Зверинец и его хозяин

В темноте пылали глаза. Гипнотизирующая спираль всех оттенков зеленого, опоясывающая вертикальный зрачок, манила и пленяла. Ритмичная, неестественная пульсация вводила в транс, заставляла покачиваться в такт чужому дыханию и чужой воле. Не было и шанса избежать этой сети… – Нет, я не буду ухаживать за её перьями, бать!!! …У кого-нибудь другого. Бард моргнул. Подвижное веко мелькнуло и скрылось, оставив лишь бледно-голубую радужку и седеющего мужчину перед упершим руки в боки юношей. На маленького выкормыша даже гипноз не действовал. Не то чтобы это мешало в обычной жизни, но воспитывать Бродягу тогда было бы гораздо проще. – Почему? – устало спросил Бард, потирая переносицу. Староват он уже для таких фокусов. – В прошлый раз она располосовала мне всю рожу! И палец к мурзикам выдернула из сустава!!! Она поехавшая, когда перья лезут! Бродяга нахохлился, словно сам был птицей, и скрестил тощие руки на груди. На взгляд Барда, искушённого годами в обществе не-людей, этот пацан был немного маловат для своих лет. Возможно, сказалась жизнь в темпе постоянного бега или то, что в детстве Бродяга не всегда мог отвоевать свою порцию у больших ребят с когтями и клыками… А возможно, то, что в изгойском лагере он был единственным самым настоящим человеком. – …и она дерётся, когда я захожу! Бать, ты слушаешь?! – Не "она", а Муза, – устало поправил мальчишку Бард. – И дерётся она потому, что ты её научил. – Так то ж не против меня, а против волчат! – со всей уверенностью заявил Бродяга, задрав подбородок. На носу у него алела свежая царапина. – Так что нет. Перебирать пёрышки этой сумасшедшей я не пойду. Даже не уговоришь, старый змей. И встал в позу. Бард вздохнул и подавил раздражённое шипение. И как объяснить этому упёртому глупцу, что иных в гнезде Муза не терпит совершенно? Если Бродяге досталась эта царапина, пара синяков и пёрышко в сальных, растрёпанных прядях, то другим когти выкололи бы глаза, вырвали волосы и ещё неизвестно что. Но только этот привилегированный отказывался помогать единственной птице в лагере. И строить её, как своих "волчат", он тоже не хотел. Хотя, иногда признавал Бард, возможно, чуть тумаков и затрещин Музе бы не помешали. – Это сложная линька для молодой птицы, Бродяга. Нужно, чтобы её хотя бы проверяли вовремя. Необходимо приносить еду и выносить перья, и такую ответственную задачу я могу отдать только тебе. Она твоя сестра, будь терпелив… – Сестра?! – взвизгнул Бродяга. Будь он таким же, как они, люди пустошей, то непременно бы оскалил острые волчьи клыки. Но мародёры были другими. Они единственные сохранили человеческий облик, несмотря на повадки последних тварей. Видимо, даже кошачья мутация Тесея не смогла разбавить человеческую низменность Риты. Бард усмехнулся, и мальчишка тут же принял это на свой счёт. – Нет, спасибо, мне не нужны такие девчачьи истерики! В пыль их! Я не продавался сюда следить за сумасшедшими щенками и птенцами! И тут же мимо в полусогнутом состоянии пробежали двое младших ребятишек, прижимая грязные уши к головам. Так они были измазаны, что даже различить, кто это, было невозможно. Может, даже не "волчата". Но стойку Бродяга сделал молниеносно. И внимания не обратив на всплеснувшего руками змея, мальчишка дернулся с места, поймал обоих за шкирку крепкими пальцами и что-то рявкнул. Неразборчиво, зло, как мамаша на шкодливых детей. Не нанимался, ага, как же. Бард беззвучно фыркнул, прикрывая глаза. Стольких бед можно было бы избежать, если бы Бродяга не был человеком… А так ему пристанища нет. Слишком человечный для изгоев, слишком дикий для Полиса. А мародеров ни разу не видел. Где найдет этот ребенок мир на подлунной земле, отданной зверям на растерзание? Третье веко лизнуло глаз. За подол пальто дёрнули, и Бард тут же скосил увлажнённые глаза. Рядом, протыкая коготками изношенную ткань, стояла Муза. Маленький, ерепенящийся птенец с неопрятно торчащими перьями. Смотрела исподлобья, хмуря тонкие детские бровки и дула губы. – Что такое, маленькая? – главное в этом деле – не отстраняться и не вздрагивать. Бард за время воспитания детей-зверёнышей уже уяснил на своей шкуре не раз и не два. Муза, не отрываясь и насколько злобно, насколько детское обиженное личико может, смотрела, как Бродяга отвешивает оплеухи грязным щенкам. Завидовала, в тот же миг понял Бард. – Позвать его, а? – он присел, смотря своими гипнотически голубыми глазами в темно-зеленые глазки Музы. Сердце кольнуло. Она была так похожа на мать… Девочка-птица отрывисто кивнула. – Эй, Бродяга! Распускай свой выводок, иди сюда! Только заметив рядом со змеем Музу, Бродяга посмурнел и потёр царапину на носу. Однако противиться воле вожака не мог даже он. Зато щенки просияли и, прошмыгнув за спиной бродяги, скрылись по направлению к лагерю. – Ну? – подходил Бродяга словно к двум бешеным собакам, а не к старому беззубому змею и едва оперившемуся птенцу. – Видишь, Муза о тебе беспокоилась. – Вижу, – буркнул мальчишка, спрятав руки за спину и косясь на Музу как на бомбу замедленного действия. Зелёные глаза птички смотрели в ответ. Бард кашлянул. Повисла тишина. Муза, которую обычно было не заткнуть, вечно щебечущий птенец, угрюмо смотрела на брата исподлобья. Бард кашлянул ещё раз. – Я думаю, что теперь ты понял, что ты ей важен, и заботится она о тебе, как сестра о брате… Змей хотел положить руку на макушку птички, но там, где секунду назад был ребенок, была лишь пустота. А от маленькой бестии отбивался уже Бродяга. Визг подростка мог соперничать со звуками вечно голодных гиен, господствующих на западных пустошах. Муза вцепилась в кожаную куртку Бродяги, крепко сжав коготки на грязных полах, трепеща облезающими крылышками. Бард моргнул в третий раз за век. Вздохнул. Проводил взглядом, как взъерошенная птичка тащит не смирившегося со своей участью Бродягу к палатке. И искренне порадовался тому, что второй гарпии в лагере нет. *** Бродяга изо всех сил пытался скрыть злорадство. Браслетник щебетал что-то о звёздах, позволял Музе касаться своих куцых отростков, покрытых то ли короткой шерстью, то ли пародией на перья. Их птица вторила ему нежным клекотом хищницы, заметившей добычу. И крепко сжимала когти на белой политской одежде. В золотых кудрях уже запуталась пара черных перьев, и Муза ласково вплетала туда ещё. – Попал ты, киви-коротышка. Ой, попал. – хрипло процедил Бродяга, подбрасывая ножик в ладони. Никто в лагере не воспринимал полита всерьез. – Пойдешь клювик ему начистить? Нора подошла тихо и бесшумно, но Бродяга даже не дернулся. Прирученная пантера положила голову ему на плечо и скосила глаза на их беспечного ночного гостя. Бродяга потрепал ее по шее, как настоящую кошку, и ночная хищница мирно заурчала ему на ухо. – Зачем же? – Бродяга усмехнулся. От костра раздалось вкрадчивое шипение. – Что я, зверь какой? И без него справятся.