Без звука

       У Бомгю есть глаза. У Бомгю есть уши. Но Бомгю не слышит. И его правый глаз повреждён настолько, что никогда больше не сможет видеть. У Бомгю есть жизнь. У Бомгю есть время. Но какой смысл иметь время, которое не можешь потратить на то, чем хотел заниматься всю жизнь? Гитара стоит в углу уже год. Он не касался еë, потому что струны до паники звонко молчали. Мама тоже молчала. Хотя еë губы шевелились. Шевелились, пока она была жива. Бомгю не слышал слов священника на похоронах. Он лишь смотрел на то, как в беззвучном фильме гроб погружается под землю. Бомгю тянут за руку. Показывают, что нужно взять землю. Он берёт. Кидает. Молчит. Всë вокруг молчит. Даже, когда его вновь дëргают, чтобы отвести в сторону. Тэхён на языке жестов объясняет, что Бомгю плачет, а ему нельзя. Мышцы глазные перегружать нельзя. Бомгю не знал, что плачет, поэтому удивлённо по щекам грязной от земли рукой ведёт. Тэхëн одергвает и вытирает лицо платочком. На нём мило вышиты инициалы. И вообще весь Тэхён одет, как и обычно, с иголочки. Официально. Слезы останавливаются. Когда именно? — Бомгю не знает. Но он помнит, что плечи Тэхёна расслабились только в такси. Сидеть в своей комнате привычно-тихо. Мир наверняка шумит. Наверняка вокруг всё кипит-движется... Бомгю уверен, что даже атомы скрипят. Если прислушаться, если захотеть услышать... Но Бомгю не может. Лампочка мигает. По всей квартире разложены неоновые красненькие лампочки, указывающие на то, что в дверь звонят. Бомгю привычно тихо ступает, старается не дышать, когда смотрит в глазок. Тяжело не слышать себя. Не понимать насколько громко ты сейчас выдохнул или зевнул. Дверь открывать нельзя, но Бомгю это делает. Перед ним стоит человек, чьи родители до сих пор переводят деньги на лечение. Лечение, которого нет. Есть лишь попытки уменьшить стресс и удержание нынешнего результата. Из горла рвётся "что ты забыл тут, Чхве Ëнджун?". Но Бомгю на деле молчит. Его рот поставлен на беззвучный. Странно смотреть в глаза человека, будучи "одноглазым". Губы Ëнджуна шевелятся. Бомгю не успевает прочитать и треть сказаного, поэтому просто не пытается больше. Изучает лицо, которое давно уже исказилось под фильтром времени. Ëнджун пьёт кофе, это чувствуется по разящему от него резкому запаху перемолотых зëрен. Ëнджун теперь красит волосы, хотя Бомгю не уверен, что он не красил их и до этого. Ëнджун молчит уже несколько минут. Молчит и не уходит. Бомгю не знает о чем он говорил. Не знает зачем он здесь. Но почему-то ступает внутрь квартиры, чтобы Ëнджун смог войти следом. Бомгю не знает, о чем думает Ëнджун. Не знает каковы его намерения. Но поворачивается спиной — не ждёт, когда Ëнджун разуется — чтобы уйти в кухню. Бомгю сам себе усмехается, когда пытается прислушаться. Услышать копошение, застать шорох одежды, понять снял ли Ëнджун свою куртку или так и оставил еë на себе. Кухня молчит. Чайник кипит. Окна открыты. Там едут машины, там стучит колёсами трамвай, там смеются два подростка, шагающие во главе компании. Они радуются жизни. Их одноклассники в хороших с ними отношениях. Двор знает их имена рядом. Нет одного без другого. Но и этому наступает конец. Такой глупый и абсурдный. Вот мальчик смеётся больше чем обычно, вот не понимает почему его вдруг толкают грубее, чем обычно, вот вскрикивает, когда лицо друга искажается неведомо откуда взявшимся отвращением. — Пидор. Последнее, что слышит, прежде чем оказывается оглушен трамвайной трелью. Бомгю дёргается, когда его плеча касаются. В голове туманом оседают заново восставшие из звуковой боли воспоминания. Задумываются ли люди о том, что последнее в своей жизни они услышат? Признание в любви. Просьбы быть вечно рядом. Обещания жить и помнить. Бомгю не раз задумывался об этом перед сном. Но последнее, что он услышал было колкое и до мурашек болезненное. — Бомгю? Единственное, что понимает Бомгю по губам. Дальше опять какой-то бессмысленный поток слов. Сил нет. Просить написать, просить произносить медленнее, просить... Просить не хочется. Не хочется открывать рот. Не хочется лепетать что-то непонятное, ведь самому даже не услышать. Блокнот лежит под рукой, но Бомгю тянется за чайником. Наливает кипяток в две кружки. Свою, он знает, что не выпьет и она простоит до конца следующего дня, пока в ней не утонет пару мушек. Но для вида жизни, для того, чтобы не показывать свою отстранённость ещё больше — Бомгю наливает чай в две кружки. Заварочные пакетики тонут на дне. Аромат мяты расползается по кухне, но быстро выветривается. Окна во всей квартире всё ещё раскрыты. — Прости. Ëнджун произнёс это слово в конце своего монолога. Он забыл, что Бомгю не слышит? Хотя, как можно забыть?.. Хотя... Бомгю тянет усталую улыбку. Он правда устал. Ещё ничего за день не сделал, но устал железно. Ëнджун не пьёт чай. Копошится в своих мыслях. Смотрит на Бомгю. Словно хоть одна из мыслей может быть о нëм. Или даже о них. Бомгю берёт руку Ëнджуна в свою, тянет на себя. Тот не сопротивляется. Но и не говорит больше ничего. Бомгю выводит первое слово на его ладони:

Мне

Ëнджун напрягается. Его ладонь распрямляется, чтобы писать на ней было удобнее. Писать невидимыми чернилами. Записку, которую больше никто и никогда не увидит.

Ничего

Глаза Ëнджуна сосредоточены на руках Бомгю. Одна держит запястье, вторая выводит новое слово. Его брови сведены, а единственный зрячий глаз слишком красный. Бомгю не звучит. Даже его дыхание не уловить сразу.

Не нужно

Ëнджун думает, что это всë. Даже на секунду расслабляется. Думает, что Бомгю отпустил. Или хотя бы-

От тебя

Ëнджун вздрагивает. Бомгю сидит перед ним. С марлевым квадратиком на правом глазу, с тишиной в ушах, пустотой вместо мыслей. Сидит перед Ëнджуном и пытается оттолкнуть. Оттолкнуть последнее, что всё ещё держит там. Там, где мир звучал. Возможно ли перекрыть последнее слово, слетевшее с собственных губ ядом, тысячами других, но абсолютно беззвучных?