Сиреневый

Когда мы, наконец, зашли в квартиру и я обернулся к Максиму, его губы были сиреневыми от холода. – Говорил, надо было шапку надеть! – я повернул защёлку, запирая нас. – А ты ещё и без шарфа! Я потянулся к его лицу, но он отпрянул и посмотрел испуганно мне через плечо. – Минус тридцать на улице, – прозвучало из-за моей спины. – Если ты так фамилию оправдать пытаешься, то могу ли я называть тебя теперь Дед Морозов? Виктор стоял у двери в гостиную, сложив руки на груди. Он, естественно, был одет в домашнее: пижамные штаны с лицами писателей (я подарил), чёрную кофту и тапочки. Вспомнив, каким он был ещё вчера, в последний день четверти, я невольно улыбнулся. Мне всегда нравилось видеть в нём эту перемену: из строгого директора он превращался в заботливого дядю. – Привет, – выдохнул я и без раздумий потянулся к Виктору. – Привет, – мягко прозвучало над моим ухом, когда тёплые руки заключили меня в объятья. – Как добрались? – Здравствуйте, – послышался тихий голос от двери. – Здравствуй, Максим. Мы с Виктором обернулись и одновременно вспомнили, что всё ещё стоим в коридоре и что Макса нужно поскорее согреть. Мне, если честно, тоже было холодно, но явно не так сильно. – Я поставлю чайник, – сжав моё плечо, Виктор ушёл на кухню. – Раздевайся, – скомандовал я, первым снимая куртку. Нужно было найти запасные тапочки, и пока я этим занимался, со стороны двери раздавалось шумное сопение, перемежающееся шмыганьем носа. Обернувшись, я опешил: – Ты чего копаешься? Максим всё ещё был в верхней одежде и ботинках, только куртку расстегнул, а сейчас возился с её первой внутренней пуговицей. – Пальцы не слушаются, – сказал он почему-то шёпотом, и снова шмыгнул носом. Я нежно улыбнулся и шагнул к нему. На ощупь его пальцы-сосиски были абсолютно ледяные, как из морозилки, и я мягко накрыл их ладонями. – Ты что!.. – зашипел вдруг Максим и отдёрнул руки. Я непонимающе нахмурился, но он ничего больше не сказал, только бросил нервный взгляд в сторону кухни и потупился. Ладно, разберёмся. Я быстро расстегнул пуговицы и помог выпутаться из рукавов. На Максиме была толстовка, а под ней, скорее всего, только сам Максим. – Кто ж так зимой одевается! – проворчал я, садясь на корточки. – Я сам! – попытался остановить меня он, но мои пальцы уже расстегивали его ботинки. – Вот тапочки, – я придвинул их поближе, прежде чем подняться. – Дальше сам. Максим ничего не сказал, только посмотрел на меня всё тем же испуганным взглядом. “Стесняется, что ли?” – подумал я с удивлением, но пока ничего не сказал. Мы вымыли руки и пошли на кухню, где Виктор уже разливал чай по кружкам. На столе стояли разогретые пироги из пекарни в конце дома и вазочка с конфетами. У Виктора всегда был запас разных сладостей. У мамы тоже был. – Как добрались? – спросил Виктор, пока мы садились. Кухня была маленькая, и стол стоял у стены, примыкая одной стороной к холодильнику. Обычно нам хватало, но сейчас нужно было потесниться. Я выбрал место посередине и выдвинул Максу стул. Виктор сел спиной к двери. – Мы приехали одновременно с каким-то поездом, так что людей на остановке была куча. Пришлось ждать. Я взял кусок пирога с капустой и принялся жевать: есть хотелось – жуть, так что пришлось замолчать. Не сразу я понял, что Максим замер рядом, даже чай не пил, и только грел руки о кружку. – Закажем на ужин доставку? – предложил Виктор, видимо, тоже это заметив. – Да, давай, – я повернулся спросить, что Макс хотел бы съесть, но встретил совершенно потерянный взгляд, и не спросил. – Возьми как обычно, а там посмотрим. Обычно мы брали пару готовых обедов и просто делили каждый из них пополам, когда они были разными. Но, может быть, к ужину Макс “оттает” и сможет выбрать самостоятельно. Эта его непонятная застенчивость начинала немного пугать. Мне казалось, я привёл в гости не своего парня, с которым встречаюсь почти год, а просто одноклассника, ещё и малознакомого. Неловкая тишина так и звенела вокруг, пока мы ели пироги и пили чай. Максим решился лишь на один вишнёвый кусочек, и ел медленно, всё ещё тихо стуча зубами от холода. – Так, ну, я пойду поработаю, – сказал Виктор, поднимаясь. – Сами с постелями разберётесь? Я кивнул. Мы не говорили об этом – это был не мой секрет, а Максим всегда чрезвычайно остро реагировал, когда всплывала тема наших отношений, так что я не решился даже спросить. Виктор не мог не догадываться, тем более, что о том, что я гей, он знал, а вот о том, встречаемся ли мы – пока нет. Когда Виктор ушёл и дверь в гостиную закрылась с тихим щелчком, плечи Максима заметно расслабились. Даже зубы застучали громче. – Ты чего такой? – спросил я неловко, осторожно накрывая его руку своей. Взглянув на пустой дверной проём, Максим взял мою руку и спрятал под стол, и только потом переплёл наши пальцы. – Ты сказал ему? – требоватеьным шёпотом спросил он. – Обо мне. Я помотал головой, и пальцы перестали сжиматься с такой силой. – Ты из-за этого так переживаешь? – уточнил я. – Конечно, я не скажу, если ты не захочешь. Но он бы хорошо отреагировал, ты знаешь. Максим знал. Я рассказывал ему, как трясся, признаваясь Виктору, и как спокойно (тоже немного нервно) он это воспринял. Но, наверное, знать о чьём-то опыте и самому это переживать – разные вещи. – Хочешь ещё чаю? – спросил я, когда Макс ничего не ответил. – А? – он вздрогнул, выпадая из своих мыслей. – Нет. – Тогда пойдём, провожу в душ. Тебе надо согреться, а то всё ещё синенький. Я сжал его пальцы и потянул за собой, поднимаясь. Как только наши руки показались из-за стола, Максим меня отпустил. Пока он был в душе (больше грелся, нежели мылся), я подошёл к двери в гостиную и постучал. Виктор открыл мне, посмотрел пару секунд молча, а потом снова заключил в объятья. Вдыхая его родной запах, я почувствовал, что наконец-то расслабляюсь. Что я дома. – Как ты? – шепнул Виктор мне в волосы. Я вытянулся за год и был одним из самых высоких в классе, но всё равно дышал Виктору в шею. Видимо, во мне были их с мамой гены, потому что папа определённо был ниже, пусть, раньше так не казалось. – Я в порядке, – ответил я тоже шёпотом. – С Максимом что-то не то. Разжав руки, Виктор посмотрел на меня своим мягким взглядом (он доставался только мне одному – я не мог не гордиться) и прошёл вглубь комнаты, к дивану со стоящим на нём ноутбуком. – Дай ему время, – посоветовал Виктор, садясь и освобождая для меня место. – Он в чужом доме, ещё и со мной – он не знает, как себя вести. Я вздохнул: – Никогда его таким не видел. Последовавшее молчание наталкивало на мысли, и я вопросительно посмотрел на Виктора. Он встретил мой взгляд и тоже вздохнул. – Я видел. Каждый раз, когда за ним отец приезжал, – он нахмурился. – Максим рассказывал что-то о своей семье? – Немного, – уклончиво ответил я. – Значит, и я не буду. Просто, знаешь, дай ему понять, что здесь он в безопасности, ладно? – Ладно, – кивнул я. Шум воды стих слишком быстро, и я вернулся в комнату, чтобы успеть разложить хоть какие-то вещи. Когда дверь открылась и на пороге показался Максим, он выглядел, если такое возможно, ещё более замёрзшим. Только вместо фиолетового цвета, он отдавал красным, особенно лицо, а щёки и лоб покрылись пятнами. В футболке и шортах, с накинутым на плечи полотенцем, он выглядел таким домашним, что я не выдержал: подошёл к нему вплотную, взмахом руки закрыл дверь (специально сильнее, чем нужно было, чтобы Максим слышал щелчок), а потом обхватил ладонями распаренное лицо и прижался поцелуем к губам. В первую секунду Максим испуганно замер. Будь у него кошачьи уши, они шевелились бы без перерыва в ожидании звуков опасности. Для Максима сейчас это были шаги за дверью. Но было тихо. Помедлив, он всё же позволил себе расслабиться. Его губы приветливо распахнулись мне навстречу, и я с удовольствием лизнул его рот. Это было, как возвращение домой второй раз за день. Как самая вкусная еда, которой никогда не бывает много. Как мягкая постель после тяжёлого дня. Кстати, о постели. Было всего семь часов вечера, но – кто нам запретит? Не разрывая поцелуя, я взял его руки в свои и мягко потянул к кровати. Мы бы не стали заниматься любовью прямо сейчас, с Виктором за стенкой, с полной тишиной в квартире. Я просто хотел Максима: его близость, его тело на моём, его полуприкрытый, расслабленный взгляд. Вместо этого Максим напрягся и разорвал поцелуй. – Эй, – шепнул я ему в губы, – ничего не будет. Если ты не хочешь, я ничего не сделаю. Никогда. Он смотрел на меня, тяжело дыша. – Он же может зайти сюда, – прошептал Максим. – Ты не боишься? Я помотал головой и заглянул в его тёмные глаза. Стоило сказать что-то вроде “Виктор не причинит мне вреда” или “и ты не бойся”, или даже “всё будет хорошо”, но мой рот выдал другое: – Я никогда его не боялся. Ощутимо вздрогнув, Максим отстранился и посмотрел на меня пристально. В этот момент в его глазах можно было прочесть всё: прижившийся страх, недоверие, зависть. Даже последнее меня не обижало – я всё понимал. Но с пониманием пришла и уверенность: никто больше не посмеет обидеть Максима, пока я жив. Никто, даже его отец. Тем более, его отец. Мы тихо прошаркали к кровати, по-прежнему держась друг за друга. Когда я откинул одеяло и сел на постель, Максим уже привычно перекинул ногу через моё тело и забрался сверху. Пришлось напомнить себе, что сейчас в этом не было ничего сексуального, только близость. Обняв Максима за талию одной рукой, я накинул на нас одеяло. Тело на мне завозилось, устраиваясь удобнее. Руки Максима согнулись в локтях на подушке по обеим сторонам от моей головы, а наши ноги переплелись. Его влажные после душа волосы намачивали футболку на моей груди, но я переживал только о том, что ему будет неприятно лежать на мокром. Когда мы устроились, я обнял его крепче и замялся, раздумывая, как начать разговор, но Максим опередил: – Отец бьёт меня, – прошептал он. Неосознанно я прижал его ещё ближе к себе. Я знал это, конечно – или, по крайней мере, догадывался, – но услышать подтверждение таким вот будничным тоном – это было больно. – Мы можем сообщить в органы опеки, – предложил я тихо, зная не менее точно, что ответ будет отрицательным. – Нет, – Максим не поднимал головы и не смотрел на меня, – будет хуже, если я попытаюсь что-то сделать. У него везде связи, – он дёрнул плечом, и у меня щекотка прошла у меня по рёбрам. – В любом случае, остался всего год… Даже меньше. Замолчав, он совсем затих, даже дышал, казалось, беззвучно. Я методично гладил его по спине поверх одеяла и по влажным волосам, пока он перебирал мои. Максим не был лёгким, но его вес на мне почти не ощущался – видимо, правду говорят: “Своя ноша не тянет”. Убаюканные шумом ветра за окном и нашим общим дыханием, мы задремали, и проснулись от тихого постукивания в дверь. – Ужинать будете? – услышал я голос Виктора сквозь дрёму. В одну секунду Максим оттолкнулся от матраса и вскочил на ноги. Его лицо было ещё сонным и помятым, но взгляд – осмысленным и снова испуганным. Не этого я хотел, когда приглашал провести вместе каникулы. Мне казалось (и Виктор со мной согласился – значит, это не могло быть плохой идеей), что время вдали от отца пойдёт Максиму на пользу, что он сможет расслабиться и побыть собой, чтобы, вернувшись, не выглядеть затравленным, озлобленным на весь мир зверьком. – Да, уже идём, – чуть повысив голос, ответил я. Шаги за дверью быстро стихли, и на кухне приглушённо зазвенела посуда. Я сел в постели и посмотрел на Максима. Он стоял на прежнем месте и с усилием тёр лицо, отгоняя сон. – Он не зайдёт без разрешения, – сказал я тихо. – Что? – переспросил Максим хрипло. – Виктор, – пояснил я. – Он всегда стучит и ждёт, пока я открою или разрешу войти. Нахмурившись, Максим посмотрел на меня непонимающе: – Что за бред? Это же его дом. Я развёл руками. – Мой тоже. Ужинали в неловкой тишине, иногда разбавляемой ничего не значащими репликами, которыми перебрасывались мы с Виктором. Максим, как и прежде, отмалчивался, и даже глаз от тарелки старался лишний раз не поднимать. Видеть его таким было физически больно, но я не знал, как помочь. Посуду остались мыть мы с Виктором. Только бросив на меня взгляд, он подошёл и крепко обнял. Похоже, выглядел я сейчас не лучше Максима, раз мне доставались третьи объятья за день – обычно Виктор не был таким тактильным. Я не жаловался, мне было нужно любое утешение. – Терпение, – шепнул мне Виктор, прежде чем отстраниться, и заглянул в глаза. – Завтра будет лучше. А послезавтра – ещё лучше. Я кивнул, но облегчения не почувствовал. – Я хотел, чтобы ему было комфортно здесь, – прошептал я. Виктор сочувствующе на меня посмотрел и вдруг предложил: – Может, мне уехать на пару дней? Над этим мне даже задумываться не пришлось, и я тут же помотал головой: – Я хотел, чтобы ему было комфортно с тобой тоже. Мы посмотрели друг на друга и одновременно вздохнули. Если бы одного желания было достаточно… Максим ждал меня в постели с телефоном в руках. Когда он оторвался от него, его нахмуренный взгляд смягчился. Я закрыл дверь и скользнул под одеяло, чувствуя, как замёрзшее тело обволакивает приятным теплом. – Как дела? – спросил я с улыбкой. Растеряв последние свои защитные слои, Макс улыбнулся в ответ. – Теперь лучше, – он потянулся к моим губам. – Да? – улыбаясь в поцелуй, нежно уточнил я. Мы мягко целовались, прижимаясь всё ближе друг к другу. – Да, – просунув свою ногу между моих, прошептал Максим. Он перекатился, оказываясь сверху, и было невозможно остановиться, когда он был на мне, такой податливый, ласкающийся, просящий. Я готов отдать ему всего себя и в худшие дни, а сейчас-то!.. Наши тела сплелись во что-то одно, мы жались друг к другу, всё ещё в одежде – это не имело значения. Максим начал едва уловимо двигаться, но я ощущал каждое покачивание, каждый толчок. Губы сменились языками, и мы уже давно дышали одним воздухом, когда силы лёгких не хватало. Перекинув ногу, Максим оседлал мои бёдра и продолжил двигаться, но теперь всё было стократ ярче, ближе. Мы тёрлись друг о друга, чего давно не делали, гнались за удовольствием – одним на двоих, и толчки становились всё быстрее и хаотичнее. Я схватил Максима за бёдра и прижал ближе раз, другой. Надолго нас не хватило. Задыхаясь в оргазме, Максим закусил губу, но я всё же услышал тихий и тонкий скулёж, как от боли. Его ноги крупно задрожали, и это выбросило и меня за грань удовольствия. Продолжая цепляться за распластавшегося на мне Максима, я старался отдышаться. – Я люблю тебя, – выдохнул я. Кто-то сказал, что признания в любви после секса – пустые слова. Но я не мог держать их в себе. Пускай, эти будут “пустыми”, ладно. Тогда значить что-то будут все мои признания до них, и все те разы, когда я скажу это после. – Так сильно, – я взял лицо Максима в свои ладони и заглянул в тёмные замутнённые глаза. – И я тебя, – прошептал он едва слышно и отвёл взгляд. Я знал, что это значит. Не ложь, не утайка, а смущение. Мне тоже было трудно порой говорить это, но Максим… Я не спрашивал, как часто он слышал “я люблю тебя” в своей жизни. Не спрашивал, было ли это от одного человека, или от разных. Значили ли для него что-то эти люди. Не спрашивал также, сколько раз это говорил сам Максим, и кому. Мне хватало знания, что он говорил их мне, и продолжает это делать. Его признания были правдой – мне хватало этого. Мы уснули друг на друге, не обращая внимания на влажные пятна на белье, и на этот раз нас никто не беспокоил до самого утра. Неделя каникул пролетела стремительно. Дни, тянувшиеся в ленивом безделье, незаметно подошли к концу. Макс с Виктором поладили, насколько это было возможно: здоровались по утрам, научились поддерживать беседу за столом. Я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Крошечные изменения в поведении Максима были совсем незаметными, и приходилось задумываться, чтобы вспомнить о них. Каникулы могли закончиться, а я бы продолжал считать, что никакого прогресса и нет, если бы не одно утро, в миг “откатившее” всё к началу. Накануне мы уснули рано, слишком утомлённые походом по магазинам, поэтому проснулись раньше Виктора. Какое-то время лежали, лениво целуясь, и только потом заставили себя расцепиться и выйти из комнаты. Вымыв после туалета руки, я прошёл в кухню, где Максим стоял, прислонившись к стойке, и пил воду. В открывшейся мне картине не было ничего откровенно сексуального, но один только вид его, стоящего там в ярких рассветных лучах, заставил меня схватиться за дверной косяк. Потребовалась сила воли, чтобы не схватить своего парня – моего парня! – и не утянуть обратно в спальню или, того лучше, упасть перед ним на колени прямо здесь, на кухне. В два шага преодолев разделявшее нас расстояние, я заключил его лицо в свои ладони и поцеловал в губы. Они были сладкие. Потребовалась почти целая неделя, чтобы Максим научился вот так доверять мне свои поцелуи там, где нас могут увидеть. И поэтому было так страшно, когда я не оправдал его доверия. Увлёкшись, мы не заметили – я не заметил – шаги Виктора. Оторвался я от этих манящих губ, только когда рывком отстранился Максим. Я взглянул на него и не узнал: исполненное нежности лицо застыло в маске ужаса. – Доброе утро, – услышал я из-за спины, и обернулся. Стоя в дверях, Виктор неловко отводил взгляд, явно не зная, как реагировать. Не успел я попытаться хоть как-то разрядить обстановку, Максим шагнул из-за моей спины и встал передо мной. Я растерялся. – Не хотел вам мешать, – уже спокойным голосом продолжил Виктор, но в его глазах я видел всё ту же неловкость, – не знал, что вы уже проснулись. Плечи Максима начали мелко дрожать. Я приобнял их одной рукой, надеясь успокоить, но Макс дёрнулся так резко, что мои руки сами собой опустились по швам. Я испуганно взглянул на Виктора и поймал такой же взгляд, но направленный не на меня. – Эй, – тихо начал он, поднимая руки перед собой, – всё в порядке. Но тело Максима не шевелилось, только дрожь всё усиливалась. Я снова попытался коснуться его: положил руку на плечо и мягко сжал. Нужно было обойти, чтобы взглянуть в лицо, но я боялся того, что там увижу. – Максим, – позвал я, – посмотри на меня? Но он замотался головой. Тихое, почти беззвучное “нет” прозвучало в тишине комнаты. И столько отчаяния, столько страха было в этом “нет”, что у меня сжалось сердце. – Всё хорошо, – снова заговорил Виктор, только медленнее. – Я уже знаю, я не против. Я не злюсь, видишь? “Нет”, – снова прошептал Максим. – Эй, – попытался я. – Виктор уже знает, что я гей, я говорил тебе, помнишь? – Н-нет, не надо!.. Его голос звучал сдавленно, будто от поступающих слёз, и я не мог этого выносить. Обогнув застывшее тело, я заглянул Максиму в глаза, но не увидел там даже узнавания, только первобытный страх. – Максим, эй, – позвал я хриплым шёпотом, потому что голос вдруг пропал. – Посмотри на меня. Но он не сводил взгляда с Виктора за моей спиной. Я не знал, что делать. Но Виктор, как обычно, был умнее меня. – Максим, – спокойно и мягко произнёс он. – Андрей ещё в прошлом году рассказал, что ему нравятся только парни. Но это не имеет значения. Я любил его год назад, люблю и сейчас, – он помедлил. – Может, даже сильнее, потому что он нашёл в себе смелость признаться. Я люблю его и горжусь им. Конечно, я знал это. Я уже слышал расширенную версию этой речи, я знал, что ничего не изменилось с тех пор: Виктор не раз доказывал это. Но благодарное тепло всё равно разлилось по телу от этих слов. Я не мог обернуться, не мог выпустить Максима из поля зрения. Тот моргнул. Взгляд стал чуть более осмысленным, хотя страх не уменьшился, а дрожь не начала ослабевать. – Всё в порядке, если ты гей, – продолжал Виктор. – Здесь никто тебя не осудит – это не что-то плохое. Я вдруг понял, что нужно делать. Взяв безжизненную руку Максима своей вспотевшей ладонью, я обернулся к Виктору. – Мне нравятся парни, – сказал я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. На секунду опешив, Виктор понял и кивнул. – Хорошо, всё в порядке. Спасибо, что поделился. Я никому не скажу, – он замолчал на секунду и продолжил. – А мне нравятся женщины. – Всё в порядке, – повторил я за ним. – Это тоже хорошо. Я всё ещё люблю тебя, – не сдержался я. Пальцы Максима вдруг сжали мою руку, и с такой силой, что мне стоило усилий не высвободиться. – Мне тоже нравятся парни, – еле слышно прошептал он из-за моего плеча. Я обернулся к нему. По его щекам текли слёзы. Не раздумывая больше, я обнял Максима за дрожащие плечи и вжал в себя. Я был выше, но он – шире, однако сейчас казался совсем тонким, хрупким, готовым разбиться. – Всё хорошо, – ответил Виктор, и его голос звучал ближе. – Я никому не скажу. Ты в безопасности. Его руки обвили нас, когда он прижался к моей спине. Почти никогда раньше я не чувствовал его отцом: у меня уже был папа, и “заменить” его так, казалось неправильным. Но сейчас, греясь в объятьях Виктора – самого лучшего дяди на свете – мне пришло в голову, что он давно уже стал мне вторым отцом, осознавал я это, или нет. Тихо всхлипывая, Максим молчал. Я нежно поцеловал его в волосы, затем снова и снова, пока не почувствовал, как одна его холодная ладонь выскользнула из моей руки, чтобы сжать мою футболку на спине. Я не видел, но знал, что второй рукой Максим неуверенно обнимает папу в ответ. Мы стояли так, пока дрожь не утихла. Когда Максим отстранился, его глаза были красными. – Спасибо, – прошептал он. Больше не сдерживаясь, я невесомо поцеловал его сиреневые губы.