Fear not

Она пахнет пронзительно холодным зимним воздухом. Она пахнет кровью на белоснежном снегу. Еë поцеловала смерть. Коломбина редко разговаривает — ей это как будто неинтересно. И с ней редко разговаривают — что-то внутри, на самом краю подсознания как будто предостерегает: она не то, чем кажется. Слуга тоже это ощущает. Но какая-то слепая вера в свою силу не даëт этому чувству перерасти в настороженность, в тревогу — скорее в интерес. Но не обращая ни малейшего внимания на то, что о ней думают, Коломбина просто продолжает безмятежно улыбаться и напевать нежную мелодию, отдающую нотками жути — одновременно бессмысленную и как будто пытающуюся что-то рассказать. Коломбина кажется отчуждëнной от общества, но глубоко гармонирующей с самим миром. Когда она, улыбаясь, застывает в мгновении бытия, кажется, что она — идеально выстроенный композиционный элемент картины, и она была там всегда — и невозможно представить, чтобы её там не было, просто не может быть иначе. Она умиротворëнно улыбается краями губ и едва колышется в дыхании. Иногда похоже, что она даже наблюдает за происходящим вокруг, неслышно усмехаясь над мелочностью смертных, а иногда чудится, что она просто блаженно спит. Хочется завершить эту картину — увековечить Коломбину на этом полотне существования, чтобы она была одна, в гармонии с мирозданием, вечная, застывшая во времени, а рядом не было ни единой души. Торжество небытия. Тишина, умиротворение, пыль, летающая в воздухе и едва слышная песнь непонятно о чём. Коломбина не открывает глаз, скрытых под нежной повязкой. Понятно, что они не нужны ей, чтобы видеть — Арлекино думается, что Коломбина скорее чувствует, может, даже знает, что где стоит, что у кого отражается на лице, как устроена эта реальность. Слуге интересно, какие у неё глаза. Интересно, что будет, если она снимет повязку, разомкнëт свои очи. Однажды… Арлекино это приснилось. Сквозь дымку сна она видела Коломбину, как всегда улыбающуюся, безмятежную и прекрасную. Она повернула голову к Слуге, и той показалось, что она слегка подняла бровь в игривом вопросе и улыбка тоже стала особенной — чутка игривой. Коломбина ничего не говорила, но было похоже, что она медленно изучает Арлекино. Та чувствовала странный трепет, смутное волнение, они продирались через сон, они казались слишком реальными. А потом… Коломбина открыла глаза. Лиловые, невозможные, божественные, в них будто отражалась, скрываясь, вся вселенная. Они гипнотизировали. Они словно знали и видели всë. Под их взором стояла не Слуга, а открытая книга — жалкое лëгкое чтиво, безыдейное, предсказуемое. Без какой-либо причины Арлекино пробрала дрожь — вполне реальная. В сердце пробралась экзистенциальная тревога, переросшая в страх, в панику, в настоящий ужас, и за пару мгновений красивый сон превратился в кошмар, от которого Слуга проснулась в холодном поту и ещё долго не могла отдышаться. Когда в следующий раз Арлекино посмотрела на Коломбину, та не сделала и намëка на движение в еë сторону, но словно почувствовала на себе взгляд Слуги и улыбнулась точно так же, как во сне. — Что, красивые у меня глаза? — пронеслось в воздухе тихо, медленно, невинно. А Арлекино пробрали мурашки. Она постаралась скрыть это, и другой, быть может, действительно не заметил бы этого, но насчëт Коломбины она не была уверена. Она помнила, как эти глаза смотрели в самое еë едкое, проклятое нутро, и не удивлялись, будто изначально уже знали о ней всë. — Невероятные, — за сказанными жëстким бесчувственным голосом словами скрывалось слишком много. Коломбина неслышно усмехнулась. В подсознании Слуги жил тревожный трепет, но осознание и вера в свою силу лишь преображали его в ещë больший интерес. Сознательное и бессознательное чередовали друг друга со скоростью звука. Возможно, глаза Коломбины еë действительно загипнотизировали — она пугала, но манила, невероятно сильно. Арлекино стала… чуть чаще проводить время с Субреткой. Время от времени Коломбина носит невероятное белое платье без рукавов, нежное как облако, оно оголяет верхнюю часть ее утончëнной спины и еë ключицы. Арлекино просто не понимает, на чëм оно держится. Всë время кажется, что оно сейчас спадëт, это отвлекает и зовëт мозг снова посмотреть на него, на то, как оно сжимает нежную грудь… Слуга старается не смотреть. Как только она бросает туда случайный взгляд, Коломбина снова поднимает уголки губ в едва заметно игривой усмешке. В такие моменты Арлекино кажется, что Коломбина проверяет еë, искушает еë. И искушение и правда велико — порой Слуга чувствует неудержимый порыв сорваться, отдаться грешным желаниям, но Коломбина выглядит слишком совершенно и невинно, — хотя Арлекино более чем уверена, что это не так, — даже нет, она выглядит божественно, и рядом с этим божеством Слуга чувствует лëгкий страх, как будто за малейший грех последует страшная кара. Да, именно так. Этот тревожный трепет от Коломбины — это благоговейный страх высшей кары перед божеством. Субретка говорит непредсказуемо. Когда ты думаешь, что уж на этот-то вопрос никак нельзя ответить ничего странного, она снова обходит все твои ожидания. — Какие твои любимые цветы? — Арлекино спрашивает, сама не понимая зачем. В голове слишком пусто, а в сердце слишком много всего, слишком много для такой как Арлекино — на самом деле, раньше она даже думала, что у неë нет сердца. — Мне нравятся цветы, распускающиеся на могилах, — спокойно отвечает Коломбина со своей вечной безмятежной улыбкой на губах. — Они пахнут прахом, который сумел переродиться во что-то новое, лишь для того, чтобы тоже встретить свой конец. Она непостижима. Она непонятна. Грани еë существа невозможно посчитать. Она выглядит как прекрасный божественный ангел, чистый сердцем, знающий лишь умиротворение и покой… Но в то же время от неë отдаëт тяжëлой жутью, густым ужасом, который могут вселять в тебя эти бесконечные невозможные глаза, эта непредсказуемость, эта божественная мощь, которая ощущается всем существом. Иногда кажется, что она ангел, но падший; ангел смерти… И неизвестно, что он мог творить своими тонкими белоснежными руками. Своими прекрасными утончëнными пальцами, которыми впору играть на лютне. Коломбина пугает. Но она манит. Манит безумно сильно. Арлекино чувствует, как она пахнет пронзительно холодным зимним воздухом. Она пахнет кровью на белоснежном снегу. Еë поцеловала смерть. А может быть, она и есть смерть?.. «Это абсурд, враньë: череп, скелет, коса. "Смерть придëт. У неë Будут твои глаза"». Это высокое благоговение, этот тревожный трепет, даже этот живой ужас — они вызывают зависимость. Они незабываемы. Их хочется чувствовать ещë и ещë. Слуге хочется постичь Коломбину, понять еë — непредсказуемую, нечеловеческую, существующую в такой жутко безмятежной гармонии с мирозданием, существующую будто везде и всегда, божественную, ангельскую, непознаваемую. А Коломбина лишь непонятно улыбается и снова застывает в моменте бытия, будто погрузившись в мимолëтный блаженный сон. И что-то подсказывает Арлекино, что она к ней — только к ней, — благосклонна.