я смотрю на тебя.

      взгляды.       тилл ощущал их на себе почти целую вечность.       будь они или фантастически запредельными, или присно недалёкими — уже давно расстояние перестало играть всякую роль, — всегда приковывались отовсюду и везде: бумажными стикерами с неразборчивыми, кривообразными оттисками на спину, мерзопакостным хладом на затылок, гусиной кожей на руки и ноги под чисто-белой одеждой, хлопковой и измятой, с высохшими кровяными каплями с насыщенными гранями и выцветшим центром.       когда тилл никого рядом не видел, на него всё равно кто-то смотрел.       затаённый за углом, в искусственном зелёном — колючей траве по щиколотку и приклеенной к веткам листве, — в светиле над головой, что часто перегорает и манит к себе мошкару; затаённый где-то позади, через одного в общей столовой, за стволом дерева и на соседнем футоне.       всегда и везде.       ничей взгляд — ни мизи, ни суа, ни одиночных механических буркалов-фотоэлементов, ни детей, ни страшных созданий, ни той самой женщины из былого, — не пробуждал такого чувства.       какого-то тягостного, длительного ожидания, побуждающего зябнуть и единовременно пламенеть.       а иван вызывал это.       смотрел особенно; так, как не умеют другие.       даже на последних секундах собственной жизни, ослеплённой вырвиглазными вспышками громадной сцены, равнодушием чужих и белым, окрашенным в цвет крови, иван смотрел — улыбаясь.       его взгляд тотчас остекленел, стал мутным, тёмным, въедливым и нелюбимым.       бирюзовые глаза сверкали мелкими искорками — потухли, когда пот холодным градом прошёлся по спине, стоило только выстрелам раздаться громом в ясный день прямо перед носом.       а свет голубого неба станет прекрасным, когда ночь скроется за горизонт и исчезнут с глаз кроваво-оранжевые метеоры; станет совсем родным и незаменимым, когда больше не придётся глядеть вслед и ощущать в ладони фантомное прикосновение, а только — бежать-бежать-бежать от мрака и чёрной печали.       к свету — сломя голову.       губы жжёт.       перед глазами — тёмно-красное, белое и пропавший карандаш.       небо не изменится, как бы ни хотелось.