Крылья

Сначала черный перестал быть черным. Побледнел, поскучнел, истерся до этого тусклого серовато-коричневого оттенка, который ныне принято считать благородным. Прежний блеск, отливавший призрачно-синим, сменился светлыми бороздами на темной земле, перестал играть с воображением, сделался совершенно понятным и потому внушающим уважение. Пальцы дрогнули, отрывая кончик кисти от непослушного холста. Шелохнулись, дрожа на легком сквозняке, только что окрашенные перья. Уильям повел плечами, разминая уставшее от долгого сидения в одной позе тело. Его золотистые волосы словно тоже потускнели, больше не контрастируя с чарующей мглой. Он обернулся через плечо, улыбнувшись названному брату, и расправил свои новые крылья, осматривая результат проделанной работы с искренним восхищением. — Они теперь и правда совсем как твои. Потрясающе. Альберт опустил тонкую кисть в фарфоровую чашку с грязной водой. В присутствии Уильяма он забывал надевать маску, которая теперь искусно обманывала других, а потому ответная улыбка вышла скорее печальной, и это не укрылось от зорких глаз. — Когда мы были птицами, все было проще, да? Новоявленный Мориарти тихо рассмеялся и сел лицом к лицу с Альбертом, взмахнув напоследок крыльями, чтобы просушить свеже нанесенную краску. Альберту почудилось, что каждое, даже самое маленькое перышко отозвалось тихим звоном нежных бубенцов. — Небо всегда было едино для всех, в нем мы все были равными. Именно поэтому теперь оно нам недоступно, — продолжил Уильям, и даже голос его в этот момент зазвучал взрослее, чем должен был. — Мы отказались от неба в угоду богатствам земли. Пленились ее суровыми законами, сами породили неравенство и раздор. Только крылья — теперь бесполезный символ принадлежности к определенному классу — все еще служат напоминанием о том, от чего мы когда-то отказались. Солнечный зайчик коснулся высокого лба, затем скользнул выше, разыгравшись в аккуратно уложенных прядях волос. Винного цвета глаза смотрели мягко и тепло, но в них сквозила неуловимая древняя скорбь. Невозможно было по внешности догадаться, кем были твои предки, пока не увидишь крыльев. Уильям и Льюис, бледные и светловолосые, с аккуратными тонкими чертами таких похожих лиц, совсем не напоминали больших своенравных воронов, но крылья их были подобны глубокой ночи, прорезанной лишь обманчивым свечением луны на водной глади. Если бы эти крылья увидели другие, тайна семьи Мориарти была бы раскрыта, а грандиозный план провалился бы на самом начальном этапе. — Я бы хотел вернуться к небу. Альберт встрепенулся, отвлеченный от раздумий коротким прикосновением холодных пальцев к испачканной во время работы ладони. Он опустил задумчивый взгляд на руку Уильяма, затем перевел его к открытому окну, к голубой невидали за его границами. Как получилось, что соколы и другие хищные птицы, самые быстрые, самые коварные, самые опасные — что именно они променяли свободу на золотые клетки? Теперь не нужно цепких когтей и острых клювов, чтобы растерзать беззащитную жертву. Теперь есть возможность смотреть по-настоящему свысока на тех, кто не способен дать отпор. Маленькая нежная малиновка, их Королева — лишь символ, красивая картинка. Прикрываясь ей, Парламент, эти напыщенные пестрые перья, готовы были заклевать друг друга и любого, кто посягнет на реальную власть. Но были и посланники, тайные служители умной стареющей птички, запертой за множеством драгоценных замков. Их белоснежные крылья часто оставались незамеченными, лишенные хоть какого-то рисунка. Говорят, черный и белый — не цвета, лишь две стороны одной монеты под названием Вселенная. Говорят также, что вороны хороши в подражании, а голуби отличаются глубокой верностью. Но чтобы понять, кто есть кто, нужно смотреть очень внимательно. Так внимательно, чтобы увидеть-таки отголосок миража, рисующего тонкие изгибы давно минувшего времени за спиной. — Я бы хотел однажды снова научиться летать, — прозвучал наконец ответ, и Альберт знал, что именно это однажды сделало их семьей. Спустя много лет он смотрел на две точки вдали, на те две крайности серой реальности, которые не могли однажды не встретить друг друга. Он смотрел, как расправились снова черные крылья, мешаясь с белоснежной рябью перьев, которые принято было считать лишь чистым холстом. Смотрел и не верил своим глазам, когда две эти точки вдруг взмыли к небу, растворившись в пылающем горизонте, и слезы, что окончательно смазали багряный закат, напомнили ему о дожде.