Остаётся верить в Лунный Свет

      Годы самостоятельной жизни в экстремальных условиях научили Мишу многому. Например, после многомесячных, почти самоубийственных скитаний в самом начале своего пути парень навсегда уяснил, что выжить в одиночку в их постапокалиптичном бытие почти невозможно. Ну, а если и возможно, то для этого нужны, как минимум, быстрые ноги, чуткий слух и полезные знания — и ничего из перечисленного у Миши никогда не было.       С этой истиной сложно сочеталось ещё одно важнейшее правило современности: надеяться можно только на себя.       Люди умирают. Предают, бросают, уходят. Да, вместе выжить легче, но всегда нужно рассчитывать на вариант, когда останешься один.       Миша ощущал себя вором, в тишине ночи осторожно открывая ящики на кухне и наполняя рюкзак сухпайками. Он понимал, что действовал глупо и импульсивно — покинуть хорошую, сильную группу из учёного с медицинскими знаниями и мародёра со всеми остальными полезными навыками и отправиться в неизвестном направлении с неясной целью казалось сопоставимо выстрелу в висок.       Но выбора не было. Внутри всё горело от обиды и недовольства. До сих пор он ещё пытался потушить этот пожар, отвлекаясь на мелочи, дурачась и сливая весь негатив в язвительных замечаниях, но долго так продолжаться не могло. Миша не мог представить, как переживёт ещё хоть минуту, проведённую рядом с Антоном. Какими бы ценными знаниями тот не обладал, его непроходимое упрямство и невообразимо раздутое эго перекрывали всё, вынуждая опускать руки.       Миша замер, перекатывая между пальцами бусины браслета. Образ старшего брата постепенно стирался из его памяти, но в последнее время всё чаще парень ловил себя на мысли, что ничего не изменилось. Не имело значения, как долго и успешно он прожил собственными силами, без всепоглощающего покровительства Петра — в конечном итоге он всегда был под крылом кого-то более внушительного. Только в этот раз это был Шастун.       И теперь не имело значения, как глупо выглядел его (тщательно продуманный) порыв. Из чистого упрямства Миша запихнул в рюкзак ещё пару банок тушёнки и закинул его на плечо. Уж если и собрался бежать, то откладывать дальше и ждать какого-то чуда смысла не было.       Антон никогда не изменился бы, его отношение к Мише — тоже, а ощущать себя брелком на его рюкзаке парень не хотел. И ладно бы ещё брелок был полезный — с фонариком там или открывашкой, — так ведь Шастун ясно давал понять, что он был ему совершенно не нужен. Как те глупые подарочные висюльки, что раньше выдавали в супермаркетах при покупке на определённую сумму: вроде и симпатичный брелок, выкинуть жалко, цепляли его на сумку и радовались, когда брякало под ухом, а потом проходило время и даже самый милый брелок надоедал. И его выбрасывали без сожаления и долгих раздумий.       Миша не хотел, чтобы его однажды выкинули.       Поэтому он грамотно подобрал время, заранее весь день делал вид, будто смирился со своей судьбой, глубокой ночью убедился в том, что Антон спал, вдумчиво (и тихо!) собрал все необходимые вещи и был полностью физически и морально готов к побегу.       — Куда-то собрался?       Конечно, он не успел и за порог кухни выйти, как его дёрнули обратно. Конечно, это был Антон, злой настолько, что его рука очень сильно сжала схваченное плечо, наверняка оставляя синяки.       Миша нервно дёрнулся в его хватке, с трудом вырываясь. Развернулся к нему лицом, выпрямился в упрямой попытке выглядеть уверено и громче необходимого ответил:       — Да, собрался. И, если ты не против, мне уже пора.       Очередная попытка пойти на выход ожидаемо провалилась. Антон теперь перехватил его прямо за рюкзак, как какого-нибудь нерадивого школьника, отказывающегося идти на уроки. Дёрнул назад и устало пробормотал:       — Прекращай. Ты прекрасно знаешь, что я тебя не отпущу.       Миша натурально закипел, теряя последние крупицы терпения. Он порывисто сорвал с себя сумку, освобождаясь от захвата, и, чуть ли не комично топнув ногой от возмущения, зашипел:       — Да что с тобой не так?! — смело заглянув в глаза, подёрнутые тёмной дымкой чего-то опасного, Миша не нашёл в них хоть какой-нибудь ответ и разозлился ещё сильнее, переходя на отчаянный крик: — Зачем я тебе, Антон?! Какой от меня толк, я ведь только раздражаю тебя!       Кинув короткий взгляд на коридор и комнаты за ним, Антон сделал лишь один шаг вперёд — и этого было достаточно, чтобы Миша испуганно замер, пятясь к стене. Шастун и без того внушал перманентный страх, а в темноте кухни, освещённый лишь бледным лунным светом, он и вовсе приобретал несколько мистические зловещие черты. Миша не то чтобы его боялся, но, не первый год знакомый с переменчивой и порой очень жестокой натурой Шастуна, опасался даже малейших изменений в его настроении и крайне тщательно следил за ними, готовый в любой момент дать заднюю.       Сейчас, пусть упрямство и твердило давить до последнего, выжимая из мужчины нужный ему ответ, Миша не мог не посторониться. Рефлекторно, на чистых инстинктах заметить намёки на строгое недовольство и сделать хотя бы маленький шаг назад, чтобы не попасть под горячую руку.       — Я уже говорил, — явно с трудом собравшись с мыслями, постарался спокойно произнести Шастун. Миша сглотнул, ощутив в его голосе одному ему заметную угрозу, — Ты — моя ответственность.       И без того не самый продвинутый инстинкт самосохранения Миши в этот момент напрочь отключился. Он скривился в ухмылке, язвительно шипя в ответ:       — Засунь эту ответственность себе в жопу. Туда же, где уже лежит твоё чувство вины.       Струна напряжения над головой натянулась до предела и тут же лопнула.       У Миши выбило весь воздух из лёгких, когда его быстро, но мощно приложило об стену. Затылок отозвался слабой болью, а шею сдавило воротом футболки, которую скрутил в своей ладони Антон, удерживая парня на месте. Он стоял так близко, что Мише не сразу удалось поднять на него взгляд — для этого пришлось сильно запрокинуть голову, да и то не особо помогло. Теперь тень полностью покрывала лицо мужчины, и его эмоции оставалось лишь угадывать.       Но это не столько пугало, сколько раздражало.       — Повторю в последний раз, — пророкотал Шастун, пронзая непокорного мальчишку кислым медным прищуром, что единственный всё ещё отчётливо виднелся в скудном лунном свете, — Прекращай.       — А то что? — упираясь ладонями в его плечи, вскинулся Миша. Ни нависшая над ним убийственная глыба, ни угрожающий тон, ни плотоядный взгляд уже не могли остановить тот поток недовольства и обиды, что долгие недели рвался наружу. Парень ещё сильнее запрокинул голову, привстал на носочки и торопливо горячо проговорил Шастуну прямо в лицо:       — А, Антон? Что ты сделаешь? Убьёшь и меня, наконец? — тот опешил, на мгновение ослабляя хватку, и Миша, почувствовав мнимое превосходство, расплылся в улыбке, — Нет? А почему? А, точно. Ты ответственен за меня. Поэтому жалеешь, снова и снова спасаешь, скрипишь зубами, но терпишь, — наслаждаясь молчаливым замешательством, Миша неожиданно рассмеялся. С чувством, так ярко, что Шастун нервно передёрнул плечами, вновь косясь на коридор, опасаясь, как бы кто не проснулся.       — А до какого это всё будет продолжаться, Антон? — так же внезапно перешёл на серьёзный тон Миша. Его ладони, до этого крепко упиравшиеся в плечи напротив, пришли в движение и замерли на предплечьях, интимно сжимая горячую кожу через ткань одежды. Голос вновь опустился до шёпота, но теперь это был не испуганный и едва слышимый, а томный, притворно-ласковый, — Что со мной будет, если я так и не найду себе тихое и спокойное место, Антон? Ты возьмёшь меня с собой в Оазис? Пристроишь рядом, чтобы нести ответственность, и будешь потрахивать своего благоверного, смотря мне в глаза?       Миша скорее услышал, чем почувствовал, как ладонь Антона рядом с его головой сжалась в кулак. Улыбка на лице от этого стала ещё шире — он наконец нащупал кровоточащую рану своего мучителя.       — Ты жалкий, — со смешком протянул парень, — Ты правда думаешь, что он тебя всё ещё ждёт? Да кто в своём уме с распростёртыми руками примет назад того, кто без следа исчез на несколько лет? Тупица. Ты действительно считаешь, что у тебя есть дом?       В этот раз удар был гораздо сильнее и ощутимее.       Миша тихо простонал, прижатый щекой к стене. Голова взорвалась насыщенной болью в виске, которым его совершенно не деликатно приложили об стену, а плечи свело в судороге, когда Антон заломил его руки за спину. Миша едва ли успел снова набрать в грудь воздух, чтобы возмутиться, как Шастун безжалостно сжал его запястья, прокручивая их и подтягивая вверх, вынуждая унизительно заскулить от боли и встать на носочки в попытках от неё уйти.       — Можешь быть собой доволен, — прорычал Антон ему в затылок, даже не собираясь ослаблять хватку, — Допизделся.       Конечно, Миша прекрасно понимал, что переходил черту. Чувствовал это и своей интуицией и едва не трещащими костями кистей рук. Но, видимо, психика гибко отзывалась на все вызовы судьбы, и поэтому единственное, что он мог выдать в ответ, так это нервный смешок:       — А что такое? Так правда не нравится?       Антон на это никак не отреагировал. Только скрипнул зубами и быстрым движением расстегнул на парнишке штаны.       У Миши что-то тяжело ухнуло в пятки, когда его штаны кулем свалились вниз. Они были ему сильно велики, держались только на пуговице, перешитой на бок, и божьей помощи, поэтому не задержались ни на бёдрах, ни на разведённых икрах. Даже когда Шастун распинал его ноги ещё шире, штаны только слегка натянулись между ними, сильнее сковывая в движениях, но абсолютно не мешая.       Все слова — ехидные и язвительные, смелые и наглые, — застряли в горле. Миша испуганно пискнул и дёрнулся в сторону, но его руки, всё ещё вывернутые под неестественным углом, от этого прострелило новой волной боли. Миша зашипел, громко и показательно ойкая, бросил осторожный взгляд за спину, но тут же отвернулся, натыкаясь на тёмный, злобный прищур.       — Этого ты хотел? — сжимая его кисти сильнее, пророкотал Шастун, мрачно ухмыляясь, — Теперь ты доволен?       Его вторая рука рывком сдёрнула с парня трусы, настолько резко и грубо, что ткань затрещала по швам. Мишу окатило ледяным страхом. Он не мог даже пошевелиться, не то чтобы вырваться, а его колени задрожали так сильно, что ноги едва ли удержали тело вертикально.       По пояс голый, позорно прижатый к стенке и не способный даже что-то пропищать из-за спазмированного ужасом горла — Миша ещё никогда не ощущал себя настолько беспомощным. Казалось, даже в тот день, когда его привязали к стулу и избиениями выпытывали нужную информацию, он имел больше власти над собой, чем сейчас.       Забавно, что и тогда источником его мучений был Шастун.       Окоченение сошло на нет, когда Миша почувствовал на своей промежности влагу. Грубые пальцы без лишних ласк вторглись внутрь, растирая по плохо поддающимся стенкам ануса скудную слюну.       — Подожди! — взвизгнул Миша, предпринимая ещё одну тщетную попытку вырваться. Зад горел от слишком быстрого растяжения, плечи, по ощущениям, вот-вот грозились вылететь из суставов, а голова всё чаще пульсировала в такт быстрому сердцебиению — боли стало так много, что на глазах наконец навернулись слёзы, — Не надо! Что ты собрался делать?       — Надоело терпеть твои закидоны, — не останавливаясь ни на секунду, продолжил начатое Антон. Когда влага обсохла и перестала помогать, он снова сплюнул в ладонь и попытался протолкнуть внутрь уже три пальца. Парень в его руках ожидаемо забился раненой пташкой, сжимаясь на пальцах так сильно, что вытащить их, даже при всём желании, было бы сложно.       Антон поджал губы, наблюдая за пятнами краснеющей шеей свысока. Миша был так напуган, что совершенно не понимал, как много боли причинял себе сам, пытаясь вывернуться и оттого насаживать сильнее и буквально выкручивая собственные руки. Он крупно дрожал всем телом, совсем не держался на слабых ногах: только крепкая хватка на запястьях и пальцы в заднице позволяли ему стоять вертикально.       Глупый, ещё совсем ничего не смыслящий в жизни мальчик. Полностью зависимый от воли Антона, совершенно беспомощный перед ним.       Шастун нахмурился, прогоняя от себя любые мысли о жалости. Смерив равнодушным взглядом насквозь вымокший в холодом поту затылок, он с силой вогнал пальцы глубже, по самые костяшки, а когда Миша издал громкий болезненный выкрик, с чувством приложил его головой об стену. Парень тут же смолк, несчастно заламывая брови, и Антон назидательным тоном проговорил ему прямо в ухо:       — Говнюк неблагодарный. Сколько раз надо тебя ёбнуть, чтобы ты понял, что ко мне в душу лучше не лезть?       — Антон, пожалуйста, — протяжно простонал тот, громко шмыгая носом и уже даже слегка подвывая, — Пожалуйста, не надо, Антон. Не надо…       — Умолкни, — грубо гаркнул на него тот, в последний момент сдерживаясь, чтобы снова не ударить об стену. Так ведь можно было и черепушку мальцу проломить, а это явно не входило в планы. Как и слишком громкие всхлипы: — Хочешь, чтобы тебя услышали? Хочешь, чтобы наши друзья вышли и посмотрели на то, как я тебя ебу?       Миша мелко задрожал, замирая и, кажется, стараясь даже реже дышать. Всё его тело покрылось липким холодным потом, кожа побелела, а ноги совсем отказали. Парень буквально повис на Антоне, безвольно принимая незавидную участь и тихо рыдая себе же в плечо.       Жалкое зрелище.       Антон сдержанно выругался, вытаскивая пальцы из его задницы. Он, конечно, насильником не был, но и отпустить Мишу просто так уже не мог. Мальчишка напросился, методично доводя его до ручки на протяжении уже долгого времени, и Шастун сам себя не простил бы, оставь он это просто так.       А с другой стороны…       Взгляд зацепился за трогательно просвечивающие через тонкую кожу шейные позвонки, и Антон не сдержался: медленно опустив голову вниз, он осторожно прижался к ним губами, оставляя едва ощутимый поцелуй. Паническая дрожь мальчишки ощущалась даже через это короткое касание, и Шастун искренне ненавидел то, как сильно его это беспокоило.       В конце концов, он действительно дорожил Мишей. Может быть, не так, как того хотел сам Миша, но и этого было достаточно, чтобы всеми силами стараться его защитить от жестокости мира вокруг. И собственной жадности.       И если для этих целей нужно было научить мальчишку не нарываться, то Антон не смел себя сдерживать.       — На колени вставай.       Миша не успел осознать то, что его больше не пытались трахнуть в жопу, как сильное давление на плечи вынудило опуститься на пол. Полными слёз глазами он удивлённо уставился на Антона, хватаясь за его брюки в попытке не грохнуться на плитку со всего маху. Шастун только раздражённо цыкнул:       — Живее.       И одним движением расстегнул свою ширинку.       Да, Антон не считал себя насильником, но, глядя на зарёванного, разбитого и абсолютно покорного мальчишку, ему не пришлось слишком долго работать над своим стояком. Пару раз проведя по стволу ладонью, он уже распалился настолько, что едва сдерживал себя от желания снова вздёрнуть Мишу вверх и всё-таки вставить.       — Рот открой, — шипя от недовольства собственной мягкосердечностью, приказал Шастун.       Парень, всё это время с опаской, но неподдельным интересом наблюдавший за ним, неуверенно распахнул губы, и этого Антону было достаточно. Он одним коротким движением протолкнул во влагу рта головку, Миша ахнул от неожиданности, и, воспользовавшись этим, гораздо более сильным толчком Шастун загнал член в его горло почти до самого конца.       Миша надсадно закашлялся, упёрся слабыми руками в его бёдра, но не смог отодвинуться даже на полсантиметра: позади стена, впереди — гораздо более превосходящий физически мужчина, а после недавней истерики собственных сил почти не осталось. Он поднял на Антона несчастный взгляд, давясь членом и заливаясь новой порцией слёз, но тот лишь оскалился, предупреждая:       — Почувствую зубы — выбью их тебе нахрен.       А затем начал двигаться.       Миша никогда никому не делал минет. Он даже и не думал о том, что ему когда-либо придётся, пусть и осознал свою неправильную любовь уже достаточно давно.       Миша не был уверен в том, что делал всё правильно. Он и не делал почти ничего: только держал рот открытым, старался вовремя сглатывать слюну, чтобы та не капала на пол, и пытался успеть надышаться в короткие перерывы между толчками.       Антону, вроде, нравилось. Он плавно и слитно двигал бёдрами, прокручивая ими по кругу, чтобы с каждым разом проходиться головкой по языку и щеке, облокачивался на стену предплечьями, пряча в них лицо, и скупо постанывал туда же, а иногда вталкивался слегка дальше обычного, ненадолго задерживаясь в глубине, чтобы тут же выйти и неохотно позволить Мише откашляться.       Миша был уверен, что неплохо справлялся, пока у Антона не кончилось терпение.       Шастун вплёл пальцы в его волосы, крепко сжимая их в кулаке, и заставил запрокинуть голову. Миша растерянно уставился на него, хлопая мокрыми ресницами и доверительно не смыкая рот. Мужчина, осмотрев его полыхающим от жара вожделения взглядом, мрачно улыбнулся и провёл головкой по покрасневшим и распухшим губами.       — Знаешь, а ведь ты подкинул мне невероятно хорошую идею, — хрипло прошептал он, зажимая волосы в своём кулаке крепче и делая полшага вперёд, искореняя любое свободное пространство между ними, — Возьму тебя с собой в Оазис. Как запасную дырку.       Не позволив Мише даже осмыслить сказанное, он снова толкнулся внутрь. Только теперь глубже, гораздо глубже. Так глубоко, что Миша тут же почувствовал острую нехватку воздуха. Он сильно закашлялся, ладонями колотя по всё ещё облачённым в брюки бёдрам, но теперь его состояние мало заботило Антона. Тот ритмично и со всё нарастающей скоростью вколачивался внутрь, порыкивая себе под нос что-то невероятно пошлое и бессвязное, а на каждое болезненное покалывание снизу отвешивал шлепки по щекам.       Слёзы снова затопили глаза. Миша громко замычал, подавляя рвотные позывы, и вцепился в ноги Шастуна мёртвой хваткой. Он не успевал дышать, не успевал глотать. Он и вертикально-то держался, исключительно потому что Антон буквально втрахивал его в стену, удерживая собой. Перед глазами всё плыло от гипоксии и жара, в ушах стоял гул собственной крови и мерзкий хлюпающий звук. Миша ощущал себя таким грязным, что не совсем понимал, от чего именно плакал: от осознания собственной ничтожности или от боли во всём теле.       — Уверен, ты ему понравишься, — продолжал бормотать Шастун, довольно ухмыляясь своим мыслям, — Как ты там сказал? Потрахивать его, глядя тебе в глаза? Какое расточительство. Можно же просто разделить тебя на двоих, — наконец обратив внимание на булькающие, невнятные всхлипы снизу, он опустил свой хищный взгляд и впился им в разрушенный вид мальчишки, заводясь ещё сильнее, — Ты будешь так же очаровательно плакать с двумя членами в заднице? — привторно-ласково пророкотал он, — Знаешь, он ведь наверняка проникнется к тебе такой симпатией, что будет душить в нежности и заботе. Но это же так скучно, правда, Миш? Не переживай. Я всегда буду рядом, чтобы заставить тебя вспомнить, что тебе действительно нравится.       Его толчки ускорились до предела, достигая такой силы, что Мишу с каждым разом било затылком об стену. Парень закатил глаза, едва ли не теряя сознание, но Антону этого казалось мало. Он вогнал свой напряжный, каменный член по самые яйца, утыкая мальчишку носом в лобок, и замер, наслаждаясь кашлевыми спазмами натруженного горла.       — Что-то не нравится, Миш? — зубасто улыбнулся Шастун, — А по тебе и не скажешь.       Его ботинок надавил на уязвимо голую промежность Миши, и тот в ужасе осознал, что у него стоял. Что хуже — одного этого грубого, грязного касания вместе с осознанием собственной отвратительности было достаточно, чтобы Миша оглушительно кончил, взвизгивая от удивления и пуская по члену Антона вибрации.       Шастун громко, несдержанно простонал, быстро догоняя мальчишку и вколачивая свой оргазм ему в глотку.       Наконец он вышел, позволяя Мише задышать полной грудью, но, стоило жару возбуждения сойти на нет, как осознание произошедшего догнало и сбило с ног. Каждое несдержанное слово, каждое грубое движение, каждый пинок и удар — Антон явственно понимал, что перегнул, вываливая на спутника накопившийся негатив.       Что Антону не понравилось ещё больше, так это с каким удовольствием тот проглотил и слизал каждую капельку спермы со своего рта. Мокрый, красный, залитый слезами и слюнями, и тем не менее — Миша совсем не выглядел раскаявшимся.       Антона это раздражало до скрежета зубов.       — Ещё раз вытворишь нечто подобное, и я тебя не пожалею, — вздёргивая Мишу за волосы и заставляя посмотреть глаза в глаза, прошипел он, — Выебу, даже не растянув. Не посмотрю на то, как ты будешь ныть после. Будешь ходить и бегать с порванной задницей столько же, сколько и обычно. Понял?       Миша недовольно поджал губы, упрямо сопя и пряча взгляд. Антона это критически не устроило, так что он замахнулся по широкой дуге и отвесил наглецу звонкую пощёчину.       — Не слышу, — строго пророкотал он, сжимая наливающуюся красным щёку.       — Понял, — сдержанно ответил Миша, смаргивая слёзы и тихонечко ойкая.       Антон сдержанно кивнул и наконец полностью отпустил его.       — Сопли вытри и иди спать, — разворачиваясь к выходу, приказал он, — Подъём через два часа. Не встанешь вовремя — пойдёшь, не позавтракав.       И ушёл, не позволяя себе посмотреть на мальчишку напоследок.       Антон мало что понимал в воспитании, но отчего-то ему казалось, что в этот раз, пусть он и перегнул палку, но результата не добился. А, возможно, и вовсе потерпел поражение.