Птица души твоей

      День у Юйкунь не задался. Пролитый на планшет кофе, порванная лямка лифчика, и напоследок, нелегальное проникновение в один из доков, неким опасным и столько же безумным злоумышленником, посчитавшим отличной идеей пролетать над крышами жилых домов.       Теперь ей придётся писать отчёт, подробно описывая маршрут ялика (чтобы установить каким зданиям, он нанёс ущерб), и объяснять промедление тревоги — то, что она объяснить не в силах даже самой себе.       Но это будет завтра. А сегодня её ждали бутылка ликёра, звёздное небо и расслабляющая музыка маленького уютного бара на окраине Переулка ауруматонов.       В это место Юйкунь наведывалась часто, но не как член Комиссии по полётам, а как обычный гуляка, сменяя, как сейчас, строгий костюм на повседневную и удобную одежду. Ей нравились маленькие сиденья в форме цветов лотоса у стойки, стеклянная крыша через которую проникали лунные лучи, и застойная дымка благовоний, создающая вокруг особенную, неповторимую атмосферу.        — Трудный день. — Бросила бармену Юйкунь, усаживаясь за стойку.       Понимающий бармен, поставил перед ней полный бокал, как ставил уже много и много раз.       Смакуя приторную сладость, Юйкунь думала о птицах.       Почему они улетают?       Почему оставляют теплое гнёздышко, и воспаряют высоко в небеса; зачем рискуют потеряться в темноте космоса, и больше никогда не найти дорогу домой?       Юйкунь не думала больше о бывшем муже, капризной дочери, и проклятом отчёте, который нужно сдать завтра. С каждым глотком, её всё больше занимали птицы, улетевшие, и вернувшиеся снова.       Зачем они возвращаются?       Разве не лучше им там, где-то за семью эфирами, куда они так отчаянно рвутся?       Звёздное небо молчало; молчал музыкальный автомат; и она, Юйкунь, тоже безмолвствовала, устало взирая на наполовину опустошенный бокал.       Против воли, мысли возвращались к птицам, и дне, когда они вспорхнули в далёкие дали. Это было так давно. Казалось в другой жизни, когда Юйкунь ещё умела ждать, и верить, наивно полагая, что всякая птица возвращается. Проходили месяцы, уходили годы, и вера в её сердце ослабевала всё больше, не исчезая, нет — для этого она была слишком мечтательной, — но истлев, обращалась прахом, мерзким, отравляющим всё существом прахом несбывшихся надежд.       В вечера подобные этому, она высыпала прах наружу. Это всегда было лицо: хитрый прищур подведённых сурьмой глаз, тонкие линии розовых губ — лицо обрамлённое белоснежными, цвета первого снега, волосами, собранными позади хвостом, а спереди пущенные вольной чёлкой. Из двух остроконечных ушек, выглядывал пушок. От него веяло лёгкими фруктовыми нотками, а на вкус оно — стоило лизнуть щёки, как кислый апельсин.       Прежде чем Юйкунь сумела признаться, кому принадлежит это лицо, оно проникло через тонкую границу воспоминаний, и оседая на бокале, отразилось за её спиной.       — Присяду?       Вопрос прозвучал прямо над ухом, обдав шею Юйкунь щекочущим теплом. Она не сразу нашлась с ответом, и обернувшись, долго смотрела на лицо, то самое, что родилось из праха воспоминаний, и то, что она увидела прежде чем поднять тревогу.       — Надо же, генерал Фэйсяо — откашлявшись, ответила Юйкунь, — вы умеете спрашивать разрешения. В отличие от запроса на посадку.       — Система забарахлила, только и всего.       Фэйсяо села рядом, запросив у бармена один шот. Чего-нибудь покрепче — сравнять градус.       Майка в тон белым кедам, спортивные штаны, завязанный в хвост волосы — она напоминала туриста, прибывшего на «Церемонию боевых искусств», а не генерала должного следить за порядком, и тем более, не нарушать его.       Юйкунь решила, что непременно отметит это в завтрашнем отчёте, а несколько позже, когда станет подписывать разрешения на вылеты, поставит рядом с хитрым лицом запрещающий красный маркер.       В молчаливом согласии, они выпили ещё немного, прежде чем заговорить о птицах, улетающих в ночь. Фэйсяо стала рассказывать о своей новой должности арбитра Небесной дуги, так просто, будто говорила с соседкой живущей этажом ниже. Юйкунь уже не вспомнить, когда они говорили так в последний раз. Она слушала затаив дыхание, и смотрела в её глаза — глубокие озёра полные тайн, хранящие в своей лазоревой глубине, ответы на сокровенные вопросы.       Почему улетают птицы?       Почему они возвращаются?       — Поедем ко мне? — Предложила Фэйсяо, пользуясь паузой в разговоре.       Юйкунь неопределённо развела руками, как бы имея в виду, что сил сопротивляться у неё не найдётся, как не нашлось ранее вовремя нажать кнопку тревоги. Позволяя взять себя под локоть, она поднялась с места. Выпитый ликёр дал о себе знать, неприятно ударяя по вискам; чтобы не упасть, ей пришлось схватиться за поставленное плечо Фэйсяо.       Рассчитавшись с барменом, они остановились перед выходом.       — Запрашиваю разрешение на вылет. — В своей манере прошептала Фэйсяо.       — Разрешаю. — Буркнула Юйкунь.       Ночь хлестнула по лицам мокрой пощёчиной. От свежего воздуха мысли Юйкунь прояснились, ноги окрепли, и скоро она поняла, что спешит под руку с Фэйсяо, подгоняемая в спину сильными порывами ветра. В груди нарастал смех, глупый и неуместный; от людей бегущих под косящим дождём, от их самих, перепрыгивающих лужи, как беззаботные школьницы после занятий, и этой странной необъяснимой для неё встречи.       Где-то на горизонте зарокотал гром, когда они промокшие до нитки, добежали до маленького одноэтажного домика — одного из тех домиков, какие обычно сдаются на время, и скрылись под козырьком крыльца. Фэйсяо приложила палец к цифровой панели замка. Раздался щелчок, и дверь приветственно отъехала в сторону. «Идём?» — спрашивал её взгляд, неожиданно мягкий, почти ласковый, под которым Юйкунь не могла ответить нет, как не могла прежде, в баре.       Автономная система активировала светильники, как только они перешагнули порог. В сухости и тепле, Юйкунь сразу стало лучше. Скинув туфли, и едва не врезавшись в зеркало, она направилась по широкому ковру узкого коридора.       Ковёр привёл Юйкунь в гостиную, слишком чистую, чтобы поверить, что Фэйсяо жила здесь больше нескольких часов. Послышался щелчок за спиной, и из колонки в углу, заиграла расслабляющая музыка.       Обогнув Юйкунь, Фэйсяо, плавно двигая бёдрами, избавилась от промокшей майки, — мягкий свет ламп осветил её крепкое мускулистое тело, — дальше от штанов; оставшись в одном нижнем белье, она принялась сушить промокшие волосы.       Тогда Юйкунь поняла, — внезапно, как удар грома за окном, — зачем последовала за Фэйсяо, и вспомнила — наконец вспомнила — почему птицы улетают. Отчего рискуют затеряться среди холодного космоса, навеки утратив дорогу домой.       Всю спину Фэйсяо покрывали белые рубцы, стараниями тату-мастера, превращённые в два расправленных крыла — парящую птицу, скованную поясом лифчика, пойманную в кружева, как в тенёты. У Юйкунь родилось безумное желание разорвать застёжки, но прежде чем она успела подчиниться этому невольному порыву, в кармане зазвонил телефон.       Мелодия вызова, диссонировала с музыкой из колонки, точно будильник, пытающийся вырвать Юйкунь из сладостных грёз.       — Эоны! — Выругалась Юйкунь.       На экране показалось лицо дочери. Малышке Цинни, явно хотелось знать, где пропадает матушка, а матушке, очень хотелось знать, как оправдать своё отсутствие дома. Прежде чем Юйкунь сумела подобрать нужные слова, Фэйсяо, одним резким движением, перехватила смартфон.       — Здравствуй Цинни. — Ответила она на звонок, щелчком выключая музыку. — Узнала, нет? Тоже рада тебя слышать. Здорово. Матушка? Да, Юйкунь со мной. В Комиссии настоящий завал, и мы сортирует бумаги. Представляешь, одна дура разнесла дюзами четыре крыши. Ага. Приходится подсчитывать убытки. Хорошо дорогуша, сладких снов.       Завершив вызов, Фэйсяо протянула смартфон оторопевшей Юйкунь. С минуту она смотрела на лисью ухмылку, на холмики её подтянутой груди, вздымающиеся в волнении из-под чашечек лифчика, прежде чем протянуть ладонь на встречу.       — Так и будешь стоять столбом?       В мгновение вся формальность была позабыта.       Фэйсяо оказалась слишком близко. Юйкунь чувствовала биение в её груди, вдыхала лёгкий запах пота смешанный с ароматом фруктовых духов. Тёплое дыхание обдавшее подушечки губ, прошлось мурашками по телу. Всё внутри неё затрепетало от восторга.       — Не хочешь, — наклонила голову Фэйсяо, уводя смартфон в сторону, — переодеться? Ты вся мокрая, дорогуша.       — Я хочу, чтобы ты объяснила, что всё это значит.       — Система забарахлила.       — Пусть с ними с дюзами, я не про это! Ты вернулась, Фэйсяо, ты прилетела...       — ...К тебе.       Ладони Фэйсяо легли на её талию; пальцы, собирая случайные капельки, заскользили по влажной коже предплечий.       — Отчитаешь меня?       Вопрос поставил Юйкунь в тупик.       — У меня нет на это никаких прав. Ты вольна делать, как тебе заблагорассудится. Улетать не предупредив, возвращаться нежданно.       — Не плачь, дорогуша.       — Да пошла ты. — Утёрла слёзы Юйкунь. — К облачным рыцарям, или куда тебе там было угодно спешить. Пропадать не оставив ни записки, ни сообщения. Ничего. Исчезать утром как сон. Эоны, мне-то думалось, я заслуживаю немного больше, чем быть брошенной, как какая-нибудь гейша из Красных кварталов.       — К гейшам из Красных кварталов не возвращаются, — выдохнула в губы Фэйсяо, и добавила, скользнув носом по её скуле: — разрушив дюзами четыре крыши.       — Думаешь, я поверю, что ты сделала это ради меня? — Она запнулась, едва слышно добавив: — или ради нас?       — А ты сможешь в это поверить?       — Я слишком стара, чтобы верить в эти небылицы. И чтобы ты знала, — резонно заметила Юйкунь, — новое безрассудство, не оправдывает предыдущее. Ты только добавила мне хлопот.       — Как добавила, так и отбавлю. Тебе ведь нужно писать отчёт, верно?       — Придётся.       — Тогда позволь мне объясниться...       Юйкунь позволила.       И до рассвета принимала оправдания Фэйсяо, — резкие и торопливые поначалу, неспешные и игривые после, — пока обессилено не уснула на её груди. Близость горячего ластящегося тела, чуткие нежности, расточаемые с пылким жаром изголодавшейся любовницей, совершено расслабили Юйкунь. Она засыпала полная истомы, упоенная сладостным бальзамом удовольствия.       Проснувшись ближе к полудню, и не обнаружив рядом Фэйсяо, Юйкунь нисколько не удивилась. Часы показывали двенадцать утра, смартфон — десятки сообщений от членов Комиссии по вылетам, и одно от дочери. На работу, она безнадёжно опоздала, и решила не спешить со сборами. Приняла холодный душ. Выпила пива из холодильника, и перекусила протеиновым батончиком. Отыскав лифчик, поняла, что вторая лямка не пережила страстной встречи, и теперь симметрично свисала подстать первой.       Опустившись удручённо на диван, и обняв подушку, всё ещё хранящую пьянящий запах Фэйсяо, Юйкунь пыталась собраться с мыслями.       Она снова думала о птицах.       О том, почему они улетают, и почему возвращаются.       И понимала, что они, эти своевольные создания, улетают, чтобы жить и возвращаются, чтобы даровать жизнь другим. Взмахи их крыльев, распаляют уголья сгоревшей любви, давно затерянной в пепле несбывшихся надежд. Юйкунь высыпала этот пепел — с честной беспристрастностью заглянула внутрь себя — и снова увидела знакомое лицо, нависающее над ней, её жизнью, её миром. Это было лицо Фэйсяо, вольной птицы, уходящей и приходящей снова.       Неожиданно раздался хлопок входной двери. Зацокали каблучки, и на пороге гостиной с пакетом в руках, появилась Цинни. Увидев матушку неглиже, она медленно развернулась, и хотела было отступить, но наткнувшись на Фэйсяо, повернулась снова.       — Ты разве не поехала писать отчёт? — Удивлённо спросила Фэйсяо.       — Нет, только проснулась — озадаченно ответила Юйкунь. — А ты разве не улетела?       — Мне запретили покидать Лофу, пока идёт разбирательство о снесённых крышах. Я разве не говорила? Ерунда. Мы тут решили готовить, не поможешь нам? Солнышка, — обратилась она к Цинни, — иди, разложи продукты.       Убедившись, что они остались наедине, Фэйсяо потянулась за поцелуем. Ошарашенная утренней встречей с дочерью, которая должна быть на учебе, и вернувшейся любовницей, должной направлять звездолёт в глубины космоса, она совсем растерялась.              — Вчера всё вышло так сумбурно, — заметила Фэйсяо, убирая локон с лица Юйкунь, — извини.       — Значит, ты не улетаешь?              Умилившись нескрываемой восторженности Юйкунь, Фэйсяо взяла её ладони в свои, и ответила с довольной улыбкой:       — Не улетаю. Я остаюсь, Юйкунь. Остаюсь с тобой.