Ошибка?

      — Чувак, ты в рот возьмёшь, если не дашь мне ввести тебе это, — грубо проговорил альфа, сжимая чужую челюсть до тупой боли одной рукой. — Раз хочешь казаться сильным, будь таким до последнего. А не веди себя, как уёбок последний, когда раскрывается твоя омежья сущность. Думаешь, никто не почувствует твой запах во время течки, и ты сумеешь отделаться криками?       — Отпусти, — отвёл голову в сторону Хёнджин в попытке выбраться из сильной хватки. Но всё тщётно: он слабее этого амбала в разы. — Вколю я всё, вколю!       Альфа сплюнул рядом с дорогими чёрными ботинками и бросил на пол голову омеги, усмехнувшись. Тот ударился затылком о ледяной кафель туалета, отчего в глазах потемнело на несколько секунд. Хёнджин зажмурился, пытаясь унять накатившую тошноту, а альфа наклонился над ним, опаляя тяжёлым дыханием щёку.       — Так бы сразу, — промурлыкал он, противно растягивая слова с жуткой улыбкой. — Сегодня ты не выйдешь отсюда.       Хёнджин даже сопротивляться не стал: бесполезно. Если не сейчас, то позже его точно догнали бы окончательно и вкололи остатки этой ебучей наркоты, которой им негде спрятать. Потому что по-другому, по мнению Сани, омегу-рокера (да ещё и беженца — выходца из Северной Кореи. В Тюмени таких не принимают) поставить на место нельзя. Он хотел Хёнджина, но Хёнджин его — нет.       В горле пересохло, и Хван судорожно сглотнул, чувствуя, как по щеке стекает слеза. Альфа достал из кармана шприц, наполненный мутной жидкостью, и поднёс его к лицу омеги, играя с ним, показывая, в насколько уязвимом положении тот находится.       — Готова к полёту в бездну, шаболда? — прошептал Саша, стиснув зубы.       Хёнджин зажмурился, стараясь успокоиться, но, кажется, только вызвал ещё больше слёз. Игла внезапно быстро коснулась кожи, и он вздрогнул всем телом, громко всхлипнув. Альфа поспешил надавить на поршень, пока омега совсем не заистерил, и жидкость начала стремительно вливаться в кровь. По телу разлилась обжигающая волна, а в глазах забегали белые точки.       — Учителям ни слова, понял? — рыкнул Саня и, выкинув шприц куда-то за унитаз, вышел из туалета, даже не посмотрев напоследок на того, кого напичкал дурью от ненависти.       Хёнджин лежал на холодном кафеле, чувствуя, как мир вокруг расплывается. Сознание ускользало, а тело било мелкой дрожью. Он ощущал наступление эйфории, расслабление мозга и тела. Но в то же время хотел блевать от такого количества дозы. Хёнджин ни разу не баловался ни никотином, ни наркотой. А альфы его школы развлекались ими чуть ли не каждый день, используя большие дозировки. Вот и сейчас один из них вколол такую омеге.       Сквозь пелену перед глазами он видел грязные стены туалета, расплывающиеся в незамысловатые каракули с каждой минутой всё больше и больше. Постепенно оцепенение сковало всё тело, и в голове пустело. Хёнджин думал о спасении, но недолго. Его закинули в учительский туалет на третьем этаже, туда, куда никто не ходит, кроме тараканов; и мысль об этом давала надежды только на вид паразитов на своём животе.       Казалось, что он обречён.       Ведь шло время и мозг отключался с невероятной скоростью.       Вокруг как будто ничего не было.       А в последний момент, прямо перед тем, как Хёнджин закрыл глаза, над ним навис он. Феликс.       И весь мир перестал иметь значение. Вот оно, его спасение.       Вот он, его человек, — тот, из-за размытого, чуть светящегося вида которого что-то щёлкнуло внутри и повернулось в направлении к сердцу.       Был ли он реален? Возможно… но Хёнджин узнает об этом только завтра.       А сейчас он отключается под нежными поцелуями Феликса…

🎸❤️‍🩹🎸

      Пальцы дрожали, а сердце билось так, будто готово было выпрыгнуть из груди в эту же секунду. Хёнджин нажал на две цифры домофона и замер перед кнопкой «В», не решаясь доводить дело до конца. Ему хотелось уйти, убежать без оглядки отсюда, пока родители друга или он сам не появились в дверях. Но, кажется, система была не на его стороне: домофон издал мелодию вызова, а через пару секунд — Хёнджин даже осознать свою оплошность не успел — мягкий голос спросил: «Кто?»       — А… а Феликс м-может выйти? — спросил он со слышимой дрожью в голосе.       Ответа не последовало: повисла, казалось, долгая и мучительная тишина, сопровождающаяся клацанием по ту сторону. А затем дверь открылась. Хёнджин в растерянности в последнюю секунду залетел в подъезд, чуть ли не спотыкаясь на пороге, и выругался себе под нос.       «О, Господи…» — пронеслось в голове, как только он оказался на лестничной клетке, посреди которой кучками были разбросаны окурки, источающие неприятный запах пепла. Тревожные мысли с одних переключились на другие: с каждым шагом Хёнджин всё больше и больше был уверен, что наткнётся на какую-нибудь живность, что явно плодилась в этом свинарнике. А он боялся крыс и тараканов до криков и дрожи в ногах. Но, к счастью, до лифта он добрался без препятствий и происшествий.       И вот теперь его снова стало потряхивать от волнения. Это из-за Феликса? Хёнджин хотел бы сказать «нет», но это будет ложью. Господи, он даже не его истинный… только вот тело кричало о чём-то неизвестном. О том, чего Хёнджин не испытывал ни разу, если рядом не было Феликса. И началось всё это после того злосчастного вечера с наркотой.       Неужели эти вещества внушили мне ложные чувства(пора забыть о них окончательно…)?       Или я люблю его?       Доехав до седьмого этажа, Хёнджин попытался откинуть все непрошеные мысли и успокоить себя глубокими вдохами и выдохами, как его учил когда-то дедушка. Но это не помогло ни в прошлый раз, ни в этот. А входная железная дверь уже отворилась, и из неё выглянул низенький омега — папа Феликса. Было, кажется, поздно что-то предпринимать.       — Привет, Джинни! — проговорил Наиль, ярко засияв. — Заходи к нам.       Хёнджин застенчиво помахал ручкой и, когда омега отступил в сторону, зашёл за порог.       Внутри квартиры было уютно и тепло, что играло контрастом с тем, в каком состоянии находился подъезд. Запах свежей выпечки и сладости приятно щекотал нос, а чистота, всегда поддерживаемая Наилем, радовала глаз. Сколько бы Хёнджин ни приходил, у Феликса дома всегда царили спокойствие, красота и необъяснимая гармония. Он невольно улыбался, когда оказывался здесь, и чувствовал каждый раз, как напряжение постепенно отступало.       — Феликс скоро соберётся, — сказал Наиль с искрящимися глазами, заметив его улыбку. — Проходи пока в гостиную.       Хёнджин кивнул, скинул кроссовки у порога, поставив их рядом с аккуратно стоящими конверсами Феликса, и прошёл в гостиную. На диване лежал пузатенький рыжий кот, которого звали Гречкой (просто Феликс понял, что этот зверь не девочка, только через год, а Наилю было как-то всё равно). Он замяукал, когда Хёнджин присел рядом с ним и протянул дрожащую открытую ладонь к его носу. Сердце до сих пор билось сильнее обычного, но теперь это было, скорее, приятное волнение. Кот принюхался к омежьему запаху и, как только узнал в нём частого гостя, приластился к чужой руке головой, чтобы получить огромную порцию поглаживаний — знал, что Хёнджин не сможет отказать и задарит ласками до самого его ухода отсюда.       Пока кот мурлыкал под боком, Хёнджин рассматривал висящие на стене фотографии. Его взгляд из раза в раз зацеплялся за одну и ту же картинку, помещённую в белую рамку. Она заставляла губы нелепо растягиваться в улыбке, а сердце — приятно сжиматься от нахлынувших воспоминаний. На ней он и Феликс обнимались и смеялись, лёжа на кровати Хёнджина. Ли выхватил тогда фотоаппарат Хвана и сделал чуть размытый кадр, когда тот отказывался сниматься из-за того, что выглядел плохо. Хёнджин не думал, что это фото появится на семейной стене Ли, но был безумно рад, когда увидел его среди детских фотографий Феликса, пусть и выглядел на ней не так хорошо, как хотелось бы…       — Джинни! — радостно прокричал Феликс, влетая в гостиную. Он навалился всем телом на Хёнджина, заставив его разлечься на диване, и кот, чуть ли не раздавленный двумя громадными телами, с возмущённым мяуканьем спрыгнул с дивана и убежал прочь из комнаты. — Я думал, ты не придёшь, — чуть отстранился Феликс, заглядывая в чужие карие глаза, и искренне улыбнулся.       Хёнджин не успевал за быстротой феликсовых действий — его мозг будто атрофировался, когда он заметил друга, — но успевал думать о том, что он красивый (ещё и макияж не нанёс… обожеблять). И такие мысли могли по несколько раз за день проникать в его глупую голову. Как дым этих ебучих Мальборо в нос, которых Ли курит так же часто. И он хотел бы замереть вот так вот и просто просрать кучу времени на разглядывание, например, веснушек Феликса, но сидеть, как истукан, с такими мыслями он тоже не может — вдруг его не так поймут?       Так что Хёнджин привык думать об одном, а говорить — о другом.       — Я бы не упустил шанс встречи с тобой, — неловко улыбнулся в ответ омега и легонько ударил пальчиком Феликса по носу, отчего тот забавно скривился. — Я достал ноты «Pulling Teeth», так что нам будет, с чем выступать на школьном конкурсе. Сегодня можем разобрать их.       Глаза Феликса вмиг загорелись, а губы раскрылись в немом удивлении (как это одновременно смешно и прекрасно выглядело…). Он смотрел на Хёнджина с каким-то особым обожанием и будто бесконечное количество раз благодарил его одним взглядом.       Хван знал о любви Ли к Green Day и без напоминаний об этом — просто был очень наблюдательным: замечал на стенах комнаты Феликса небольшие плакаты, прицепленные где-то в углах, чтоб папа не разозлился; находил в его плеере кучу песен группы и даже несколько раз слушал их вместе с Ли, деля наушники «напополам». Даже застал момент, когда друг перекрасился в зелёно-синий, как Тре Кул, и запомнил, наверное, на всю жизнь, как тот отменил все свои планы и послал Хёнджина куда подальше в день, когда по телеку крутили Green Day.       — Чувак, я тебя обожаю, ты знал? — чмокнул омегу в щёку на радостях Феликс. — Где? Где ты их достал?       И… Хёнджин не смог ответить на вопрос сразу: потерялся как-то, да и вообще забыл его и следующий слушать не стал, как только почувствовал на коже шершавость чужих губ. Господи, эта привычка Феликса… Хёнджин любил её и ненавидел одновременно: друг мог в рандомный момент поцеловать его в любую часть тела, просто потому что захотел. Хван жалел о том, что когда-то дал добро на «безобидные чмоки», ведь чем больше времени проходило, тем сильнее сходило с ума его сердце. Они не были для него чем-то примитивным. К ним невозможно было привыкнуть…       А чувствовал ли Феликс то же самое, когда целовал его?       — Эй, — окликнул его друг. — Ты чего завис? Где ноты-то достал?       — Я… мой дедушка играет на фортепиано. Просто разобрал их для меня.       Ужасно, блять… Хёнджин, ты жуткий мямля.       — Передай ему, пожалуйста, огромную благодарность от меня и… пригласи, что ли, на наше выступление. Думаю, ему будет интересно.       — Да… да, ему будет…

🎸❤️‍🩹🎸

      Хёнджин совершил самую большую ошибку в своей жизни, когда пригласил одинокого бету-одноклассника петь вместе с ним в небольшой рок-группе, состоящей из… двух человек. Просто никто не воспринимал всерьёз омегу-рокера, а Хёнджин уже не мог терпеть мысли о мечте попасть на сцену. Поэтому пошёл на — как он тогда думал — самые жестокие меры и пристал к Визуал Кею, которого часто заставал в музыкальном кабинете за игрой на электрогитаре.       Хёнджину не нравился стиль Феликса. Не нравилось и то, что тот красился, как «простиГосподи», совсем не заботясь о том, что все вокруг его чмырят за это. Ещё не нравилось поведение… такое блядское, милое и спокойное одновременно. Хуже сладкой омеги, ей Богу. И это никак не сочеталось с его чёрной рокерской одеждой.       Но в то же время Хёнджину нравился его голос — из-за чего он и пригласил Феликса в группу.       Бета был тихим, как мышка. Он никогда не открывал рот, если его не спрашивали. Но на той же литературе, когда учитель проходился по списку и заставлял кого-то читать на оценку, Хёнджину на какое-то время удавалось слышать его низкий тембр и надолго зависать с открытым ртом: этот гортанный звук по-особенному странно пленил и играл контрастом со смазливым личиком.       И эти две параллели заставляли его внутренности буквально сходить с ума каждый раз при виде беты за электрогитарой. Он не мог сосредоточиться на песнях, когда Феликс мозолил глаза своим неординарным образом, и часто психовал, бросая в порыве эмоций ноты на пол и уходя домой. Это было очень странно с его стороны, и Хёнджин и в правду жалеет о своём поведении. Но неприязнь и раздражение со временем всё же прошли, и теперь на их месте оказались неизведанные ему чувства.       Это, кажется, называют любовью…       Но пришла она — он уверен — под действием наркотических веществ, про которые, твою мать, нужно уже забыть.       Вот поэтому Хёнджин считает это ошибкой.       Он видит теперь в Феликсе объект обожания, а не ненависти. Видит человека, способного затмить весь мир, а не шлюху с подворотни. Видит ранимую, нежную душу, а не неизвестность. И видит безграничную вежливость и любовь к окружающим. Для него он стал не другом, не знакомым, а целой Вселенной. Стоило лишь копнуть поглубже в и так открытое нараспашку сердце и узнать для себя новую сторону того, о чём Хёнджин даже не имел представления, как в душе расцвели самые первые подснежники.       Но какими бы красивыми и желанными они не были, эти цветы, отражающие начало чувств, всегда будут глубоко ранить, оттого что возможности рассказать о них попросту нет.       Хёнджин боится потерять Феликса, несмотря на всю боль внутри.

🎸❤️‍🩹🎸

      — Здесь… ошибка в нотах, — тихо и как-то застенчиво произнёс Феликс спустя час репетиции. — Посмотри, пожалуйста.       Хёнджин встал из-за синтезатора и подошёл к Феликсу, специально придвинувшись к нему вплотную, чтобы почувствовать тепло, которое ему сейчас было необходимо, как глоток свежего воздуха: он очень устал и, честно, готов был упасть на любую поверхность (желательно в чужие нежные объятия).       — В каком такте? — на выдохе спросил он, представляя картину того, как после репетиции они с Феликсом завалятся на какую-нибудь крышу и пролежат на ней в обнимку до самого вечера.       — Вторая строчка, первый такт. В твоей партии в басовом ключе должны быть две восьмушки ми, а здесь ми и фа…       Феликс говорил рвано. Хёнджин сразу понял, что тот знал об ошибке, но боялся сказать о ней, вероятно, не желая потакать работе профессионального пианиста. Но ведь каждому свойственно ошибаться, верно? Поэтому омега не разозлился — лишь тяжело вздохнул и с, хоть усталой, но улыбкой на лице проговорил:       — Ты молодец, что заметил. Давай разок сыграем с исправленной версией и уйдём отсюда?       — Давай.       Заметив улыбку и расслабляющиеся плечи Феликса, Хёнджин почувствовал в сердце разливающееся тепло. Он любил это чувство… и не был готов забывать его.       Сев за инструмент, омега отбил ладонью ритм и заиграл свою партию.       Исправленная нота звучала консонансом. Феликс, до этого хмурый и сосредоточенный, теперь, услышав правильную версию, мягко улыбался, прикрыв глаза, и качал головой в такт музыке. А Хёнджин смотрел на него неотрывно, пока пальцы сами бегали по клавишам синтезатора на грани совершения ошибки. В лучах заходящего солнца, пробивающихся сквозь пыльное окошко гаража, Феликс казался самым хрупким, мягким и красивым созданием. Омежья сущность Хёнджина никогда не открывалась окружающим, но с Феликсом ему хотелось чувствовать ту нежность, которая так выделялась в его качествах. И не нужна ему грубость, что кроется в альфах. Ему нужен Феликс, его эмоции и любовь, которую тот способен подарить.       После последней ноты повисла тишина. Феликс открыл глаза и посмотрел на Хёнджина. И снова… этот взгляд, полный благодарности, удовольствия и счастья. Омега соврёт, если скажет, что его сердце не кувыркнулось раз десять за последние несколько секунд.       Феликс поставил гитару на подставку и, налетев на Хёнджина, обнял его. Крепко, так, будто боялся, что тот исчезнет. Омега с потерянным взглядом обнял в ответ, уткнувшись лицом в его плечо. И учуял родной, почти выветрившийся за день аромат цитруса, смешанный с лёгким запахом сигарет, которых он выкурил ранее. Стало тепло. Но не снаружи. Внутри. Будто в душу Хёнджина кто-то аккуратно, заботливо положил частичку огня.       — Спасибо, — прошептал Феликс, чмокнув его в макушку. — Тебе легче было достать ноты Сплинов, но ты заморочился ради меня и достал Green Day…       Хёнджин отстранился и посмотрел Феликсу в глаза.       — Глупышка. Я ради тебя хоть что сделаю.       И, взяв Феликса за руку и бросив многозначительный взгляд, вылетел с ним из гаража, направляясь в сторону ближайшей брежнёвки. Бета явно хотел что-то сказать, но Хёнджин… козёл этот Хёнджин, потому что слушать не захотел.       Пробегая через дворы, юноши не сбавляли темп, будто боялись опоздать до захода солнца — а закат с крыши по-особенному красивый и романтичный, если рядом есть тот, к кому неровно дышишь. Сначала Феликс едва поспевал за Хёнджином, а после и омега выдохся, чувствуя, как грудь сжималась от недостатка воздуха. Но каждый продолжал бежать, ведь этот порыв, эта внезапная потребность сбежать куда-то, спрятаться надолго от всего мира, прятались в сердцах обоих очень долго. А Хёнджин желал быть свободным именно с Феликсом — он первый, с кем хотелось разделить это чувство… потому что он также далёк от жестокого русского общества.       Остановились они только на крыше девятиэтажного жилого дома, у самого края, откуда открывался вид на серую Тюмень, пропитанную болью и не сбывшимися мечтами. Вдали горели слабые огни разбитых фонарей; по тротуарам проходили люди, возвращавшиеся с работы. А на горизонте догорали последние лучи солнца. Хёнджин крепче сжал руку Феликса и мягко улыбнулся. Этот момент для него был интимнее любого касания.       — Здесь красиво, — прошептал Феликс, стараясь перевести дыхание.       Хёнджин сел рядом с краем крыши и подтянул бету к себе. Тот, прижавшись бедром к бедру, положил свою голову на его плечо. И в — как называл её Хван — пустышке омеги промелькнула мысль о том, что молчание в его ситуации — не выход. Он мечтал положить конец своей жалости, наконец раскрыть чувства, что ранят его с каждым днём всё глубже, и стать ближе к Феликсу как физически, так и ментально.       Хотелось лишь прижаться сейчас ближе и залезть рукой в чужую футболку, прижаться ею к сердцу.       Но что-то останавливало.       Возможно, страх?       Страх быть отвергнутым, брошенным.       Но… дедушка сказал бы: «Кто не рискует, тот не пьёт вино».       Тогда стоит начать?       — А помнишь, как, когда мы пришли сюда впервые, в этом подъезде сидела гопота, — более рассказывал, чем спрашивал, Хёнджин. — Они поиздевались над нами и с брошенным «похуй» на «у них много крови, чуваки» ушли со двора, — смотрел он вдаль, на размытое небо, пытаясь не бросать взгляда на Феликса, и нервно сжимал пальцами края свободной майки, вспоминая тот день, когда не смог защитить друга от альф из-за своей сущности. — Недавно я встретил одного из них — Виктора. Он извинился, и я простил его для вида, потому что не хотел иметь с ним дело… но случайно увидел его метку на руке, когда он похлопал меня по плечу.       Феликс рядом вздрогнул. Кажется, понял, к чему вёл Хёнджин. Но это было не концом, а лишь началом всего того, что омега хотел ему рассказать.       — У него такая же кровавая метка цепи, как у меня, — продолжил он. — Но я не стал ему говорить об этом.       — Что? Хёнджин, почему? — оживился Феликс и, повернувшись корпусом, с ошарашенными глазами посмотрел на грустно улыбающегося омегу. — Почему ты не сказал ему?       — Зачем?       Феликс изогнул бровь в вопросе. И Хёнджин понимал, почему он находился в замешательстве. Просто Хван вечно упоминал истинных и мечтал вслух о вечной любви с человеком, предначертанным ему судьбой, тем самым пытаясь отвести свои настоящие чувства подальше от Феликса. Возможно, такими разговорами он делал больно бете, которому по своей природе не суждено иметь истинного, но, кажется… его план сработал?       — Мне не нужен он.       — Я не понимаю… — прошептал Феликс, опустив глаза вниз. — Ты… что за херня, Хёнджин? Ты бы не упустил шанс…       — Поэтому я сейчас и пытаюсь не упустить его, — усмехнулся он, мягко заключая чужие, холодные от ветра ладони в свои. — Зачем мне истинный, когда я не буду ничего к нему чувствовать? Зачем мне альфа, который не может держать кулаки при себе? Зачем мне он, когда у меня уже есть тот, при виде кого моё сердце сходит с ума?       Феликс замер на месте, как статуя. Его взгляд метался между переплетёнными пальцами и нежной улыбкой Хёнджина. Он молчал, и эта тишина давила так сильно, что омега думал, что сойдёт с ума. А в голове Хвана и так царил хаос из хрупких надежд на лучшее и мыслей о том, что это признание было ошибкой.       — Хёнджин, ты… — Феликс запнулся, как потерянный котёнок, не знающий, как правильно выразить свои мысли.       Хёнджин же нежно провел дрожащим большим пальцем по тыльной стороне его ладони, успокаивая и подбадривая, скорее всего, себя и своё бушующее сердце в первую очередь. Он не был уверен в том, нужна ли сейчас его поддержка Феликсу. Но тот не отталкивал, а, наоборот, хватался за его руки как за спасательный круг.       — Я люблю тебя… Фели, мне плевать на истинных, а у тебя его и не будет никогда в жизни: ты бета. Я хочу быть с тобой, дарить тебе свои чувства, оберегать их от чмошников, всё время находиться рядом и иметь возможность поцеловать твои губы… хочу любить тебя. Пожалуйста, дай мне шанс показать свою любовь, если она взаимна.       Хёнджин почувствовал, как перестал выдерживать. Глаза наполнились слезами, и он прикусил до жуткой боли губу, чтобы успокоиться. Но роговицы всё равно покраснели от расширенных сосудов. И Феликс заметил это.       — Джинни, я… я люблю тебя, слышишь? — поспешил обхватить он ладонями чужие щёки, по которым начинали скатываться дорожки слёз. — Я люблю тебя. Люблю больше этой жалкой жизни.       Феликс нежно вытер слёзы с щёк Хёнджина большими пальцами, вглядываясь в его заплаканные и такие родные глаза. Омега даже и подумать не мог, что его чувства и в правду окажутся взаимными, а сам он расплачется во время своего первого признания — но это и ощущается в разы искреннее.       Хёнджин начинал видеть в глазах Феликса настоящую, постепенно открывающуюся любовь. Она не была огорожена стенами, и это заставляло быть благодарным. За истинные чувства, за подаренное ощущение счастья и нужности. И от взрыва эмоций в груди хотелось прижаться к губам напротив, зарыться в тёплые объятия среди прохладного вечера надолго. И нет никаких «но» для того, чтобы этого не сделать.       — Я хочу поцеловать тебя, — сквозь слёзы прошептал омега.       И Феликс улыбнулся как-то странно, по-дурацки и сам прильнул к губам Хёнджина, начиная их мягко сминать. Это был робкий, нежный поцелуй со вкусом сигарет и вишнёвой жвачки, в который бета пытался вложить все свои чувства. И Хёнджин отвечал тем же. Хоть и неуклюже — потому что в жизни не целовался — но отвечал. Тишину нарушали лишь тихие всхлипы омеги, свист ветра и звуки слюны и чмоков.       Когда в лёгких стало не хватать воздуха, Хван отстранился от Феликса, смотря ему в глаза с какой-то новой, необъяснимой нежностью. Тот внезапно резко прижался к омеге, обвивая руками его шею, и Хёнджин обнял его в ответ, притягивая как можно ближе за тонкую талию и роняя свой лоб на его плечо.       — Кто мы теперь друг другу? — тихо спросил Хёнджин, пристраиваясь губами к самому уху.       — Хочешь быть моим парнем? — прошептал в ответ Феликс. — Хотя нет, стой, это звучит не романтично, — хихикнул он. — Будешь моей… вечностью? Моим закатом и рассветом?       Хёнджин немного отсранился, заглядывая, чуть задрав голову, в чужие глаза. Боковым зрением он заметил, как последние лучи солнца скрываются за домами. Улыбка коснулась его губ, и он снова поцеловал Феликса, на этот раз более уверенно и страстно, тем самым давая понять, что он будет. Феликс ответил на поцелуй, углубляя его. Он лениво втянул нижнюю губу омеги в свой рот, а после проник внутрь языком, сталкиваясь с чужим.       И в этот момент, когда солнце совсем село за горизонтом, Хёнджин понял, что сделал не ошибку, а правильный выбор. И всё то, что он считал до этого косяками, больше не имело смысла.

🎸❤️‍🩹🎸

      — Да-да, я бегу, мой мальчик, — сбросив звонок, захлопнул дверь белой семёрки высокий статный альфа-азиат, одетый в дорогой белый костюм, и быстро поднялся по лестнице к двери школы.       Ученики, выходящие из заведения, оглядывались на него, перешёптываясь. Господи… конечно, когда же ещё можно будет увидеть здесь, в самой дыре Тюмени, человека с хорошим заработком, иммигрировавшего из другой страны. В случае Сынмина — из Северной Кореи.       От этих взглядов становилось неловко… всё-таки стоило выбрать что-то более простое. А Хёнджин ведь предлагал одолжить у него одежду, более подходящую к молодёжному стилю. Только вот Сынмин знал, что у его внука в шкафу всё чёрное и… рокерское — слишком странное и вызывающее для Кима и его возраста.       — Здравствуйте! — радостно закричала охранница, встречающая гостей школы в главном холле. — Вы на концерт?       Сынмин низко поклонился по привычке и коротко кивнул, сдержанно улыбнувшись.       — Проходите во-он туда, — указала она на лестницу, — поднимайтесь и идите прямо, там будет актовый зал.       — Спасибо, — снова поклонился Ким и неторопливо, разглядывая интерьер школы, пошёл по указанному направлению.       Ему нравилась атмосфера в русских учебных заведениях. Она была уютной — не угнетённой, как на родине. Здесь чувствовались свобода, желание расти и необъяснимое стремление делать всё вокруг живым. Возможно, реальность не такая, какой кажется Сынмину, но она явно лучше того, что он видел более тридцати лет назад.       А видел он голод, бедность, смерть и беспомощность людей. И длилось это будто вечность. Не было конца у этого ужаса, пока Сынмин не сбежал с семьёй в Россию и не устроил себе и им жизнь. Он рад тому, что страх остался позади. Здесь он смог расслабиться и отправить детей и внуков в свободное плавание. И даже никто ему не помешал осуществить и свою мечту: стать пианистом.       Сынмину нравилось жить впервые за пятьдесят лет.       — Ким!       Оторвавшись от мыслей, Сынмин обернулся на звук голоса и увидел бегущего к нему юношу с нотами в руках. Это был Хёнджин, его любимый рокер, его внук.       — Дедушка! Я так рад, что ты пришёл! — воскликнул Хёнджин, обнимая Сынмина и чуть ли не снося его с ног. — Как ты?       — Хёнджин-а, мой нежный мальчик, — улыбнулся Ким, теребя внука за волосы, от которых осталось в этот раз… почти ничего: он побрился. — Я прекрасно добрался. Школа у вас очень хорошая.       Хёнджин посмотрел на дедушку со странным, непонятным взглядом, как-то грустно прикусив губу, но быстро сменил эмоции на радостные. Только вот скрыть от Сынмина у него никогда ничего не получалось, как и в этот раз. Но Ким спросит попозже… когда пройдёт время, когда Хёнджин будет готов раскрыться ему. А пока он сделает вид, что ничего не заметил: не хочется тяготить внука перед выступлением.       — Пойдём, я провожу тебя в зал, — проговорил Хёнджин, беря Сынмина под руку. — Скоро начнётся концерт. Мы выступаем где-то в середине. Только Феликс ещё не пришёл, а я хотел вас с ним познакомить… ну ладно. Познакомитесь чуть позже, — хмыкнул он, мило сощурив глазки.       Сынмин мягко улыбнулся и потрепал юношу за плечи, задевая его цепи, отчего тот захихикал и отбежал в сторону, отпустив его руку. Но Ким, притворно фыркнув, прижал его обратно к себе и пообещал не отпускать до самого захода в актовый и забрать когда-нибудь все его украшения себе…       В зале царила предконцертная суета: ученики бегали по сцене, успевая расставлять реквизит до прихода гостей, повторяли свои номера и громко смеялись, когда кто-то глупо ошибался. И Сынмин, входя внутрь, с нескрытым интересом наблюдал за ними, вспоминая свои юные годы. Тогда он тоже мечтал о сцене, о музыке, но жизнь распорядилась иначе. Теперь же его мечта жила во внуке, в его увлечении роком. И Ким готов в любой момент помочь ему с разбором тех же нот, ведь это не только сделает Хёнджина чуть счастливее, но и разнообразит жизнь Сынмина от классики.       Хёнджин усадил дедушку в первом ряду, поближе к сцене, и подмигнул, как бы давая понять, что тот получил суперское место только благодаря связям с ним. Ким улыбнулся, покачав головой, и помахал внуку, пожелав удачи, когда тот стал уходить за кулисы, вероятно, чтобы встретить Феликса и переодеться в костюм.       И о, да… этот Феликс. Сынмин чувствовал, видел, как Хёнджин неровно дышал к нему. Ещё тогда, когда тот пришёл к Киму с просьбой разобрать «Pulling Teeth», альфа заподозрил что-то неладное. Его внук не слушал Green Day. Он любил таких исполнителей, как Сплин, Король и Шут и 7Б, и почти не смотрел в сторону зарубежных рок-групп. Но пошёл против своих предпочтений ради какого-то паренька и взял для концерта то, что нравится Феликсу, а не, например, им обоим.       Хёнджин нервничал, когда приходил к Сынмину и смотрел на то, как дедушка пытался разобрать на рояле песню со сконфуженным лицом. Ким тогда спросил у него, что случилось и зачем он берёт такое произведение для выступления. Хёнджин сказал, что хочет порадовать напарника. А после не выдержал и стал рассказывать историю об их знакомстве и тяжёлый путь к принятию друг друга. Он восхищался им, не обращая внимание на то, что за окном давно потемнело, а Сынмин, давно закончив разбирать ноты, внимательно слушал его с понимающей улыбкой на лице.       Может, Сынмин и не чувствовал давно любви, не разбирался в ней, но точно понимал, что Феликс Хёнджину небезразличен.       Как и он когда-то Киму.       Внезапно свет в зале потух, и на сцену вышел ученик-ведущий. Он объявил начало концерта, и зал взорвался аплодисментами и свистами. На сцене стали по очереди появляться разные танцевальные, музыкальные и актёрские коллективы. Сынмин с интересом наблюдал за ними, стараясь вынуть из каждого смысл и частичку чего-то особенного. Эти дети были по-настоящему талантливыми. Но больше и с особенным интересом Ким, конечно, ждал выступление Феликса и Хёнджина.       Наконец ведущий объявил следующих участников — рок-группу «Mistake». Сынмин, сообразив, что это команда его внука, стал хлопать громче всех и свистеть, как это ранее делали сзади сидящие подростки. И всё равно было на окружающих, бросающих настороженные взгляды. Выступает его Хёнджин!       Свет в зале выключился окончательно. После того, как из-за кулис вышли юноши, сцену стал освещать розовый прожектор, цвет которого сочетался с чёрными костюмами. Зал взорвался криками, а Сынмин завис на месте с открытым ртом, смотря искрящими глазами, полными восхищения, не столько на Хёнджина, сколько на Феликса. Тот стоял в центре сцены с электрогитарой в руках и выглядел просто… невероятно. Длинные белые волосы сияли в лучах прожектора, а розовый макияж глаз и чёрные губы создавали контраст, смотрясь эксцентрично и вызывающе. Клетчатая чёрно-розовая юбка, кожанка, покрытая шипами, тяжёлые ботинки на платформе и колготки в крупную сетку завершали этот образ, делая его более дерзким.       Когда зрители замолчали, Феликс отстучал ритм на корпусе гитары и сорвал первые аккорды. Не бьющий по ушам рифф раздался эхом по залу, после чего Феликс запел — низко и хрипло, заставив Сынмина покрыться мурашками. Хёнджин, сидящий позади, играл на синтезаторе и пел в микрофон еле слышимую партию вокализа, тем самым поддерживая голос Феликса и не давая ему ошибиться или сорваться. Он выглядел также дерзко, а побритые под троечку волосы добавляли его образу особый шарм.       Гитара и клавиши прекрасно сочетались вместе: электро придавала жестокости, а синтезатор — мягкости. Сынмин был горд не столько своей работой над разборкой нот, сколько работой парней над целостностью произведения. Это стоило отдельного уважения.       И если в прошлые разы альфа не вслушивался в лирику, то в этот раз ему было до жути интересно. «Pulling Teeth» — песня о нездоровых отношениях. И, честно, Ким не до конца понимает, почему была выбрана именно она для репертуара, ведь текст совсем не детский, но… Хёнджин говорил, что она у Феликса самая любимая. И теперь, вроде, в голове складывался пазл?       Но, несмотря на пугающую лирику, Сынмин по-настоящему наслаждался выступлением. Тело покрывалось мурашками, когда звучал припев; хотелось повторить за молодёжью и начать восторженно кричать вместе с ними, но он лишь расслабленно отбивал ритм рукой о подлокотник сиденья и качал головой в такт до самого конца песни.       После того, как прозвучали последние аккорды, зал взорвался громкими аплодисментами и поддерживающими криками о том, насколько парни хорошо показали себя. Сынмин гордо улыбнулся и встретился взглядом со смущающимся Хёнджином. Тот улыбнулся ему и незаметно показал козу, а после, поклонившись, скрылся вместе с Феликсом за кулисами. Ким всегда знал, что у его внука есть талант, но никогда не думал, что он сможет раскрыться ещё больше именно на сцене. У него с Феликсом есть огромный потенциал, появившийся от любви к року. И это заставляет восхищаться. Этим двоим стоит пробраться куда-то выше школьной сцены.       Ким не стал дослушивать оставшиеся номера: поднялся с места и вышел из актового зала. Справа от него находился тёмный узкий коридор, где, скорее всего, располагалась гримёрка. Туда он и направился в поисках внука и его напарника.       Руки потряхивало от полученных эмоций, пока он шёл в кромешной тьме по прямой. Сынмин проводил время лишь за классикой, так что каждое прослушивание рока давалось ему нелегко. Но это чувство, вызванное свободной к стилю музыкой, всегда манило его и оставляло приятный осадок.       Он стал понимать, почему Хёнджина манил рок: этот жанр был полностью независимым в выражении чувств и эмоций и необычным в звучании. Если Ким привык к классике с детства, то его внук её терпеть не мог от нудной интонации. И Сынмин рад, что тот сумел найти свой жанр, в который смог проникнуться с головой.       Это… в какой раз достойно восхищения, ведь путь рокера Хёнджин выбрал точно не на короткое время.       А вдали тем временем стал виднеться тусклый свет, пробивающийся из щели двери. Сынмин подошёл ближе с яркой улыбкой на лице и хотел уже было влететь внутрь с поздравлениями, но…       — Хочешь?       …услышал чужие голоса, из-за которых пришлось притихнуть и остановиться за дверью…       — Не играйся со мной, — прошептал парень с низким голосом. — Хён, ты же знаешь, что будет плохо, если… а-ах.       О, Господи… Сынмину хотелось провалиться сквозь землю, ибо, идя сюда, он не ожидал застать гортанные стоны. И, кажется, первым, чей голос он услышал, был Хёнджин, а вот вторым… наверное, Феликс? Боже, какой же стыд и позор… подслушивать, как внук доводит своего напарника чуть ли не до возбуждения. Но в своих мыслях о любви Хёнджина он оказался прав.       — Если что? — усмехнулся — Сынмин теперь точно уверен — Хёнджин. — Просто поцелуй меня, и я отстану.       — А если нас заметят?       — Здесь никого нет…       О, как же ты ошибаешься.       — …кто может нас увидеть?       На несколько секунд повисла подозрительная тишина, но после Ким услышал звуки яростных поцелуев. В голове промелькнула картинка того, как Феликс развратно, подобающе своему образу, целует Хёнджина. От этого представленного вида захотелось убежать далеко и надолго. Желательно туда, где внук его не найдёт. Ибо альфа не знает, как будет смотреть ему в глаза.       Ведь сейчас он чувствует себя настоящим куколдом…       И он не знает, сколько времени целовались юноши, но это сумасшествие, слава Богу, прекратилось… Сынмин облегчённо выдохнул и наконец смог выйти из укрытия с не подозрительным лицом… притворно улыбающимся таким, счастливым.       — Хёнджин-а, поздравляю тебя с первым выступлением! — прокричал Ким, встречаясь с ошарашенным взглядом обоих парней. Они, как ошпаренные, забавно отпрянули друг от друга, разойдясь на метр точно. — И тебя, Феликс, — тоже!       Бета, кажется, потеряв дар речи, лишь низко поклонился альфе, не проронив ни слова, а тот неловко кивнул: вся уверенность пропала, как только он заметил размазанную на опухших от недавнего поцелуя губах чёрную помаду… дерьмо.       — Дедушка, ты почему здесь… — потерянно спросил Хёнджин, жестикулируя руками, будто не зная, куда их деть.       — А ты не рад видеть меня? — притворно возмутился Сынмин в попытке скрыть внутреннюю неловкость, теперь обратив всё внимание на внука (лишь бы не видеть эти губы…). — Неужели вкусил популярность и забыл о дедушке?       — Н-нет! Ты… нет! — поспешил удивлённо оправдаться омега.       И теперь Сынмин хотел смеяться от потерянного вида внука, а не стыдиться внутри того, что он только что услышал.       А что, если он скажет ему, что всё знает?       — Шучу я, — усмехнулся Ким. — Ещё раз поздравляю вас с выступлением. Оно было сногсшибательным. И, если нужно будет исполнить мечту сцены побольше… вы знаете, к кому обратиться, — подмигнул он. — Рад был тебя увидеть вживую, Феликс, — проговорил альфа, на секунду посмотрев в его глаза… и нет, всё-таки ему стыдно. — Будьте, пожалуйста, осторожнее в следующий раз… — бросив это, Сынмин смущённо улыбнулся и, опустив глаза, вылетел из гримёрки, желая оставить всё то, что произошло за последние несколько минут, там.       Он бежал по коридору, чувствуя, как горят щёки, и не мог поверить, что и в правду стал свидетелем любовных проявлений своего внука. Это заставило его вспомнить молодость — первую и, к сожалению, последнюю любовь к не истинному альфе, её обречённость и скорый разрыв. Стало больно и обидно на мгновение. Теперь Сынмин надеется, что с Хёнджином такого никогда не случится.       Ким быстро вышел на улицу. Он вдохнул свежий вечерний воздух полной грудью и попытался успокоиться, проходя к своей белой семёрке. Сделать вид, что ничего не произошло, явно теперь не получится. Но поддержать Хёнджина он готов в любой момент. Сынмин всегда был за свободу выбора и не собирался осуждать внука, потому что сам был таким же совершающим ошибки юношей.       Только вот его история давно закончилась и он так и не нашёл своего истинного, а их — только началась… и Ким всей душой надеется, что она не станет обречённой на несчастье под влиянием русского общества.