Бал.

      Сегодняшний день предвещал нечто особенное. В королевском дворце был объявлен бал — лучшее событие для всех влюбленных, дабы засвидетельствовать свои чувства избраннику сердца. Петербургская капризная погода, на удивление, обещала быть благосклонной и теплой, что сделало решение посетить бал совершенно безупречным. Сотни кавалеров и дам готовились прибыть на это торжество с самыми разными намерениями.       Среди блистательных гостей выделялся Александр Пушкин с обворожительной супругой Натальей. Они, словно магнит, притягивали взгляды, грациозно скользя в танце за танцем. Их пара излучала неукротимую энергию и страсть. Наталья Николаевна, ослепительная красотой, пленяла сердца мужчин, а Александр Сергеевич, прославленный гений, привлекал дам не только своим литературным талантом, но и неотразимым обаянием.       На блистательном балу, среди множества именитых гостей, присутствовал сам император Николай I с супругой и его верный сподвижник, граф Александр Христофорович Бенкендорф. Царственная чета, однако, не стремилась привлекать к себе излишнее внимание. Лишь император, словно магнит, притягивал взоры дам и кавалеров всех возрастов и сословий. Стремясь удостоиться беседы с государем, они не всегда осознавали, что его визит на бал был продиктован желанием отдохнуть от государственных забот, а не решать неотложные вопросы, которыми так часто докучали столичные жители.       Прекрасная императрица Александра Фёдоровна вскоре удалилась в дамскую комнату, чтобы поделиться с фрейлинами радостью от новых серег, привезенных ей супругом из-за границы.       Бенкендорф же, держался в стороне от всеобщего веселья. Ему были чужды бальные танцы, шумные застолья и пылкие дуэли за внимание дам, которые, впрочем, легко переключались на более молодых и перспективных кавалеров. Графа не занимали эти светские куклы. Его мысли были всецело поглощены одной особой, которая в данный момент оживленно беседовала с Александром Сергеевичем Пушкиным. "Был бы у меня хоть кинжал, прирезал бы, не задумываясь", – пронеслось мысль в голове Александра, кулаки побелели от напряжения. Этот наглец, словно коршун, кружил вокруг его "собственности", осыпая ее пошлыми комплиментами. Нет, он не мог выносить это зрелище, отравленное ядом ревности. Его одинокое сердце, скованное льдом отчуждения, оттаивало лишь при взгляде на предмет его обожания, и он не желал видеть никого рядом с ним. Николай Павлович был воплощением красоты, эталоном для всех эталонов, и в глазах Бенкендорфа он казался истинным законодателем моды.       Беседа оказалась недолгой, и император приблизился к графу, словно ощущая его душевное смятение, вызванное этим разговором. Едва уловимые прикосновения, ускользавшие от внимания самих собеседников, не укрылись от проницательного взгляда Александра. – Граф, неужели вас не радует столь прекрасное торжество? У вас все еще есть возможность обрести даму сердца, – слова императора лились мягко и тихо, словно шепот ветра, едва уловимый для слуха. – Ваше императорское величество, я вынужден отказаться от вашего предложения. Не вам ли известно, что в моей жизни лишь три вещи имеют значение, – произнес Бенкендорф, не дав Никсу и опомниться. – Как такое забыть. Вас интересует служба, сигареты и некая особа, чье имя вы упорно отказываетесь называть, – с легкой досадой отозвался Романов, кладя руку на плечо графа, преграждая ему привычный путь к отступлению от ответа. – Неужели вы никогда не признаетесь, кто же пленил ваше сердце?       Но их беседу прервала музыка, властно зазвучавшая на улице, возвещая о начале танцев. Мелодия обещала кавалерам возможность пригласить дам на несколько минут чарующего кружения на глазах у всего собравшегося народа. Дамы оживленно принялись оглядываться в поисках партнеров, однако ни одна не удостоила взглядом императора и его верного адъютанта. Это обстоятельство глубоко огорчило Николая. Не так давно господин Пушкин позволил себе, как бы выразился Бенкендорф, излить из-под своего грязного пера слова о том, что дамы якобы отдают предпочтение поэтам, а не властителям. Похоже, придется признать правоту этих слов, ведь никто не решался подойти. Николай начал терзаться сомнениями, полагая, что дело в нем самом, что он совершает некую ошибку. Но истинная причина крылась в его личной "собачке", чей грозный вид недвусмысленно предупреждал: не стоит приближаться, иначе свирепый пес сорвется с цепи. – Неужели Пушкин был прав? – с досадой вопросил Романов, поворачиваясь к Бенкендорфу. – Неужели дамы благоволят поэтам более, нежели блистательной знати? – Спешу вас огорчить, – начал Александр, спокойно и уверенно взирая на Никса, – у Пушкина есть супруга, коя не позволит ни единой даме приблизиться к её мужу. Но лично я предпочёл бы власть, нежели участь простого писаки. – Граф, вы, как всегда, мне льстите, но признаюсь, ваша лесть поистине исцеляет мои душевные терзания.       Граф Бенкендорф едва заметно улыбнулся, и эту ускользающую улыбку заметил лишь император, в глубине души все еще надеявшийся на приглашение в танце. Однако ни одна из прелестных дам не спешила развеять его одиночество. Когда же Николай, смирившись с перспективой провести вечер в стороне от вихря бала, совсем поник, к нему протянулась рука Александра. — Пусть я и не дивная дева, но осмелюсь пригласить вас на танец, votre majesté impériale, — в голосе шефа жандармов звучала стальная решимость, не оставляющая государю и тени сомнения в серьезности его намерения.       Приняв приглашение на танец, Николай одной рукой коснулся руки Бенкендорфа, а другую бережно положил на его плечо. Александр, в свою очередь, аккуратно обхватил талию Романова, сплетая их пальцы в единое целое. Так, рука об руку, они проследовали к кругу танцующих. Их пара не была последней, вошедшей в круг, но именно их неожиданно выделила толпа, вытягивая в самый центр, где все взгляды невольно обратились к ним. Впрочем, мысли мужчин были далеки от всеобщего внимания, погружённые в собственные чувства и переживания.

***

      Во времена правления Александра I, когда Александр Христофорович Бенкендорф занимал должность генерал-адъютанта, состоялся торжественный бал в честь дня рождения Николая Павловича. Залы дворца оглашались музыкой, гости предавались веселью и танцам.       Уже тогда отношения, связывавшие будущего императора и будущего графа, отличались особой теплотой и доверием. Именно поэтому Александр Христофорович счёл своим долгом присутствовать на этом праздничном мероприятии, посвящённом Николаю Павловичу.       Бал оставил тягостное впечатление: многолюдство, назойливая пустота бессмысленных разговоров, клубок сплетен. К счастью, от этой атмосферы тлетворного уныния его ограждал именинник, неотлучно находившийся в обществе генерала.       И музыка, и место, и двое мужчин сплелись в танце, которого каждый из них некогда избегал, но теперь, подобно стихии, остановить его было невозможно. Взоры окружающих, полные недоумения, провожали эту странную пару, но им было уже не до пересудов и шепота, готовых вот-вот сорваться с чужих языков. В этом дуэте ведущая роль принадлежала Александру – менее искусному в танце, но неизмеримо более уверенному, нежели Николай. Последний, обладая природным даром к танцу, был скован страхом перед общественным мнением, робея раскрыть весь свой потенциал.       Танец близился к завершению, и вот настал миг, когда, по негласной традиции, пара, оказавшаяся в центре круга, должна была скрепить момент поцелуем. Судьба распорядилась так, что этой парой стали юные Бенкендорф и Романов. Александра обуял трепет от предвкушения соприкосновения с губами Николая после столь долгой разлуки. Этот танец значил для него все — он вложил в него душу и сердце, не собираясь отступать. Музыка начала стихать, и Александр, склонившись, увлек Николая в короткий, но страстный поцелуй. Пропитанный табачным дымом мундир генерала окутал этим ароматом и Романова, который, хоть и не переносил курения, не мог противиться этой слабости возлюбленного.       Остаток вечера они провели за запертыми дверями покоев Николая.

***

      Музыка замирала, словно угасающий вздох, и сотни, нет, тысячи взглядов приковались к паре в центре зала. Их танец, исполненный грации и тайного напряжения, подходил к концу, и вот они замерли лицом к лицу. Внезапно, словно выпущенный из тесной клетки зверь, император первым настиг губы графа в поцелуе, столь стремительном и жадном, что тот не успел и глазом моргнуть. Их языки сплелись в неистовом танце, невидимом для глаз, но ощущаемом всеми присутствующими как электрический разряд. Но воздух, этот вечный предатель влюбленных, заставил их разорвать объятия. Дальнейший бал развернулся уже за плотно затворенными дверями императорских покоев.