже и взгляда. Убирать посуду ей. Приглашения последовать за ним не было. Он не спрашивает, как она провела свой день. Никогда. Ему просто неинтересно. Мария смотрит ему вслед, растерянная, и ей зябко от этого колючего холода. Она не будет его ни о чем спрашивать. Не будет, потому что она не такая. Его нужно оставить наедине с его тревогами, раз он так захотел. Так надо. Но ей хочется. Господи, как же ей хочется. Она повторяет себе: я не такая. Я не такая, как ЕГО ЖЕНА. Она замучила его — я утешу его. Я буду лекарством, которое ему так нужно. Она спит на диване, когда он хочет остаться один. Она учится проводить свои дни в одиночестве и заставляет себя интересоваться другими людьми, пытается заводить друзей, гуляет по городу, присматриваясь к местным и представляя себя в их рядах, в их компании. Где ей будет место? Будет ли она продавать цветы или подавать напитки в баре? Что нравится ей из того, что предлагает жизнь за пределами её родного города? Где ей место, если не в стрипухе? — Я нашла работу! — говорит она однажды с лучезарной улыбкой на лице, глядя на Джеймса, который только-только вернулся с работы. Он кидает ключи на тумбочку у двери, не оборачиваясь, и снимает куртку. — Зачем? — Мне захотелось! — она звучит весело и вся сияет, как начищенный медяк. Подпрыгивает с дивана — на ней светлое платье в цветочек, и это первое, что замечает Джеймс, бросив на неё взгляд. — Давай отпразднуем? Его рука на её бедре — он усаживет её на кухонный островок и раздвигает ей ноги. — Это можно, — от него пахнет выпивкой. Ей нравится, и она забывается в его объятиях. Только после, стоя под душем, она понимает, что произошло. Между ними тихий диссонанс, который не превратился в скандал только потому, что Мария предпочитает молчать: ей интересно всё, что касается него, а он закрыт на девять замков. Не человек, а глухой металлический ящик. Их секс — механическое действие, животное, ответ на похоть, но не на любовь. Не на то, что раньше цвело внутри неё, а теперь гниёт. — Джеймс, — зовёт она его как-то ночью, лежа с ним в постели. Он не спит, но не отзывается. Она начинает утрачивать смысл своей с ним жизни. Уезжая вместе с ним, она хотела его всего. Всего, что он мог ей дать. Всего, что принято между любящими людьми. Между людьми в принципе. Не брака, а страсти, не в горе, а в радости, долго и счастливо, душа в душу, понимая друг друга на уровне, где слова не требуются, таблеткой от одиночества, ответом на зовы друг друга. И этого не происходит. Она глотает холод, мирится с тем, что не может изменить. Она придумывает ему сотни и сотни оправданий, изо всех сил влезает в его шкуру, пока он рядом с ней молчит. Джеймс устал: три года он боролся с болезнью своей жены, с холодом своей жены, с психованностью своей жены, боролся со своими собственными демонами, с невысвобожденной похотью, с алкоголизмом, со всем этим адом, который свалился на его плечи. Джеймс прошёл сквозь огонь, по самым тёмным и холодным лабиринтам собственной души, чтобы выйти наконец на свет. После такого сложно вспомнить, что такое быть счастливым. Что такое быть человеком. Это всё — её работа. Так ведь? …Но она была там с ним. Разве нет? Не её ли разорвало на куски гигантским мечом палача, когда Джеймс не сумел её спасти? Не она ли была церемониально принесена в жертву его чувству вины? Разве она мало страдала? Джеймс спит, как покойник — лежа на животе, не дыша и не шевелясь, словно бы его ничего не мучает. Мария смотрит на него, сидя обнаженной на подоконнике и поджав колени к подбородку. О чем ты думаешь? Что ты чувствуешь? Больше всего на свете, до зубного скрежета, до воя, ей хочется влезть в его голову. Вскрыть её. Прочитать, как книгу, пройти теми же лабиринтами, понять, что у него внутри, что, что, что же там на самом деле. Узнать ответ на этот проклятый вопрос, который не дает ей спать по ночам. Вопрос, на который он никогда ей не ответит. «Зачем ты увёз меня с собой?» Не ответит, потому что ему неинтересно, что у неё внутри. Он так и не спросил, что за работу она нашла. Ни разу с того дня он не задал ей ни одного искреннего вопроса. Теперь она вспоминала их короткое время в «Райской ночи» как дивный сон — единственный момент, когда он хоть сколько-то был с ней честен. Это безвозвратно ушло. Мэри ушла, и он больше не ищет её. А больше его ничего не волнует. — Это и есть твой ответ, — проговорила Мария голосом Мэри, глядя на спящего Джеймса. До неё наконец-то дошло. И в тот момент её не стало.