Несложные вещи

Поезд остановился на рассвете у реки Буг. Солдаты высыпались на платформу, растягивая затекшие конечности. Воздух пах сыростью и гарью — где-то вдали дымились подожженные деревни. — Здесь наш маршрут заканчивается, — объявил капитан Браун. — Дальше — пешком или на грузовиках. Тодвин, спотыкаясь, сошел на землю. Его сапоги увязли в грязи — не обычной, а какой-то липкой, словно смешанной с кровью. — Что это? — он поднял подошву и замер. Зигфрид молча указал на обочину. Там, в канаве, лежали тела — десятки расстрелянных людей в гражданской одежде. Женщины прижимали к груди детей даже после смерти. — Партизаны, — буркнул фельдфебель, проходя мимо. — Вчерашние. Тодвин попятился от шока, но запах уже въелся в одежду. Их роту отправили на «зачистку» деревни в 20 км от Минска. Грузовики бросало на разбитых дорогах, колеса вязли в черной жиже. — Запомните! — орал капитан Браун, — Здесь каждый крестьянин помогает врагам Фюрера! Если сомневаетесь — стреляйте! Деревня встретила их тишиной. Раскрытые двери хат, недоеденная каша в мисках, брошенные игрушки. — Никого нет, — прошептал Тодвин. — Здесь явно что то не так.. — Зигфрид нахмурился. Вдруг раздался свист. С крыши сарая кто-то бросил гранату. Взрыв. Крик. Пулеметная очередь. Когда дым рассеялся, они увидели: это был маленький мальчик лет десяти. Его тело тут же было изрешечено пулями и упало на землю. Раздался пронзительный женский вопль. Женщина лет пятидесяти подбежала к расстрелянному телу мальчика, неосознанно упала на колени перед ним и начала плакаться ему в щеку и целовать. Сквозь слезы она кричала его имя — Илюшенька. — Сука... — Тодвин выдавил из себя. — Огонь! — злостно прокричал фельдфебель махнув рукой вперед. Женщину тут же как и ребенка расстреляли из пулемета оставив большие пятна крови на сарае, ее бездыханное тело упало рядом с ребенком. Из леса выбежали остальные — старики, женщины, подростки с охотничьими ружьями. Зигфрид тут же спрятался за домом прикрыв уши. Мир вспыхнул огнем. Грохот разрывал воздух как раскат молнии, автоматные очереди прочесывают рыхлую, влажную после дождя землю. Крики сливались в общий гул выстрелов. От шока Тодвин замер на месте. Он не понимал что происходит. В один миг все звуки пропали, лишь громкий звон был у него в голове. Все вокруг — крики, плачь, звуки выстрелов словно отдалилось от него как за толстым стеклом, заменив их на металлический звон в глубине черепа. Шатаясь он осознал что дышит так словно пробежал без остановки несколько километров. Сердце сейчас выскочит из груди, кровь кипела в висках. Все казалось таким странным и неправильным. Нужно было что то предпринять но тело словно забыло все движения. Вдруг кто то хватает его за руку и орет в лицо. Знакомое лицо.. Это был Зигфрид. Он тянет его вниз и Тодвин неосознанно падает на землю. — Ты что совсем умом тронулся?! Идиот! — кричал ему Зигфрид Губы шевелились и искривились от злости но Тодвин ничего не слышал. Он просто смотрел Зигфриду в глаза с безэмоциональным видом лица. Зигфрид только сильнее сжал его плечо и снова начал что то бормотать. — Я... я тебя не слышу.. — выдавил из себя Тодвин. — Зигфрид отпустил его. Сдавленный звук вырвался из его горла — смесь ярости и усталости. — Твою то мать.. — Он берет фамильный Вальтер P38 и пригнувшись сжимает его в обе руки готовясь в кого-то выстрелить. Спустя некоторое время из за угла показывается старик в лохмотьях со старой винтовкой. Он уже был готов выстрелить в них однако видит что это молодые парни которым и 18 - ти нет. Рядом лежит Тодвин который просто оглядывался и тяжело дышал. Зигфрид наставляет на него пистолет но не решается выстрелить. Старик оглядывается и собирается уйти но Зигфрид поздно обрабатывает информацию и выстреливает ему в бедро. Старик завопил и упал на бок держась за рану. Зигфрид бросает этот пистолет и не знает что делать. — Блять что я наделал!... — судорожно выдавил из себя Зигфрид. Вдруг, откуда не возьмись появляется фельдфебель. Он наставляет на старика автомат. В последний момент старик посмотрел на Зигфрида жалобными и залитыми болью глазами. Выстрел. Старик умер, из его ушей и носа пошла кровь. — Неплохо, солдат. — с ухмылкой сказал он Зигфриду. "Неужели я причастен к этому" сказал Зигфрид самому себе. Бой длился еще 10 минут. Когда закончились патроны, капитан Браун приказал сжечь деревню вместе с ранеными. Тодвин и Зигфрид стояли в стороне, наблюдая, как пламя пожирает дома. Тодвина тошнило на землю а Зигфрид похлопывал его за спину. — Господи.. какой кошмар. Я так не могу.. — сказал Тодвин, — Я ничего не осознавал.. как будто мозг.. притупился. Я сидел рядом с тобой.. Вспышка, рывок, глухой хлопок и кто-то рухнулся на землю.. а когда я пришел в себя все было в крови.. — Тодвин.. я.. я пристрелил человека, и по моей вине он умер. Тодвин лишь недоверчиво посмотрел на него. Зигфрид положил в его руку его же пистолет. — Мне жаль.. правда жаль. После произошедшего солдаты решили передохнуть. Лагерь разбили на краю леса. Взвод потерял семерых — двое умерли по дороге, крича от боли. Тодвин сидел у костра, разглядывая фотографию матери. — Ты думаешь, она гордилась бы мной? Зная что мы должны делать? Зигфрид бросил в огонь ветку. — И вздохнув сказал, — Нет.. явно нет.. Но думаю она бы простила. Тодвин лишь замолчал. Тишину перебил Зигфрид. — Послушай, сейчас не время думать над гордостью или честью. Нам главное выжить! — Тодвин резко встает. — Зачем?! Чтобы завтра убивать еще кого-то? — Чтобы однажды перестать убивать! — в ответ буркнул Зигфрид. Тодвин сел на место и оба просто молчали. Вдалеке завыли волки. Где-то в лесу стонал раненый партизан — его добили утром. Неделю спустя их перебросили под Смоленск. Дорога превратилась в череду кошмаров. Разбитый детский сад, где нашли прятавшихся женщин — их отдали эсэсовцам «для допроса». Река, где плавали трупы красноармейцев с привязанными к ногам гирями. Поле, где фельдфебель застрелил раненого русского мальчишку, сказав: «Жалко.. патрон, на такую никчемную мразь». Тодвин больше не плакал. Он просто смотрел вдаль, как будто надеялся разглядеть конец этого пути. На станции «Гумрак» их эшелон разгрузили под проливным дождем. — Здесь ваш фронт, — сказал капитан Браун. — Через три дня вступите в позиции. Тодвин стоял под струями воды, глядя на горизонт. Где-то там был город, который они должны были взять. — Ты чувствуешь? — спросил он. — Что? — Как пахнет. Зигфрид втянул воздух. Гниль. Горелая сталь. Смерть. — Сталинград... — тихо сказал он. — Нет, — Тодвин покачал головой. — Это наше будущее. Дождь перестал только к полуночи. Тодвин сидел на ящиках из-под снарядов, курил трофейные русские папиросы и смотрел на карту, где жирным красным карандашом был обведен Сталинград. — Ты веришь в то, что они там говорят? — спросил он, указывая на репродуктор, из которого лилась бравурная музыка и голос диктора, вещающего о «близкой победе». Зигфрид, чистивший затвор винтовки, даже не поднял головы: — Ложь. Все они лгут нам. — Тогда зачем мы идем туда? — Потому что назад пути нет. Тодвин затянулся, выпуская дым колечками. Где-то в темноте слышались крики — то ли раненых, то ли тех, кого допрашивали. — А если бы был? — вдруг спросил он. — Если бы завтра нам сказали: «Все, война закончилась, можете идти домой»… Ты смог бы вернуться? Зигфрид замолчал. Его пальцы замерли на холодном металле. — Нет, — наконец ответил он. — Потому что дом — это не место. Это то, каким ты был "до". А этого уже не вернуть. Тодвин бросил окурок в лужу. Он погас с тихим шипением. — Тогда, может, и не стоит идти в этот Сталинград? Может, просто… исчезнуть? Зигфрид резко поднял глаза. — Ты слышал, что они сделали с дезертирами вчера? Тодвин кивнул. Троих повесили на глазах у роты. Одному из них было семнадцать — ровно столько же, сколько нам. — Они не оставили нам выбора, — прошептал Зигфрид. — Либо мы умрем там, как солдаты… — Либо здесь, как предатели, — закончил Тодвин. Они замолчали. Где-то за холмом завыла «катюша» — русские готовились к новому дню. А немецкие орудия молчали - снаряды берегли для «решающего наступления». — Знаешь, что самое страшное? — Тодвин вдруг засмеялся, но смех его был похож на предсмертный хрип. — Я даже не помню, как пахнет хлеб. Настоящий, свежий. Зигфрид ничего не ответил. Он просто достал из кармана смятый кусок черного армейского сухаря и разломил его пополам. — На, — протянул он Тодвину. — Хоть что-то. Они жевали молча, глядя на восток, где уже занималась заря. Завтра их перебросят в Сталинград. Завтра начнется их последняя битва.