На языке крови

Зимние дни в Хогвартсе всегда казались Гермионе особенно тяжёлыми. Тусклое солнце, едва выглядывающее из-за облаков, превращало замок в холодное каменное убежище, наполненное ледяными сквозняками и запахом свечного воска. Этот декабрь не был исключением, но для Гермионы холод и мрак не ограничивались погодой. Они поселились внутри неё, словно тень, которую нельзя стряхнуть. Она уже давно не испытывала волнения перед экзаменами. За годы в Хогвартсе у неё выработалась почти болезненная привычка быть готовой к любому испытанию. Однако зимние промежуточные экзамены вызывали у неё некое раздражение, которое росло день ото дня. ЖАБА предстояли летом, и мысли о них, словно стальная пружина, сжимались в её голове, вызывая напряжение, что отдавалось во всём её теле. Но промежуточные экзамены не могли быть проигнорированы. Они были ступенью, которую нужно было перешагнуть, прежде чем вступить в эту беспощадную битву. Гермиона сидела за дальним столом в библиотеке, окружённая горой учебников. Полувампирская природа обостряла её чувства, и она ощущала, как чужие эмоции, шорохи страниц, еле слышные разговоры и запах старой бумаги буквально давят на неё. Угнетающее ощущение одиночества, замаскированное под сосредоточенность, не отпускало. Её раздражение усиливалось с каждой минутой, проведённой вдали от кабинета Беллатрикс. Мысли о Белле стали навязчивыми. Она вспоминала прикосновения, её резкий, но тёплый голос, её запах, смешанный с ароматом дорогого алкоголя. Гермиона всё ещё чувствовала вкус её крови, тягучей и обжигающей. Эта память пульсировала в её голове, заставляя сердце биться чаще. Но Белла, казалось, делала всё, чтобы отдалиться. Она больше не задерживала взгляд на Гермионе в коридорах, не позволяла себе язвительных комментариев, и даже их ночные тренировки в Выручай-комнате стали каким-то формальными, словно Белла намеренно выстраивала стену между ними. Гермиона пыталась оправдать это. Возможно, Белла не хотела отвлекать её от подготовки к экзаменам, хотела дать ей пространство. Но внутри было чувство, что что-то идёт не так. Вампирская сущность буквально била тревогу, подталкивая её к действиям. Голод, который она так долго подавляла донорской кровью, обострял все её эмоции. Злость, обида, желание — всё сплеталось в клубок, который она уже не могла распутать. Рука Гермионы потянулась к очередной книге, но её мысли снова ускользнули. Она представила, как возвращается в кабинет Беллы, снова оказывается рядом с ней, сталкивается с её холодным взглядом, а потом видит, как этот взгляд становится мягче. Её губы вдруг изогнулись в горькой ухмылке. Она знала, что Беллатрикс — не та, кто поддаётся на эмоции. Но её собственная натура требовала другого. Слова на странице перед глазами расплывались. Она устала от этой игры, устала от отсутствия ясности. Вампирская часть её сущности негодовала, жаждала действий, заставляла её внутренне рычать на всю эту ситуацию. «Сделай что-нибудь! Укуси! Заставь её чувствовать! Заставь её быть рядом!» — кричал этот голос. Но человеческая часть сопротивлялась, сдерживая её. Её взгляд упал на заметки по трансфигурации. Этой ночью Гермиона собиралась повторить всю программу за последний год. Ей нужно было занять себя, успокоить этот голод, эту ярость. Но даже мысли о ночной работе казались пустыми. Её вновь накрыло осознание: всё, что она хотела в этот момент, — это быть рядом с Беллатрикс. Её пальцы с силой вцепились в край стола, оставляя глубокие следы на деревянной поверхности. Ощущение злости волной накрыло её, и она сделала глубокий вдох, стараясь взять себя в руки. Глубоко внутри что-то шептало: «Ты не должна зависеть от неё. Она тебя избегает. Ты должна быть выше этого». Но другой голос был громче. «Она твоя. Заставь её признать это». Гермиона откинулась на стуле, устремив взгляд в потолок. Её мысли снова вернулись к тому моменту в кабинете, к тому, как её клыки прокололи нежную кожу Беллы. Это чувство было одновременно головокружительным и страшным. Но потом она вспомнила, как Беллатрикс выгибалась навстречу ей, как стонала. Это ощущение власти, смешанное с чувством глубокой связи, вновь захватило её, пробуждая голод. Она снова посмотрела на страницу, но вместо слов перед глазами возникли образы Беллы. Её волосы, которые спадали на плечи, изгибы её тела, её губы, изогнутые в язвительной улыбке. Эта женщина заполняла всё её сознание. Стук её сердца ускорился, а вены начали пульсировать от напряжения. «Я не могу так больше», — подумала она. Её пальцы нервно барабанили по столу, пока она не сжала руку в кулак. Ей нужно было действовать. Сделать что-то, что заставило бы эту игру закончиться. И всё же, несмотря на этот внутренний шторм, она знала, что Белла не сдастся так просто. Экзамены превратили Хогвартс в живой муравейник. Повсюду суетились студенты, отчаянно повторяя заклинания и теорию, подслушанные в коридорах обрывки разговоров о сложностях экзаменационных вопросов звучали почти как мантры. Для большинства учеников эта неделя была испытанием на прочность, но не для Гермионы. Она шла к своему месту в Большом зале, где в этот день проводили письменные экзамены, с видом человека, который прекрасно знает, чего ожидать. Её ум был на удивление ясен, каждое заклинание, каждый контур защитной магии всплывали в памяти так легко, словно выучены были вчера. Полувампирская природа усиливала концентрацию, и ей казалось, что все вокруг двигаются замедленно, что их мысли читаются так же легко, как текст на открытой книге. За ближайшим столом Гарри шёпотом обсуждал с Роном защитные чары. Их напряжённые голоса звучали почти комично в контрасте с собственным внутренним спокойствием Гермионы. Она знала, что эти экзамены покажутся ей легче, чем когда-либо, но осознание этого не приносило удовлетворения. Каждый штрих её пера, каждая записанная формула на пергаменте были безупречными. Она машинально писала, даже не сомневаясь, что ответы верны. И всё же, её разум был где-то далеко. Слова превращались в бессмысленные символы, а линии текста перед глазами словно исчезали, уступая место мыслям о Беллатрикс. С тех пор как она прервала свою диету, голод принял другую форму. Теперь её тянуло не к крови, а к самой Белле. Эта тяга стала почти болезненной. Она вспоминала, как их тела переплетались в кабинете, как в её жилах будто зажигался огонь от каждого прикосновения. Теперь же всё это казалось почти сном. Беллатрикс отстранилась, и Гермиона не знала, чем это вызвано. Были ли они просто «ошибкой», вольностью, которой профессор Блэк позволила себе одну ночь? Или за этим стояло что-то большее? Её клыки едва не царапнули губы, когда эта мысль вновь всплыла в голове. Она чувствовала себя загнанной в угол. Вампирская сущность буквально требовала ответа, но Беллатрикс оставалась недосягаемой, холодной и отчуждённой. И это сводило Гермиону с ума. Её злость, чувство обиды и желание смешивались в ядовитый коктейль. Она больше не могла игнорировать этот внутренний шторм. Она закончила экзамен задолго до того, как другие студенты даже добрались до середины. Гарри поднял голову и посмотрел на неё с удивлением, а потом с завистью. Она уловила, как он тихо сказал Рону: «Она просто машина. Как вообще можно быть настолько уверенной?» Гермиона чуть дёрнула уголком губ в подобии улыбки, но внутри не было ничего, кроме пустоты. После экзамена Гермиона направилась к библиотеке. Это место всегда давало ей ощущение уединения, но сегодня ей хотелось чего-то другого. Её шаги вдруг привели её к одной из ниш в коридоре, где стояла Арелия — её бывшая. Девушка оживлённо обсуждала что-то с подругами, но стоило Гермионе приблизиться, как её голос осёкся, а взгляд заскользил к ней. Арелия попыталась улыбнуться, но в её глазах мелькнуло что-то другое — страх или, может быть, странное возбуждение. В первые месяцы после их расставания Гермиона избегала Арелию, но сейчас её присутствие казалось слишком удобным способом отвлечься. В глубине души она знала, что её привело сюда нечто большее, чем просто скука. Это была игра. И она знала, что Беллатрикс, проходя мимо, обязательно заметит. Гермиона начала аккуратно, почти невинно. Её улыбки стали чуть более частыми, её голос — мягче, чем обычно. Она позволяла себе короткие касания — случайно коснуться плеча, чуть дольше задержать взгляд. Арелия, казалось, таяла под этим вниманием, как лёд под весенним солнцем. Гермиона могла чувствовать её биение сердца, видеть, как слегка учащается её дыхание, и это ощущение было странно успокаивающим. Вампирская сущность тихо рычала внутри неё, подталкивая её к большему. Гермиона наблюдала за Арелией, как охотник за добычей, сдерживаясь, но чувствуя, как напряжение накатывает волнами. Она не знала, хочет ли этого сама или её движет только голод. Но в тот момент это не имело значения. Она уловила знакомый аромат — парфюм Беллатрикс. Цокот её каблуков эхом отразился от стен коридора, и Гермиона заметила, как тело напряглось. Она повернула голову и успела уловить, как тень профессора мелькнула в проходе, но та не остановилась. И всё же что-то в этом моменте заставило Гермиону чувствовать себя победительницей. Она знала, что Беллатрикс видела. И хотя не было никаких гарантий, что это вызовет реакцию, её вампирская сущность довольно урчала, словно она сделала правильный ход. Арелия смущённо улыбнулась, когда Гермиона вновь обратила на неё внимание. Их разговор продолжился, но в голове Гермионы звучал только один вопрос: что сейчас чувствует Беллатрикс? Она видела, как её глаза иногда невольно задерживаются на ней, как замедляется её шаг в коридоре. Это сводило Гермиону с ума. Почему Беллатрикс просто не может признать, что она чувствует? Почему её холодность и насмешки становятся щитом, за которым она прячется? Гермиона чувствовала, как внутри неё растёт напряжение, как каждая эмоция становится ярче. Она знала, что вампирская часть её сущности только усиливает эти чувства, и всё же она не могла с этим бороться. Беллатрикс была её. Даже если та пыталась это отрицать. Позже, сидя в библиотеке, Гермиона провела рукой по странице книги, но её мысли были где-то далеко. Она представляла, как в следующий раз столкнётся с Беллатрикс, как её холодный взгляд дрогнет, как её улыбка снова превратится в хищную. И внутри неё снова вспыхнула ярость. Ей нужно было больше. Её игра только началась.

***

Зима напоминала застывшее мгновение, где холодное дыхание времени охватывало каждую башню, коридор и комнату замка. Гермиона не чувствовала этого холода так, как остальные. Её тело, насыщенное чужой кровью, почти вибрировало от энергии. Тёплый контраст с морозным воздухом создавал иллюзию того, что мир вращается только вокруг неё. Она чувствовала, как её вампирская природа оживает, усиливая каждую эмоцию, каждое желание, каждую вспышку гнева. Беллатрикс. Это имя горело в её мыслях, как неугасимый факел. После экзаменов, которые она прошла с лёгкостью, почти механически, Гермиона чувствовала себя на пике возможностей. Её разум парил в этой странной эйфории, но за гранью уверенности таилась пустота. Беллатрикс исчезала из её поля зрения всё чаще, словно нарочно избегая, словно бросая вызов. Гермиона видела, как профессор проходит мимо неё в коридорах, едва кивая в знак признания. Слышала резкий стук её каблуков, который, казалось, отдавался прямо в её груди. Она знала, что Белла её замечает. Знала, что её это волнует. Но отстранённость Беллатрикс была невыносимой. Она старалась убедить себя, что всё идёт по плану. Что Белла просто ждёт момента, чтобы вновь приблизиться. Но чем больше проходило дней, тем сильнее вампирская сущность Гермионы бурлила внутри, подталкивая её к действиям. Она вспоминала слова Лазаря: «Хищники не боятся. Они берут то, что хотят». Эти слова становились её мантрой, повторяемой в моменты сомнений. «Ты должна помнить, кто ты есть», — звучало эхом в её сознании. И она помнила. Вампирская природа, жажда контроля, ощущение власти над ситуацией — всё это захватывало её разум и тело. Она не могла быть жертвой. Никогда. Беллатрикс, со своим уникальным ароматом огневиски и черного перца, была якорем, который держал её в реальности и одновременно влекущей пропастью. Гермиона отчётливо понимала, что её привязанность к этой женщине давно вышла за пределы разумного. Первая кровь, которую она вкусила, была кровью Беллы. Первая зависимость, первое настоящее желание — всё тянулось к Беллатрикс, создавая замкнутый круг. Эта связь была настолько сильной, что каждое движение Беллы, каждое её слово или взгляд отзывались в Гермионе, как удары молота по наковальне. Но Беллатрикс уходила в тень. И это злило. Вампирская сущность Гермионы требовала действия, жаждала вновь почувствовать её кровь на своих губах, почувствовать власть над её телом. Каждое мельчайшее воспоминание о той ночи в кабинете вновь оживало, словно светлый сон, но этот сон заканчивался болью. Белла отдалялась, и это ощущение отчуждения было невыносимым. Гермиона не могла позволить себе бездействовать. Она выбрала Арелию. Бывшая была идеальной пешкой в этой новой игре. С Арелией всё было просто. Гермиона знала её слабости, знала, как притянуть её внимание, как сыграть на её чувствах. Это было почти слишком легко. И вампирская сущность наслаждалась. Арелия дрожала под её взглядом, расцветала от каждого прикосновения, каждое слово Гермионы обволакивало её, как паутина. Но для Гермионы это не значило ничего. Это было средством, инструментом, рычагом для достижения цели. Она видела, как Беллатрикс проходила мимо. Знала, что профессор замечает её рядом с Арелией. Каждый раз, когда Арелия склонялась ближе, когда смеялась в ответ на её тихие комментарии, Гермиона чувствовала эту странную, возбуждающую смесь гнева и удовлетворения. Она видела, как Беллатрикс бросает на неё быстрый взгляд, как её пальцы чуть крепче сжимают фляжку. Но Беллатрикс не подходила. И это сводило с ума. Каждое прикосновение Арелии, каждый шёпот её голоса, каждый лёгкий смех — всё это было для Беллатрикс. Гермиона знала, что делает. Она нарочно позволяла себе немного больше, нарочно задерживала взгляд, когда Беллатрикс была неподалёку. Вампирская сущность радостно урчала внутри, чувствуя силу, чувствовала, как тонкие нити игры становятся всё прочнее. Она вспоминала вкус крови Беллы, тот обжигающий жар, который растекался по её венам, словно жидкий огонь. И всё внутри неё требовало вернуть это ощущение, вновь испытать эту власть, это наслаждение. Арелия была не более чем отвлечением, средством, чтобы разжечь искру в Беллатрикс. Гермиона прекрасно знала, что делает, и ей это нравилось. Это ощущение игры, тонкой манипуляции, чувство контроля над ситуацией — всё это поднимало её выше. Но была и другая сторона. Гермиона понимала, что её чувства к Белле глубже, чем просто голод. Беллатрикс была для неё не только целью, не только источником силы. Она стала её слабостью, её уязвимостью, и это пугало. Но страх был отодвинут в сторону жаждой. Жаждой власти. Жаждой доказать, что Беллатрикс тоже неравнодушна, что она тоже чувствует. Гермиона сидела в библиотеке, окружённая книгами, но не могла сосредоточиться. Её мысли были слишком шумными, её эмоции слишком яркими. Она чувствовала, как внутри неё разгорается пожар, и знала, что не успокоится, пока не добьётся своего. Она повторяла про себя слова Лазаря: «Хищники не боятся. Они берут то, что хотят». И эта мантра становилась её истиной. Стук каблуков в коридоре заставил её сердце пропустить удар. Беллатрикс прошла мимо двери, даже не взглянув на неё. Гермиона замерла, чувствуя, как пульс ускоряется. Когда наступили каникулы в Хогвартсе, коридоры замка стали непривычно тихими. Большинство учеников разъехались по домам, и это погружало школу в необычную тишину, будто сам замок засыпал на время. Гермиона чувствовала себя свободнее, чем обычно. Уход суетливой толпы дал ей возможность больше использовать свою вампирскую природу, обострять свои чувства и тренировать контроль над ними. И всё же, несмотря на это, внутри неё росло напряжение, которое невозможно было подавить. Она думала о Беллатрикс чаще, чем ей хотелось бы признать. Её воспоминания обжигали — прикосновения, голос, этот аромат, которым она словно метила пространство вокруг себя. Гермиона даже не замечала, как её мысли сворачивают на знакомую тропу. Беллатрикс отдалилась, но теперь, когда большая часть учеников уехала, что-то изменилось. Это было почти неуловимо: взгляд, дольше задержавшийся на ней, тонкое движение губ, словно едва заметная улыбка, которая растворялась прежде, чем её можно было понять. В тот вечер Гермиона шла по одному из пустынных коридоров, слегка потирая шею. На ней всё ещё ощущались следы напряжения от ночных тренировок, но её мысли были далеки от физической усталости. Она собиралась в библиотеку, когда ощутила резкое движение. Рука сомкнулась на её запястье, заставляя остановиться. Прежде чем она успела отреагировать, её рывком затянули в кабинет по Защите от Тёмных Искусств. Её спина резко соприкоснулась с дверью, захлопнувшейся за ними. — Что ты делаешь? — сорвалось с её губ, но слова потонули в густом аромате, который тут же окутал её. Это был знакомый запах древесного мускуса, чёрного перца и нотки огневиски. Беллатрикс. Она стояла так близко, что Гермиона могла почувствовать тепло её дыхания. Губы Беллы тронула кривая усмешка, а в глазах сверкала опасная смесь раздражения и что-то более глубокого, чего Гермиона не могла разобрать. — Думала, можешь играть в свои маленькие игры, Грейнджер? — её голос звучал тихо, почти шипел, и от этого мурашки пробежали по коже Гермионы. — Сначала Арелия, а теперь это… Она не успела закончить. Гермиона двигалась быстрее, чем та могла ожидать. Схватив её за запястья, она толкнула Беллу назад, вынуждая её упереться в край ближайшей парты. Металлический скрип ножек прорезал тишину кабинета. На миг Гермиона заметила удивление, мелькнувшее на лице Беллатрикс, но оно быстро сменилось холодной решимостью. — Если у тебя есть претензии, — начала Гермиона, сжимая запястья Беллы сильнее, чем требовалось, — выскажи их сейчас. Беллатрикс усмехнулась, хотя её глаза сузились. Она резко дёрнулась вперёд, высвобождая одну руку, и в следующее мгновение её пальцы сомкнулись на горле Гермионы. Движение было хищным, контролируемым, но в нём сквозила ярость. — Кто ты такая, чтобы требовать от меня объяснений? — прошипела она. — Не забывай, кто здесь главный. Но Гермиона больше не собиралась играть по её правилам. Она чувствовала, как внутри всё пылает, как вампирская сущность жаждет выплеснуть всю накопившуюся злость. Её губы изогнулись в ответной усмешке, почти звериной. — Главный? — её голос звучал низко, гортанно, почти как рык. — Уверена, ты не будешь против, если я возьму на себя эту роль. Она усилила хватку, прижимая Беллатрикс крепче к парте. Их тела были так близко, что казалось, будто между ними нет воздуха. Беллатрикс, однако, не выглядела запуганной. Напротив, её глаза сверкнули так, как будто она ожидала этого. — Ты ходишь по краю, Грейнджер, — сказала она, голос её был пропитан ядом, но в нём была и нотка веселья. — Уверена, что не упадешь? Гермиона склонилась ближе, её дыхание коснулось шеи Беллы. Она почувствовала, как та напряглась, как её пальцы, всё ещё сжимающие горло Гермионы, слегка дрогнули. — Может, я не боюсь? — прошептала она, её губы были так близко, что могли бы коснуться кожи. И вдруг Беллатрикс сменила тактику. Её свободная рука скользнула вверх, пальцы впились в волосы Гермионы, заставляя ту поднять голову. В этом движении было столько силы, что Гермиона почувствовала, как её сердце на мгновение пропустило удар. Но она не сопротивлялась. — Ты слишком много позволяешь себе, — сказала Беллатрикс, её голос стал ниже, почти ласковым, но от этого не менее опасным. — Думаешь, я не заметила твоих игр с Роус? Гермиона лишь улыбнулась, едва заметно наклонив голову. Её собственные руки скользнули вдоль талии Беллы, останавливаясь на её бёдрах. Она чувствовала, как напрягается тело под её ладонями. — Заметила? — с вызовом спросила она. — И что? Тебе это не понравилось? Беллатрикс на мгновение замерла. Их взгляды встретились, и Гермиона могла бы поклясться, что видела в этих тёмных глазах вспышку ревности. Но вместо ответа Беллатрикс лишь сильнее сжала волосы, заставляя Гермиону скривиться, но не от боли, а от удовольствия. — Осторожнее со словами, — прошептала она, её голос стал почти шёлковым, но от этого напряжение между ними только усилилось. Кабинет по Защите от Тёмных Искусств будто накрыла тяжёлая тишина, прерываемая лишь едва слышным потрескиванием огня в камине. Свет от пламени ложился на стены, рисуя тени, которые извивались, словно живые. Воздух был густым, пропитанным ароматом парфюма Беллатрикс и лёгкой горечью древесного дыма, напоминая о чем-то запретном и остро желанном. Гермиона чувствовала, как пальцы Беллатрикс всё ещё сжимают её шею, но эта хватка больше не внушала страха. Глаза Гермионы блеснули, и клыки чуть выдвинулись, блестя в отражении огня. Её губы растянулись в усмешке, которая была больше хищной, чем добродушной. Она медленно провела языком по одному из клыков, сдерживая порыв укусить прямо сейчас. — Это не я отстранилась, Беллатрикс, — голос её был низким, почти мурлыкающим, но в нём сквозило обвинение. — А ты. Даже не зовёшь меня продолжать изучение дневников Морганы. Почему? Глаза Беллатрикс сузились, её голова чуть качнулась в сторону, как будто она решала, стоит ли отвечать. Уголки её губ изогнулись в едва заметной ухмылке. — Не думала, что тебе нужно приглашение, Грейнджер. — Голос был холодным, с намёком на сарказм. — Это ты перестала приходить по ночам. Что? Нравится общаться с Лазарем? Имя древнего вампира сорвалось с её губ с насмешкой, но в глазах сверкнуло что-то, что Гермиона знала слишком хорошо — раздражение, смешанное с уязвлённой гордостью. Её рука на шее Гермионы сжалась сильнее, и та почувствовала, как острые ногти едва царапнули кожу. Гермиона улыбнулась шире, почти демонстративно. Она склонила голову чуть набок, как будто Беллатрикс её вовсе не удерживала. — А что, если так? — её голос был наполнен лёгким вызовом. — Лазарь учит принимать мою природу. Думаешь, он плохой учитель? На мгновение Беллатрикс замерла. Её взгляд стал холоднее, и в этом ледяном спокойствии таилась скрытая угроза. Она наклонилась ближе, почти касаясь губами уха Гермионы, но её голос прозвучал остро, как хлыст. — Это случилось до того, как он подарил тебе дневники Морганы, или после? — прошипела она. Вопрос ударил внезапно. Гермиона почувствовала, как внутри её что-то дрогнуло. Откуда Беллатрикс знала? Её лицо оставалось спокойным, но в глазах сверкнуло лёгкое удивление, которое она тут же спрятала. Она наклонила голову чуть ближе, чтобы их лица разделяли считанные сантиметры. — А я думала, как быстро ты догадаешься, — прошептала она, в голосе скользнуло что-то похожее на восхищение. — Умно, профессор. Беллатрикс хмыкнула, её рука скользнула от шеи Гермионы вниз, цепляясь за ткань её мантии, словно проверяя, готова ли она разорвать её прямо сейчас. Её глаза блестели опасным светом. — Я не глупая, Грейнджер. — Её голос звучал жёстко, но в нём было что-то ещё — странная смесь ревности и злости. — Достаточно легко понять, что только древний вампир мог дать тебе это. Вот только вопрос: что он попросил взамен? Этот вопрос вызвал новую волну раздражения у Гермионы, но она не дала этому всплыть на поверхность. Вместо этого она склонилась ближе, её дыхание обжигало кожу Беллатрикс, и она игнорировала руку, которая всё ещё цепко держала её. — А что? — прошептала она, почти касаясь губами её уха. — Переживаешь? Беллатрикс усмехнулась, резко отстранившись, но её хватка не ослабла. Теперь её глаза светились почти триумфально, хотя улыбка оставалась холодной. — О, пусть Роус переживает, мне-то что? — сказала она, отпуская Гермиону с нарочитой медлительностью. — Ты ведь не слушаешь никого, кроме себя, и всё делаешь так, как хочешь. Не так ли? Гермиона выпрямилась, её руки медленно скользнули вниз, вдоль талии Беллы, прежде чем она отошла на шаг, разрывая это напряжение между ними. Её глаза блестели, и на губах снова появилась кривая ухмылка. — А может, я делаю это специально? — тихо проговорила она, проводя пальцами по своей шее, где остались лёгкие следы от пальцев Беллатрикс. Беллатрикс посмотрела на неё долгим взглядом, в котором смешались раздражение, ярость и что-то ещё, что она тщательно скрывала. Гермиона заметила, как её пальцы нервно дёрнулись, а губы снова изогнулись в усмешке. — Смотри, Грейнджер, чтобы не пожалела о своей дерзости, — сказала Беллатрикс, её голос прозвучал мягче, но угроза всё ещё витала в воздухе. Гермиона лишь улыбнулась, чувствуя, как внутри неё вспыхивает огонь. Кабинет будто затаил дыхание вместе с ними. Пространство между Гермионой и Беллатрикс казалось наэлектризованным, воздух был густым, напряжение росло, как натянутая струна, готовая лопнуть. Гермиона поправила волосы, чуть качнув головой. На её губах играла снисходительная улыбка, будто она уже выиграла в их невидимой дуэли. Её взгляд задержался на Беллатрикс чуть дольше, чем требовалось, оценивая каждую деталь: подчёркнутая корсетом талия, горделиво вздёрнутый подбородок, холодный, но неравнодушный блеск в глазах. Она не смогла удержаться от лёгкого смешка, развернулась и направилась к двери. Шаг, второй — и тишину нарушил голос Беллатрикс: — Гермиона… постой. Гермиона замерла на полушаге. Тон, которым это было сказано, не сочетался с язвительностью, которая всегда скрывалась в голосе профессора Блэк. Она обернулась через плечо, подняв бровь в едва сдерживаемом интересе. Беллатрикс стояла, будто разрываемая внутренней борьбой. Её губы чуть приоткрылись, словно она подбирала слова, не желая, чтобы они прозвучали слишком мягко. Беллатрикс слегка облизнула губу, взгляд её оставался жёстким, но в нём появилась тень растерянности, так непривычной для неё. — Я отстранилась, потому что Дамблдор нагрузил меня подготовкой ритуала, — сказала она с некоторой неохотой. — Завтра мы будем разделять твой канал связи с кланом. Гермиона повернулась к ней полностью, нахмурившись. Этот ответ застал её врасплох. — Завтра? Почему никто мне не сказал? — в голосе Гермионы слышалось больше злости, чем она планировала показать. Беллатрикс выдержала её взгляд, сложив руки на груди, словно защищаясь от её негодования. — Потому что у тебя были экзамены, — ответила она с едва заметной ноткой раздражения. — Директор посчитал, что хоть что-то в твоей жизни должно оставаться нормальным. Гермиона сжала руки в кулаки, ногти больно впились в ладони. Она почувствовала, как злость поднимается внутри неё, будто волна, но усилием воли подавила её. Вместо взрыва она прошипела сквозь стиснутые зубы: — Замечательно. Спасибо, что хоть сейчас сказала, а не во время ритуала. Беллатрикс подошла ближе, её шаги были медленными, но уверенными. Она остановилась в опасной близости, и в её глазах отражалось пламя камина. — Гермиона, — начала она тоном, который она редко использовала. Это было что-то почти мягкое, почти личное. — То, что происходит между нами, это… странно. Но это не самое важное. Главное — решить проблему твоей связи с кланом. Гермиона вскинула бровь, её губы изогнулись в насмешливой улыбке. — Неужели ты заботишься именно об этом? Или всё же о том, что Лазарь каждую ночь появляется в моих снах? — Он влияет на тебя, — отрезала Беллатрикс, её голос стал твёрже. — Ты этого не замечаешь, но ты меняешься. Ты становишься… немного другой. Гермиона хмыкнула, скрестив руки на груди. Её глаза чуть сузились, и она с вызовом произнесла: — Другой? О, Мерлин, ты смеёшься. Я всегда была такой. Беллатрикс фыркнула, едва заметно качнув головой. — Нет, дурочка. Ты перестала даже следить за собой. Заметила ли ты, как у тебя на уроках всё чаще сверкают глаза алым? Ты поддаёшься своей второй сущности. Это очевидно для всех, кто хоть немного разбирается в вампирах. Гермиона резко выпрямилась, её тело напряглось, как натянутая струна. Её глаза вспыхнули красным, клыки слегка выдвинулись, словно в ответ на обвинение. — Я вампир! — рявкнула она, голос был наполнен яростью. — Это моя природа! То, что я её отрицала, — моя глупость и идиотская мораль, которая мешала мне это принять! Беллатрикс усмехнулась, едва заметно качнув головой. — Вот, видишь? Ты меняешься. И нет, Грейнджер, ты не вампир. Ты полувампир. А это значит, что наполовину ты человек. И твоя «идиотская мораль», как ты её называешь, — это то, что отличает твою человеческую натуру от зверя, который рвётся наружу. Гермиона зарычала, её клыки блеснули в отблеске огня. Она подошла ближе, буквально впиваясь взглядом в Беллатрикс. — И ты хочешь сказать, что тебе не нравится, какой я становлюсь? — её голос был низким, хриплым, в нём сквозило предупреждение. Беллатрикс не отступила. Она сделала шаг вперёд, их лица теперь разделяли считанные сантиметры. Её руки лёгкими, но уверенными движениями легли на плечи Гермионы, и она заговорила тихо, почти шёпотом: — Мне чертовски нравится. Ты дико горячая, когда поддаёшься своей злости, когда в тебе пробуждается твой вампиризм. Но это я. А я — дикая, сумасшедшая взрослая женщина, которая, как мы выяснили, любит мазохизм. Её губы изогнулись в кривой ухмылке, но её взгляд оставался серьёзным. — Но есть и другие люди, которые такое… не примут. И влияние клана может сделать с тобой что-то, что даже мой мазохизм не выдержит. И ты не сможешь остановиться в наших… кровавых играх. Гермиона зарычала снова, вампирская сущность внутри неё бесновалась, отрицая каждое слово Беллатрикс. Но где-то глубоко внутри человеческая часть, та, которую она так отчаянно пыталась утопить, слышала правду. Кабинет обволакивала вязкая, почти ощутимая тишина, нарушаемая лишь мягким треском пламени в камине. Воздух казался тяжёлым, насыщенным напряжением, которое невозможно было игнорировать. Беллатрикс стояла напротив, и её взгляд, обычно острый, как лезвие кинжала, теперь был глубже, словно в нём пряталось что-то, о чём она не готова была сказать вслух. Гермиона видела, как по её лицу скользнула тень нерешительности — редкое явление для женщины, всегда уверенной в своих словах и поступках. — Ты действительно думаешь, что можешь так легко оправдать своё отстранение? — голос Гермионы был холодным, но в нём слышалась боль. Её взгляд горел алым пламенем, а кончики клыков слегка выступили, предвещая бурю. — «Дамблдор велел не отвлекать тебя», — передразнила она, кривя губы в насмешливой усмешке. — И ты просто подчинилась? Вот так? Беллатрикс не отвечала сразу. Её пальцы нервно играли с прядью волос, но это движение скорее выдавалось контролем, чем растерянностью. Наконец, она подняла голову, и в её глазах загорелся знакомый вызов, тот самый, который всегда толкал их на грань нового конфликта. — Ты считаешь, что всё так просто? — спросила она, её голос звучал низко, как шёпот ветра перед бурей. — Как будто я могла позволить себе расслабиться, когда на карту поставлено твоё будущее. Или, возможно, ты думаешь, что мне нравится работать над этим чёртовым ритуалом? Гермиона прищурилась, делая шаг вперёд. Свет камина отразился на её глазах, превращая их в алые зеркала. — Ты могла бы хотя бы предупредить меня. Или ты решила, что мне нужно узнать об этом за пять минут до того, как это начнётся? Беллатрикс фыркнула, но в её жесте не было прежней язвительности. — Если бы я сказала тебе раньше, ты бы не смогла сосредоточиться на экзаменах, — проговорила она, её тон стал неожиданно мягче. — И, учитывая, что ты уже месяц играешь с огнём, цепляясь за свою вампирскую сторону, это было единственно правильное решение. Эти слова обожгли Гермиону сильнее, чем огонь камина. Она шагнула ближе, почти вплотную, и теперь их лица разделяли лишь сантиметры. Её дыхание стало тяжёлым, словно внутри неё боролись две сущности: разум и ярость. — Ты даже не представляешь, через что я прохожу, — прошипела она. — Лазарь каждую ночь приходит ко мне в сны, шепчет, толкает меня к тому, чтобы я приняла свою природу. Беллатрикс вскинула бровь, но не отступила. Она внимательно смотрела на Гермиону, её взгляд был настороженным, словно она ожидала услышать нечто большее. — И ты слушаешь его? — наконец произнесла она. — А если да? — Гермиона усмехнулась, но в этой усмешке была скорее боль, чем удовольствие. — Он не заставляет меня чувствовать себя виноватой за то, кто я есть. — Потому что ему плевать, кто ты есть, Грейнджер, — холодно ответила Беллатрикс, но её голос дрогнул, и это дрожание было едва уловимым, но настоящим. — Ты не видишь, что он просто использует тебя? Гермиона усмехнулась шире, и её клыки блеснули в отблесках огня. Она провела языком по одному из них, словно дразня. — А ты? Ты не используешь меня? — её голос прозвучал низко, гортанно, будто животный рык. — Или ты предпочитаешь притворяться, что всё, что между нами происходит, неважно? Беллатрикс не сразу ответила. Её рука поднялась, обхватывая лицо Гермионы, и она заставила её посмотреть прямо в глаза. Их взгляды встретились, и в этот момент время будто замерло. Тени от огня плясали по их лицам, рисуя причудливые узоры, и напряжение в комнате стало невыносимым. — Мне нравится, что ты полувампир, — тихо сказала Беллатрикс, её голос звучал почти нежно, но в этой мягкости был скрытый стальной каркас. — Именно полувампир. Не вампир. Гермиона нахмурилась, пытаясь понять, куда клонит Беллатрикс. Её дыхание участилось, но она не отстранилась. — Почему это так важно? — спросила она, но её голос звучал уже не так уверенно. Беллатрикс наклонилась ближе, её пальцы слегка сжали щёку Гермионы. — Потому что, будь ты полностью вампиром, ты перестала бы быть собой. Ты потеряла бы всё, что делает тебя… тобой. Тебя бы перестало беспокоить всё человеческое. Ты бы стала другим существом, лишённым магии, лишённым контроля. Ты бы больше не могла скрывать свои клыки. И да, возможно, тогда ты нашла бы своё место в лесу с кланом. Но это была бы не ты. Гермиона попыталась отвести взгляд, но Беллатрикс не позволила. Её глаза блестели, и в них было столько силы, что Гермиона на мгновение почувствовала себя совершенно беспомощной. — Ты говоришь так, будто знаешь, что это значит, — прошептала она. Беллатрикс усмехнулась, но эта усмешка была горькой, почти печальной. — Я слишком много видела, Грейнджер. Я знаю, как легко потерять себя, когда сила кажется единственным ответом. И ты слишком хороша, чтобы стать просто инструментом своей природы. Ты должна быть больше. Ты уже больше. Гермиона почувствовала, как её злость отступает, сменяясь чем-то более глубоким. Её взгляд задержался на лице Беллатрикс, и она вдруг осознала, что эта женщина, всегда дерзкая, всегда неприступная, сейчас говорила ей правду. Настоящую, неподдельную правду. Она тихо выдохнула, её плечи расслабились, и на миг комната снова наполнилась мягким треском огня. Тишина больше не была вязкой, как прежде, но в ней ощущалось нечто иное — трепетное, наполненное молчаливым пониманием. Беллатрикс стояла неподвижно, её тёмные волосы обрамляли лицо, наполовину скрытое игрой света и тени. Её взгляд был прямым, неуклонным, но в нём теперь не читалась надменность. Напряжение, которое только что наполняло комнату, сменилось другим, более интимным ощущением, и это отдавало сладкой болью в груди Гермионы. Она сделала шаг вперёд, почти неосознанно, словно что-то внутри неё вело. Её пальцы дрогнули, когда она потянулась к Беллатрикс, а затем, сдавшись этому порыву, обняла её. Это движение было столь неожиданным, что Беллатрикс на миг застыла. Гермиона зарылась лицом в её волосы и шею, чувствуя тепло её тела, едва уловимый аромат древесного мускуса, смешанного с чем-то острым, едва узнаваемым. Она чувствовала, как пульсирует вена на шее Беллы, и это ритмичное биение будто отдавалось эхом в её собственной крови. — Я скучала по тебе, — хрипло произнесла Гермиона, её голос был полон противоречий: мягкости и злости, боли и желания. — И я злилась. Злилась на тебя так, что мне до сих пор хочется тебя проучить. Она не успела сказать больше — Беллатрикс ответила ей. Её руки обвили Гермиону в ответ, крепко, почти собственнически, и её губы легко коснулись виска. Это прикосновение было неожиданно мягким, почти нежным. — Знаю, зубастик, — прошептала Беллатрикс, и в её голосе мелькнула знакомая насмешка, но в этот раз она была теплее, чем обычно. Гермиона отстранилась на миллиметр, достаточно, чтобы посмотреть в её лицо, но при этом оставалась так близко, что их дыхания смешивались. Её глаза сверкнули, а уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Ты никогда не перестанешь меня так называть? — спросила она, её голос был низким, почти мурлыкающим. Беллатрикс усмехнулась, наклонив голову, так что её губы были почти у самого уха Гермионы. — Это ведь твоя сущность, — ответила она тихо. — Быть зубастой. Гермиона не смогла удержаться. Её губы дрогнули в улыбке, и она легонько царапнула клыками вену на шее Беллатрикс, задерживаясь там чуть дольше, чем нужно. Она почувствовала, как тело Беллы едва заметно напряглось, и это придало ей ещё больше уверенности. — Да, и тебе это явно нравится, — прошептала она, её голос звучал низко, почти дразняще. Она заметила, как по коже Беллатрикс прошли мурашки, и уголки её губ дёрнулись в знакомой хищной улыбке. Но Беллатрикс ничего не сказала, её руки лишь крепче сжали Гермиону, словно та могла раствориться в воздухе, если она ослабит хватку. На какое-то мгновение казалось, что они замерли в этой тишине, лишённой слов, но наполненной всем тем, что они боялись сказать. — Ты готова к тому, что скоро я буду наполовину в твоём сознании? — голос Беллатрикс нарушил их молчание, и Гермиона ощутила, как это произнесённое сдержанно, почти неохотно, высказывание эхом отозвалось в её груди. Она слегка отстранилась, её нос скользнул по линии челюсти Беллы, пока она тянулась к её уху. Её губы тронула усмешка. — Как будто у меня есть выбор, — произнесла она, её голос звучал так, будто она намеренно играла с Беллатрикс. — Ты узнаешь все мои грязные секреты. Беллатрикс хрипло рассмеялась, но в этом смехе читалось что-то большее, почти интимное. — О… чего я там не знаю? — прошептала она, и в её голосе сквозил вызов, но и что-то ещё, тёплое, почти одобряющее. Гермиона слегка наклонилась, её дыхание коснулось уха Беллы, и она почувствовала, как та напряглась. Её голос звучал тихо, едва выше шёпота. — Например, как сильно я хочу тебя, — её слова были одновременно откровением и вызовом. Беллатрикс вздрогнула, её пальцы на мгновение сжались на спине Гермионы сильнее. Она выдохнула, её дыхание было неровным, почти дрожащим. — Мерлин, какая ты… дикая, — хрипло прошептала она, и её голос дрожал от того, что она пыталась сдержать. — Мне даже нравится, что всё так случилось. Что ты решила пойти в лес, и на тебя напали, сделав тебя наполовину вампирёнком. Гермиона тихо рассмеялась, и этот звук был наполнен уверенностью и скрытой угрозой. — Я же правильно понимаю, что поток работает в две стороны? — её голос был спокойным, но в нём чувствовалась предвкушающая насмешка. —Я тоже буду видеть твоё сознание. Беллатрикс на мгновение напряглась, её взгляд стал колючим, но затем она едва заметно кивнула. — Да. Так и есть. Гермиона подняла руку и слегка коснулась её скулы. Её пальцы были тёплыми, движения медленными, словно она пыталась изучить каждый сантиметр кожи Беллатрикс. — Видимо, я узнаю твои грязные секреты тоже, — прошептала она, её губы изогнулись в дразнящей улыбке. — Готова к этому? Беллатрикс на мгновение замерла, затем усмехнулась, скрывая настоящие эмоции за маской спокойствия. — Как будто у меня есть выбор, — передразнила она, её голос был пропитан насмешкой, но в её глазах читалась тень беспокойства. Гермиона рассмеялась, её смех был мягким, почти счастливым, но за ним скрывалось предчувствие — игра только начиналась.

***

Просторный зал, отведённый для ритуала, был окутан полумраком. Высокие своды терялись в густой темноте, из которой, казалось, могли смотреть неведомые существа, изучая их каждое движение. Массивные арки, поддерживающие потолок, напоминали застывшие волны, готовые обрушиться в любой момент. Единственный источник света исходил от ряда магических свечей, мерцающих ровным золотистым пламенем, словно подвешенных в воздухе. Их свет был мягким, но достаточно ярким, чтобы отбрасывать длинные, причудливые тени на стены и лица присутствующих. Гермиона стояла неподалёку от центра зала, её руки были скрещены на груди, взгляд — напряжённый, но сосредоточенный. Она разглядывала пространство, которое стало ареной для грядущего испытания, стараясь не выдать растущего беспокойства. Её глаза блеснули на миг, когда она заметила, как Беллатрикс с безразличным видом поправляет манжеты своего тёмного одеяния, будто предстоящий ритуал был для неё не более чем скучной лекцией. Профессор Снейп, как обычно, сохранял свою невозмутимую маску. Он стоял у длинного стола, заваленного фолиантами, бутылочками с эссенциями и небольшими серебряными инструментами, которые он аккуратно перекладывал, будто проверяя их готовность. Его мантия едва шелестела при каждом движении. Он бросил быстрый взгляд на Гермиону, затем на Беллатрикс, но ничего не сказал. — Грейнджер, — раздался глубокий голос профессора Снейпа, от которого по залу прокатилось эхо. — Надеюсь, вы понимаете, что это не место для ошибок. Вы должны полностью сосредоточиться. Гермиона кивнула, стараясь не выдать раздражения. Его слова были излишними — она прекрасно понимала, какой риск таит в себе этот ритуал. — Мы готовы? — голос профессора МакГонагалл раздался откуда-то сбоку. Она держалась чуть ближе к Дамблдору, словно защищая его. Её строгий взгляд скользнул по Беллатрикс, задержавшись на той чуть дольше, чем требовалось. Дамблдор, стоявший в самом центре зала, казался воплощением спокойствия. Его глаза за сверкающими очками внимательно изучали пространство, словно он искал какие-то невидимые помехи. Он медленно поднял руку, жестом призывая всех к вниманию. — Начнём через несколько минут, — его голос прозвучал мягко, но твёрдо, словно не оставляя места для сомнений. — Но перед этим я хочу убедиться, что все понимают свои роли. Гермиона почувствовала, как внутри всё напряглось. Она знала, что её часть ритуала будет одной из самых опасных. Она должна будет сохранить свой разум неповреждённым, несмотря на воздействие магического канала и возможное вмешательство клана. Каждый её шаг, каждое слово или мысль будут определять исход. Беллатрикс, стоящая чуть в стороне, лениво облокотилась на колонну. Её взгляд скользил по участникам собрания, и на губах играла лёгкая насмешка. Гермиона знала, что это только фасад. Под этой маской скрывалось напряжение, которое Беллатрикс умело прятала даже от самой себя. — Ты так спокойна, — тихо прошептала Гермиона, оказавшись рядом. Её голос звучал почти как укор. Беллатрикс лишь слегка приподняла бровь, её губы дрогнули в мимолётной усмешке. — А чего ты ожидала, зубастик? Паники? — прошептала она в ответ, и в её голосе прозвучала лёгкая издёвка, но взгляд был внимательным. — Я просто уверена в своём мастерстве. Ты разве нет? Гермиона напряглась, но решила не отвечать. Вместо этого она сосредоточилась на словах Дамблдора, который объяснял последнюю последовательность действий. — Профессор Блэк, — обратился он к Беллатрикс, чуть повернув голову, — вы понимаете, что, войдя в канал, вы будете не просто защитником. Вы станете частью этой связи. Любое ваше колебание может привести к разрушительным последствиям. Беллатрикс выпрямилась, её взгляд стал серьёзным, хотя в уголках губ всё ещё сохранялся тень её привычной язвительности. — Я осознаю это, директор, — ответила она спокойно. — Иначе я бы не согласилась участвовать в этом… театре. Снейп бросил на неё взгляд, полный скрытого раздражения, но промолчал. Вместо этого он вернулся к своим инструментам, проверяя ритуальный нож, блеснувший в свете свечей. — Мы должны быть предельно точными, — продолжил Дамблдор, его голос звучал мягко, но в нём сквозила неотвратимость. — Гермиона, вы станете центром круга. Ваше сознание — главный проводник. Мы будем создавать барьер, но вам придётся удерживать его самостоятельно до тех пор, пока канал не будет разделён. Это потребует всей вашей концентрации и силы. Гермиона кивнула, чувствуя, как её руки начали потеть. Она не собиралась показывать свою неуверенность, но тяжесть ответственности ощущалась с каждым словом. — А я? — раздался голос Беллатрикс, едва насмешливый. — Моя роль в этом цирке ясна? Дамблдор улыбнулся, хотя в его глазах читалась скрытая тревога. — Вы станете связующим звеном. Именно вы будете удерживать второй канал. Но, профессор Блэк, прошу вас… будьте осторожны. Мы не можем позволить себе потерь. Беллатрикс хмыкнула, скрестив руки на груди. — Потерь? Не волнуйтесь, директор. Я слишком упряма, чтобы позволить себе проиграть. МакГонагалл вздохнула, не скрывая своей усталости от подобного отношения, но промолчала. Ритуальный круг был начертан в центре зала. Его линии сияли мягким голубоватым светом, и от них исходила лёгкая вибрация. Символы, выгравированные по краям, казались живыми, пульсирующими в такт магической энергии, которая постепенно заполняла помещение. Гермиона почувствовала, как её сердце начинает биться быстрее, когда она подошла ближе. Всё её тело реагировало на эту энергию, вызывая лёгкую дрожь в руках. Беллатрикс подошла чуть позже, её шаги были медленными, но уверенными. Она остановилась рядом с Гермионой, глядя на круг. На её лице больше не было насмешки, только сосредоточенность. — Ты готова? — её голос был тихим, почти мягким, и от этого Гермиона почувствовала, как её внутреннее напряжение немного утихло. Она кивнула, не сводя глаз с символов. — А ты? — спросила она, и в её голосе прозвучал лёгкий вызов. Беллатрикс лишь усмехнулась, её взгляд стал холоднее, но в нём была тень чего-то, чего Гермиона не смогла понять. — Всегда. Дамблдор поднял руку, и зал наполнился вибрацией, когда свечи вспыхнули ярче. Всё было готово к началу. Тусклый свет магических свечей, отражаясь от начертанного круга, казался живым. Рисунки на полу словно двигались, подрагивая, как водная гладь, нарушенная лёгким ветерком. Это было иллюзией, но стоило Гермионе опустить взгляд, как ей показалось, что линии вибрируют в ответ на её присутствие. Магия уже окутывала зал, растекаясь незримыми волнами, которые касались её кожи, словно ледяные пальцы. — Все на свои позиции, — раздался спокойный, но твёрдый голос Дамблдора. Его слова словно разрезали тишину, возвращая всех к действительности. — Начинаем фазу подготовки. Профессор Снейп первым оторвался от стола. Его движения были плавными, почти хищными, и он уверенно направился к небольшому пьедесталу, на котором лежала чаша из чёрного обсидиана. Её края были украшены древними рунами, которые вспыхнули голубым светом, едва он коснулся их кончиками пальцев. Гермиона следила за его действиями, ощущая, как напряжение растёт. Она знала, что это только начало, и дальше всё будет становиться лишь сложнее. Профессор МакГонагалл встала рядом с Дамблдором. Её взгляд был сосредоточенным, а в руках она держала массивную книгу с кожаным переплётом, которая выглядела так, будто её не открывали веками. Книга источала странное тепло, и магия в комнате словно откликалась на её присутствие. Она тихо открыла фолиант, пролистывая страницы, а Дамблдор склонился над ней, изучая текст. — Грейнджер, встаньте в центр круга, — проговорил Снейп, не глядя на неё, его голос был отточен, как лезвие. Гермиона не сразу двинулась. Её сердце билось так громко, что казалось, это могут услышать все вокруг. Но она взяла себя в руки, сделала глубокий вдох и шагнула внутрь круга. Под ногами почувствовалось едва заметное тепло, исходящее от магических линий. Она встала ровно в центре, её руки слегка дрожали, но она стиснула их, пытаясь унять это предательское проявление эмоций. — Профессор Блэк, займитесь внешним контуром, — Дамблдор посмотрел на Беллатрикс, его голос был безупречно ровным, но в глазах читалась лёгкая настороженность. Движения Беллатрикс были ленивыми, но в них ощущалась скрытая уверенность. Она подошла к кругу, её пальцы небрежно скользнули по одной из линий, и та тут же вспыхнула белым светом. Гермиона заметила, как её губы изогнулись в едва заметной усмешке, будто она находила во всём этом нечто забавное. — Надеюсь, вас устраивает, директор? — её голос был лёгким, почти насмешливым, но в нём сквозило напряжение. Дамблдор только кивнул, жестом указывая ей занять место у одного из внешних узлов. Беллатрикс не стала спорить и медленно опустилась на колени, её пальцы легко коснулись символов на полу. В этот момент Гермиона почувствовала, как что-то изменилось: магия стала более плотной, она буквально висела в воздухе, проникая под кожу. — Профессор МакГонагалл, начинайте чтение, — произнёс Дамблдор, повернувшись к своей заместительнице. МакГонагалл наклонилась к книге, её губы зашевелились, и из них начал вырываться древний шёпот, который был почти неразличим. Но этот шёпот эхом разлетался по залу, заставляя свечи слегка подрагивать. Гермиона почувствовала, как линии круга начали пульсировать, их свет становился ярче с каждым словом. Снейп в это время стоял у пьедестала с чашей, его руки двигались с выверенной точностью, смешивая содержимое маленьких склянок. Жидкости в его руках сияли то густым золотом, то ярко-синим светом, когда он добавлял их в чашу. Оттуда поднимался слабый дым, в котором Гермиона различила очертания древних символов. — Грейнджер, сосредоточьтесь, — Снейп бросил на неё строгий взгляд. — Как только я активирую чашу, ваша задача — направить магический поток в центральный узел. Никаких ошибок. Гермиона кивнула, закрывая глаза. Она сосредоточилась на своём дыхании, стараясь не думать о том, что произойдёт, если она ошибётся. Её пальцы слегка касались боков, а в голове звучали слова, которые она повторяла, как мантру: «Сохрани контроль. Держи равновесие». Когда Снейп поднял чашу, из неё вырвался тонкий столб света, который разошёлся по залу, отражаясь от стен. Гермиона почувствовала, как свет коснулся её, будто мягкие пальцы дотронулись до разума. Но вместе с этим пришло и что-то иное — тяжёлое давление, от которого её грудь сдавило. Она стиснула зубы, стараясь не выдать это. Беллатрикс всё это время не отрывала взгляда от Гермионы. Её глаза блестели, в них читалась смесь сосредоточенности и чего-то ещё — эмоции, которые она не позволяла себе показать. Она начала шептать что-то на древнем языке, её голос был низким, почти рычащим, и с каждым её словом магия в зале становилась всё более ощутимой. — Держитесь, — раздался голос Дамблдора, спокойный, как вода. Он поднял палочку, и воздух наполнился звуком, похожим на звон колокольчиков. — Мы приближаемся к первому этапу. МакГонагалл увеличила громкость своего чтения, и теперь её голос звучал уверенно, почти властно. Символы на полу начали светиться ярче, а затем по всей поверхности круга начали появляться новые линии, словно кто-то невидимый дорисовывал их. Гермиона почувствовала, как давление усилилось. Её разум охватила странная тяжесть, словно кто-то пытался проникнуть внутрь. Она изо всех сил старалась удержать контроль, стиснув кулаки и закрыв глаза. — Беллатрикс, начинайте стабилизацию, — скомандовал Снейп, его голос звучал резко. Беллатрикс наклонилась ближе к символам, её пальцы снова скользнули по ним, и свет стал мягче, более ровным. Гермиона почувствовала лёгкое облегчение, но это длилось недолго — следующая волна магии накатила с новой силой, заставляя её резко вдохнуть. Всё это время Дамблдор стоял неподвижно, его руки сложены за спиной. Его глаза были закрыты, и он словно слушал магию, наполняющую зал. — Отлично, — тихо произнёс он. — Мы вошли в нужную фазу. Магия, пропитывавшая зал, казалась почти осязаемой — она тяжелила воздух, сковывала движения, вибрировала на самых границах восприятия. Гермиона чувствовала, как её тело сопротивляется этой энергии. Её разум уже начинал сражаться с чуждым давлением, словно кто-то пытался не просто коснуться её мыслей, но разорвать их на части. — Сосредоточьтесь, Грейнджер, — голос Снейпа раздался словно издалека, несмотря на его близость. В его тоне было что-то стальное, но без насмешки, которую она привыкла от него слышать. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в кожу. Она хотела бы сказать что-нибудь язвительное, чтобы разрядить собственное напряжение, но не могла. Вместо этого она открыла глаза, сделав глубокий вдох, чтобы впитать в себя всю свою силу. Магия уже билась об её сознание, нарастающая волна, обещающая смести всё на своём пути. Снейп поднял чашу выше, и дым, поднимающийся из неё, стал гуще, обретая форму. На мгновение в нём проявились символы — языки и знаки, которые Гермиона не узнавала. В следующий момент дым, словно змея, потянулся к ней, медленно обвивая её ноги, поднимаясь выше. — Гермиона, — прозвучал голос МакГонагалл, лишённый обычной строгости, но напряжённый до предела, — как только почувствуете первый разрыв, по возможности дайте знать. Мы начнём процесс стабилизации сразу. Её глаза оставались прикованы к страницам книги, руки едва заметно дрожали, пока она читала заклинания, каждое слово которых казалось выпуклым, словно вырезанным из воздуха. Свет от символов круга усиливался, пробиваясь сквозь тени и играя на лицах собравшихся. Беллатрикс, сидящая у внешнего контура круга, сосредоточенно изучала линии, её пальцы легко касались одной из рун. Её губы едва заметно шевелились, как будто она читала что-то про себя. Но взгляд — тяжёлый, проникновенный — был направлен только на Гермиону. — Выглядите не очень, Грейнджер, — проговорила она, нарочито лениво, но её голос был ниже, чем обычно. — Вы действительно хотите пережить это? Или передумаете, пока не поздно? Гермиона с трудом подняла голову. Её губы искривились в усмешке, но это выражение больше походило на болезненный оскал. — Сосредоточьтесь на своей части, профессор Блэк, — прошипела она, голос сорвался от напряжения. — Или что-то пойдёт не так, и нам обеим это не понравится. Беллатрикс усмехнулась, но напряжение в её лице выдавали слегка приподнятые брови. Она провела рукой по линии, и свет вокруг неё стал ярче, а магия, казалось, затрепетала. — Готово, — раздался голос Снейпа. Он поставил чашу на пьедестал, и дым из неё с глухим звуком ударил в потолок. На долю секунды зал наполнился странным шипением, будто сама магия возмущённо реагировала на их действия. Дамблдор, не сводя глаз с Гермионы, шагнул ближе к кругу. Его палочка светилась мягким светом, и, подняв её, он произнёс: — Первый разрыв начнётся через мгновение. Готовьтесь. Гермиона почувствовала, как давление в её голове стало невыносимым. Она схватилась за виски, будто это могло чем-то помочь. В какой-то момент ей показалось, что её сознание распадается на части, мысли перемешиваются, превращаясь в бессвязный поток. Она сделала резкий вдох, но воздух в зале стал таким густым, что его будто не хватало. И затем она упала на колени. — Грейнджер! — Снейп резко поднял голову, но его голос был лишён привычного сарказма. Он замер, словно оценивая, насколько критично её состояние. — Нормально, — прохрипела Гермиона, сжимая кулаки, её голос прозвучал резко и хрипло. Она почувствовала, как по верхней губе потекло что-то горячее — кровь. Но даже это не могло заставить её сдаться. — Просто продолжайте. Свет от круга стал невыносимо ярким, словно сам воздух раскалился. Беллатрикс чуть напряглась, её глаза на мгновение стали пустыми, будто она погрузилась в себя. Её рука сильнее прижалась к линии круга, и она зашептала что-то, но так тихо, что даже магия не смогла передать её слова. — Ещё немного, Гермиона, — мягко произнёс Дамблдор, его голос звучал почти ласково, словно он пытался унять бурю в её разуме. — Первый канал почти разорван. Ты чувствуешь? Чувствовала ли она? Её сознание трещало, как слоистое стекло, готовое распасться. Связь с кланом, всегда ощущавшаяся как тихий шёпот где-то в подсознании, становилась всё громче, агрессивнее, как крик множества голосов. Её грудь сдавливала боль, в ушах звенело. — Да, — она едва выдохнула. Её тело дрожало, но она заставила себя поднять голову, взгляд поймал светлые глаза Дамблдора. — Это… невыносимо. — Справишься, — вмешалась Беллатрикс. Её голос прозвучал резко, но в нём чувствовалось что-то личное, что-то, чего Гермиона не могла разобрать. — Ты уже справляешься. Просто продолжай. Слова не приносили облегчения, но её взгляд, скользнувший по Беллатрикс, дал какой-то странный толчок. Она стиснула зубы, сосредоточившись на центре круга. Символы вспыхнули алым светом, будто подтверждая, что ритуал вступил в следующую фазу. — Профессор Блэк, ваша часть, — Дамблдор повернулся к Беллатрикс. — Будьте готовы. Как только связь будет разорвана, вам придётся немедленно вступить в канал. Беллатрикс поднялась, её движения были медленными, почти ленивыми, но в них читалась уверенность. Она встала напротив Гермионы, и их взгляды встретились. Её тёмные глаза были непроницаемыми, но Гермиона почувствовала, что за ними кроется нечто большее. — Ты выдержишь, — тихо сказала Беллатрикс, её голос прозвучал так, будто был предназначен только для Гермионы. — Ты всегда это делаешь. Гермиона только кивнула, её руки всё ещё дрожали, но она стиснула зубы, готовясь к следующей волне. Тишина в зале была почти оглушительной, нарушаемая лишь шёпотом магических заклинаний, эхом разносившихся по сводам. Казалось, каждый вдох участников ритуала отзывался в этом пространстве, смешиваясь с вибрацией энергии, переполнявшей воздух. Свет свечей дрожал, будто сам он ощущал магическую бурю, поднимающуюся в центре круга. Гермиона, всё ещё стоявшая на коленях, почувствовала, как холодный пот стекает по её вискам. Давление в её голове усиливалось, словно кто-то сжимал её череп невидимыми тисками. Она закрыла глаза, пытаясь удержать контроль над собственным сознанием. Её вампирская сущность, обычно даровавшая ей силы, теперь словно сопротивлялась, крича изнутри, что разрыв связи с кланом был против её природы. — Ты слишком медлишь, Грейнджер, — голос Беллатрикс прорезал тишину, как острие ножа. В нём не было насмешки, только напряжение. — Если ты не соберёшься, мы останемся здесь навсегда. — Она справится, — твёрдо произнёс Дамблдор, даже не взглянув на Беллатрикс. Его глаза оставались прикованы к Гермионе. — Мисс Грейнджер, ещё немного. Мы подходим к следующей фазе. Его слова должны были звучать ободряюще, но Гермиона почти не слышала их. Её разум был захвачен, магия пронзала её тело, пульсируя в такт биению сердца. Словно невидимые когти клана царапали её разум, пытаясь удержаться за последний обрывок связи. Её руки невольно схватились за пол, пальцы стиснули магически заряженные линии круга. — Грейнджер, поднимись! — Снейп шагнул ближе, его голос был резким, но беззвучно отзывался в гудящей атмосфере. — Твоя позиция в круге должна оставаться ровной, иначе мы рискуем сорвать ритуал. — Она не может, — вмешалась Беллатрикс. Её голос был низким, почти рычащим. — Но она пытается. Видишь? Гермиона заставила себя поднять голову. Её губы были пересохшими, а из носа медленно стекала струйка крови, окрашивая подбородок. Она поднялась на ноги, шатаясь, но взгляд её был твёрдым. — Я готова, — прохрипела она, её голос был тихим, но достаточно уверенным, чтобы Беллатрикс слегка приподняла бровь. МакГонагалл оторвалась от книги, её руки слегка дрожали, но голос оставался уверенным, когда она обратилась к Снейпу: — Профессор, приготовьтесь к стабилизации энергии. Следующая фаза будет более интенсивной. Снейп кивнул, его пальцы скользнули по обсидиановой чаше, из которой продолжал подниматься дым. Он добавил в неё ещё одну каплю жидкости из флакона, и густой белый свет вырвался вверх, заливая зал ослепляющим сиянием. Гермиона почувствовала, как давление мгновенно усилилось, будто её сжимали со всех сторон. — Беллатрикс, начинайте. — Голос Дамблдора оставался спокойным, но за его словами скрывалась настороженность. — Мы должны завершить разрыв. Взгляды Гермионы и Беллы встретились, и на миг весь остальной мир словно исчез. — Ты готова к тому, чтобы меня впустили в твоё сознание? — тихо спросила Беллатрикс, её голос звучал низко, но в нём чувствовалась странная мягкость. — Как будто у меня есть выбор, — ответила Гермиона, её губы изогнулись в слабой усмешке, которая тут же исчезла под тяжестью боли. Беллатрикс слегка наклонила голову, её глаза блеснули. — Правильный ответ. Она подняла руку, и свет стал ещё ярче. Магия закрутилась вокруг них, словно спираль, втягивая их сознания друг в друга. Гермиона почувствовала, как что-то резко рванулось в её голове, заставляя её пошатнуться. — Ещё немного, Грейнджер, — голос Беллатрикс звучал почти ласково. — Держись. Резкая волна боли прокатилась по её разуму, заставив её вскрикнуть. Связь с кланом наконец начала разрываться, и с этим разрывом пришёл хаос. Её сознание заполнилось голосами, криками, чужими мыслями, которые пытались удержаться, но всё рушилось. Её тело дрожало, ноги подкосились, и она снова упала на колени. — Мы теряем её! — выкрикнула МакГонагалл, её голос прозвучал панически. — Альбус, сделайте что-нибудь! — Спокойно, — ответил он, его голос оставался ровным, но его руки двигались быстрее, чем прежде. Его палочка оставляла в воздухе линии света, которые окружали Гермиону, создавая вокруг неё защитный кокон. — Её сознание достаточно сильное. Она справится. — Слишком много давления! — возразил Снейп, его взгляд метнулся к Беллатрикс. — Блэк, ускорься, или она не выдержит! Беллатрикс не ответила. Её взгляд оставался прикованным к Гермионе. Она сделала шаг ближе, её рука поднялась, и её пальцы коснулись виска девушки. В этот момент магия вспыхнула, разряды света пронзили зал, а воздух наполнился тяжёлым гулом. — Ты не сдашься, — прошептала Беллатрикс, её голос звучал так, будто он был предназначен только для Гермионы. — Я не позволю. Гермиона почувствовала, как её разум потянуло к чему-то новому, незнакомому. Её сознание, измотанное разрывом связи, неожиданно наткнулось на что-то твёрдое, устойчивое. Это было сознание Беллатрикс. Оно было холодным, мощным, но в нём чувствовалась странная теплота, спрятанная под слоями ледяного цинизма. — Теперь наша очередь, — раздался голос Дамблдора, и свет вокруг них стал ещё ярче. — Разделение завершено. Начинаем стабилизацию. Последний рывок магии обрушился на зал, и Гермиона почувствовала, как её разум погружается во тьму.

***

Воздух тягучий, будто напоённый железом. Он забивается в лёгкие, лишая возможности дышать. Каждый вдох даётся с трудом, словно кто-то невидимый сдавливает горло. Пульсирующая боль в висках отзывается гулкими ударами в голове, кровь в жилах кипит и бьётся в унисон. Шум. Тихий, рваный — рыдания. Глухой стон. Где-то справа. Глаза опускаются вниз, и первое, что бросается в них — руки. Кровь, густая, алого цвета, обволакивает пальцы. Она кажется тёплой, но липкой, как гнилая паутина, которой хочется избавиться. Почему она здесь? Почему мои руки… такие? В голове вспыхивает вопрос, но ответа нет, лишь непреодолимое ощущение ужаса. Справа раздаётся приглушённый всхлип. Шея поворачивается, взгляд цепляется за что-то в тени. Белокурые волосы спутаны, лицо бледное, как фарфор, с искажённым страхом. Нарцисса. Младшая сестра. Она прижимает руки к груди, как будто пытается удержать что-то внутри, или наоборот — не дать этому вырваться наружу. Мне нужно дышать. Жадно, тяжело. Но воздух кажется гнилым. Голова кружится, перед глазами танцуют тени. — Цисси… — голос выходит хриплым шёпотом. Губы сухие, но кровь всё ещё ощущается на языке. Не моя. Никогда не моя. Она не двигается. Только смотрит. Её глаза наполняются слезами, которые скатываются по щекам, оставляя блестящие дорожки. Каждый её всхлип рвёт пространство, как тонкая ниточка, натянутая до предела. Я пытаюсь сделать шаг, но ноги будто деревянные. Они дрожат, предательски не слушаются. Что-то влажное цепляется за кожу под ступнями. Земля? Нет, не земля. Пол. Пол холодный и липкий. В голове мутно от желания отвернуться и не смотреть, но я всё равно поворачиваю голову. Нож. Он лежит рядом с моими ногами, блестящий, слишком яркий. Он будто смотрит на меня. Почему я? Почему нож? На негнущихся ногах приближаюсь к Нарциссе. Шаг, второй. Меня подташнивает, но я пытаюсь это подавить. Она прижимается к стене, её руки мелко дрожат, пальцы едва сжимают колени. Я опускаюсь на колени перед ней, чувствую, как подо мной растекается что-то липкое. — Всё хорошо, Цисси, — шепчу. Каждое слово отзывается болью, словно язык сопротивляется правде, которую я пытаюсь произнести. — Мы должны идти. Мы выберемся отсюда. Ты должна пойти со мной. Она поднимает голову, и её взгляд встречается с моим. В нём страх. Он заполняет её до краёв, разливаясь даже на движения. Губы начинают дрожать, и слова, вырывающиеся из них, звучат как нож по стеклу. — Не трогай меня! — её крик режет воздух, будто разрезая его на куски. Я вздрагиваю, плечи начинают трястись. — Цисси, прошу, — моя рука поднимается, чтобы коснуться её плеча. Она резко дёргается, отшатывается, будто я зараза, которой нельзя прикасаться. — Ты убила его! — её голос разрывается, превращаясь в рыдания. — Ты убила его! Мои руки опускаются. Они дрожат. Я смотрю на них снова, но вижу не пальцы, а пятна крови. Это не моё. Нет, это не может быть моё. Отступаю на шаг, затем ещё. Нарцисса прижимает колени к груди, пряча лицо, но её слова звенят в ушах. Я разворачиваюсь. Ноги будто подгибаются, но я начинаю идти. Шаги гулко отдаются в голове, каждый словно удавка. Что-то цепляется за мою лодыжку, но это только иллюзия. Тень? Нет, не тень. Что-то реальное. Я поднимаю глаза, и мир передо мной замирает. Тело. Распластанное на полу. Широкие плечи, голова запрокинута, как будто он только что оглянулся на что-то, чего не должно было быть. Лицо отца. Его черты изуродованы, но всё ещё узнаваемы. Руки раскинуты, ладони открыты миру, словно в немой просьбе о милосердии. Одежда — чёрная, строгая — насквозь пропитана кровью, которая теперь уже почти высохла. Кто это сделал? Взгляд опускается. Рядом с его рукой лежит фляжка. Родная, привычная. Она покрыта пятнами крови, но это именно она. Серебро тускло блестит в свете. Мои пальцы дрожат, но я подхожу. Наклоняюсь. Лицо холодное, безжизненное. Я вижу кровь на его шее, на его груди. Мои колени подгибаются, и я падаю рядом. Пальцы тянутся к его лицу, но вместо этого касаются лба. Моего. Там что-то влажное, тёплое. Я сжимаю пальцы, и кровь остаётся на них. Моя кровь? Фляжка. Она рядом. Я хватаю её, сжимаю так, что костяшки белеют. Она кажется тяжёлой, как будто в ней не жидкость, а всё прошлое, запечатанное внутри. — Прости, папа, — шепчу, но слова звучат как-то чуждо. Они скользят по губам, не задерживаясь. — Прости. Прости. Прости. Мир вокруг становится чёрным, но я всё ещё чувствую её. Фляжку. Её холод. Её вес. Я поднимаюсь на ноги, но мои шаги неловки. Ноги подкашиваются, я почти падаю, но удерживаюсь. Я бегу.

***

Руки сжимают волосы, грубо, с такой силой, что боль пронизывает череп. Зубы скрипят, кажется, что челюсть вот-вот треснет. Воздух наполняется запахом чего-то горького, как разлитое зелье. Крик разрывает пространство, но не мой — её. Высокий, полный ярости и ненависти. В этом голосе не осталось ничего материнского. — Ты! — её голос дрожит, но не от слабости. Это дрожь вулкана перед извержением. — Ты сломала нас! Ты, проклятая девчонка, даже не достойна быть Блэк! Боль, разрывающая кожу на голове, становится фоном. Она кричит, но я её почти не слышу. Звук доносится откуда-то издалека, пробивая глухую пелену в ушах. Я не отвечаю, не шевелюсь, потому что знаю, что любое движение сделает только хуже. Она говорит что-то про Энди, её слова колючие, как осколки стекла. — Думаешь, я не сделаю с тобой то же самое, что с ней? — её лицо так близко, что я могу рассмотреть мелкие прожилки под кожей, красные пятна на щеках. — Ты будешь выжжена с гобелена, из семьи, из памяти. Ты убила своего отца, Беллатрикс! Ты убила его! Эти слова режут глубже, чем любые удары. Я не убивала. Не могла. Но её голос, её гнев, всё это заставляет сомневаться. Перед глазами мелькает нож, блеск крови. В горле застревает ком, я не могу даже дышать нормально. Внутри всё сжимается, как будто мой собственный позвоночник перекручивают изнутри. Она плачет. Друэлла Блэк, всегда холодная и сдержанная, роняет слёзы, но это не делает её слабее. Она будто пьяна от своей боли, от своего горя. Её руки отпускают волосы, но не дают мне упасть. Новая вспышка — удар. Ладонь с глухим звуком встречается с моей щекой. Я не сопротивляюсь. Зачем? Она продолжает. Удары становятся рваными, беспорядочными. Каждое движение пропитано ненавистью. Она не кричит больше — рычит, как загнанное в угол животное. — Как ты могла? Как ты посмела, мерзавка! Боль становится почти привычной. Я слышу, как моё дыхание превращается в короткие всхлипы. Всё тело сотрясается, но я не сдаюсь. Она моя мать. Я не могу причинить ей боль. Даже сейчас. Но потом она достаёт палочку. Её пальцы дрожат, но взгляд твёрд. Она направляет её прямо мне в грудь, а в глазах читается что-то, что заставляет всё внутри оледенеть. Голос, дрожащий от гнева, произносит это слово: — Круцио. Боль накатывает волной. Она всепоглощающая, разрывающая на части. Невозможно дышать, невозможно даже подумать. Каждая клеточка тела кричит, горит, но кричу не только я — это нечто внутри меня, не поддающееся контролю. Я чувствую, как мышцы сокращаются, как всё тело выгибается в судороге. Крик. Это я. Такой крик, какого я никогда не издавала. Рвущий гортань, низкий, дикий, как у раненого зверя. Слёзы льются потоком, горячие, обжигающие. Они текут по лицу, смешиваясь с потом, с кровью, с остатками того, что было мной. Боль не утихает. Время теряет смысл. Может быть, прошла секунда. Может быть, минута. В какой-то момент я начинаю молить, чтобы всё закончилось, чтобы она перестала. Но я не могу произнести ни слова. Горло сводит, крик обрывается, превращаясь в сдавленные рыдания. — Ты сломала нас, Беллатрикс! Ты всё разрушила! — её голос звучит, как из другого мира, сквозь туман боли. Я не вижу её, только чувствую, как её ненависть заполняет всё вокруг. Боль начинает отступать, но её след остаётся. Всё тело ломит, будто меня переломали пополам и сложили обратно. Я лежу на полу, сжимаясь в комок. Руки дрожат, пальцы слабо скребут холодный камень. Я пытаюсь подняться, но не могу. Она стоит надо мной. Её дыхание тяжёлое, но она не говорит больше ничего. Тени, пляшущие по стенам, будто насмехаются. Почему я? Почему нож? Но в её глазах я вижу ответ. Она уже решила. Она знает, кто виноват. И мне остаётся только принять это. Всё ещё болит. И боль не заканчивается.

***

Холодные стены поместья Блэков будто сжимают пространство, давят на грудь, вытягивают из воздуха тепло. Половицы поскрипывают под ногами, отзываясь глухим эхом в пустых коридорах, но это не звук шагов. Это тишина — густая, гнетущая, с отголосками старого страха. Я смотрю на собственные руки. Они неподвижны, но я знаю, что внутри них скрыта сила, сдерживаемая до времени. Сила, которая однажды сделала меня убийцей. В животе сжимается пустота. Каждое воспоминание о том дне — как осколок стекла под кожей. Оно болит, мешает дышать, но вытаскивать его страшно. Сон приходит редко. Слишком редко, чтобы стать привычным, но достаточно часто, чтобы каждый раз ощущать, как из темноты вырывается та картина. Тот момент, который никогда не уходит до конца. Спущенные штаны. Сгорбленная фигура отца. Тень, что кажется такой огромной, и хрупкий силуэт Цисси в углу комнаты. Её заплаканные глаза, перепуганные, как у загнанного зверька. Крик рвёт горло, но я не знаю, чей это крик. Он сливается с ударами сердца, стучащего где-то в ушах. И дальше — туман. Рывки. Руки, держащие нож. Крик, который меняется. Потом — кровь. Так много крови, что кажется, будто она не только на руках, но и внутри — заливает горло, душит, заставляет задыхаться. Следующий кадр всегда одинаков: отец лежит на полу, его глаза открыты, но в них уже нет ничего. Только пустота. Рядом с его рукой — фляжка, по краям которой всё ещё видны пятна крови. В такие моменты хочется кричать. Проснуться и сказать, что это был просто сон. Но это не сон. Это моя реальность. Я пытаюсь рассказать ей правду. Вновь и вновь. В каждом разговоре с матерью эта правда звучит иначе — отчаянной, взволнованной, почти молитвенной. Но её лицо остаётся каменным. Она смотрит на меня, как на врага, и каждое слово, которое я произношу, кажется, только больше бесит её. — Прекрати лгать, — шипит она сквозь зубы, её тон ровный, но в глазах сверкает ярость. — Ты думаешь, я не вижу, какая ты мерзавка? Хочешь оправдать то, что ты сделала? У тебя даже на это нет таланта, Беллатрикс. Она говорит, что я лгу. Что я пытаюсь спрятать свои поступки за выдумками. Что я унижаю их семью своим поведением. Каждый раз, когда она говорит слово «семья», оно звучит, как клеймо, как удар. Я открываю рот, чтобы возразить, чтобы попытаться в сотый раз объяснить, что произошло на самом деле. Но её ладонь поднимается слишком быстро. Первый удар приходится по скуле. Он хлёсткий, жгучий, но не оставляет синяков. Её руки знают, как делать больно, не оставляя следов. Она делает это методично, с таким спокойствием, что это пугает больше, чем боль. — Ты разрушила нас, — говорит она, её голос дрожит, но не от слёз. В нём столько презрения, что кажется, будто это физическая сила. — Ты убила своего отца, Беллатрикс. И ты будешь за это страдать. Она продолжает говорить, пока её руки, ладони, ногти не делают своё дело. Боль растекается по телу, но я держусь. Всегда держусь. Только бы не дать ей того, чего она хочет. Не дать ей увидеть, как я слаба. Но когда она достаёт палочку, я понимаю, что держаться будет сложнее. Она всегда произносит это заклинание одинаково. Голос ровный, как холодный ветер. Без эмоций, без колебаний. — Круцио. Боль рвёт меня изнутри, как будто кто-то зацепил кожу изнутри крюком и начал тянуть. Руки, ноги, позвоночник — всё сжимается, ломается, изгибается под углом, который не должен быть возможен. Я кричу. Нет смысла сдерживаться. Кричу так, будто это поможет. Но боль только усиливается, затмевая всё. Слёзы бегут по щекам. Горячие, солёные, они капают на пол, на холодный камень, который никогда не станет домом. Мать смотрит на меня сверху вниз, её лицо остаётся холодным. Она наблюдает, как моё тело сжимается, как я пытаюсь ползти, как будто есть шанс вырваться из этого круга боли. В какой-то момент я перестаю кричать. Горло сдавлено, дыхание рвётся на короткие всхлипы. Я больше не могу шевелиться. Боль сковала всё — каждую клетку, каждую мысль. Я слышу только её дыхание. Громкое, тяжёлое. Она устала. Даже это заклинание требует от неё сил. Она отпускает. Боль уходит так резко, что это почти удар. Я лежу на полу, моя голова на холодном камне. Пол тянет тепло из моего тела, как будто хочет оставить меня замороженной в этом моменте. Она разворачивается и уходит, не сказав ни слова. Каждый раз, когда это заканчивается, я думаю, что это в последний раз. Но всегда наступает новый день. И новый момент, когда её ненависть находит меня снова. Хогвартс — это единственное место, где я могу дышать. Там всё проще. Там у меня есть контроль. Стены школы не жмут так сильно, как стены дома. Я могу быть собой. Быть сильной. Но стоит мне вернуться в поместье, как всё рушится. Пол, на котором я лежу, крича от боли, становится знакомым, почти родным. И даже здесь я чувствую, что Цисси рядом. Она смотрит на меня с теми же глазами, полными страха. Но она ничего не говорит. Никогда.

***

Сухие, хрустящие свитки — десятки страниц, исписанных вязью моих оценок, были аккуратно сложены на столе. Чернильные цифры сияли как проклятие: высшие баллы, новый рекорд в Хогвартсе. Мои успехи. Моя победа. Я смотрю на них и не могу почувствовать ничего, кроме тошнотворной пустоты. Что эти цифры значат, когда впереди ждёт лишь ледяной пол и слова, отравляющие воздух? Ты умна. Это я знаю. Это знали все. Я всегда была умной. Жёсткой, остроумной, острой, как кинжал, но достаточно умной, чтобы не поддаваться на слабость. Чтобы не позволять себе верить, что всё может быть иначе. Но именно сейчас, когда рекорд поставлен, когда восторги профессоров сливаются в утомлённый шум, я чувствую, как что-то внутри уже предчувствует следующий шаг. Шаг, который мне придётся сделать, возвращаясь в поместье. Там, где тени растекаются по стенам, а под ногами предательски холодный мрамор. — Блэк! — слышу чей-то голос, громкий и весёлый. Слишком громкий. — Даже ты не смогла бы это отрицать. Готовься стать героем газеты «Пророк». Я оборачиваюсь, встречая взгляд какого-то однокурсника, и вымученно улыбаюсь. Это просто маска. Они видят её. Они верят. А если не верят, то лучше бы поверили. В глубине души звучит, как эхо: мама ждёт тебя. Как же я ненавижу это ожидание. Деньги в кармане мантии ощущаются тяжело — словно плата за собственное достоинство, которого я уже не ощущаю. Бесконечная дорога к поместью затягивается в петлю, каждый шаг — шаг к неизбежному. Я знаю, что она не позволит мне остаться. Теперь у неё нет причин удерживать меня. Сожжённая на гобелене, вырванная, как кусок ненужной ткани, я стану тенью. Как Энди. Только у Энди был Тонкс, этот чёртов магглорожденный мальчишка, ради которого она ушла. У меня не было никого. Даже Цисси, которая была чем-то нежным и хрупким, теперь отвернулась. Цисси была последней надеждой матери. Я — последней её ошибкой. Я знаю, что дверь откроется с долгим скрипом. Мама будет стоять на пороге, гордая и холодная, но глаза выдадут ненависть. Она ненавидит меня за то, что я живу, за то, что после смерти отца его кровь на полу была моей ошибкой. Но ведь это не так, не так — и всё равно каждое её слово капает ядом на воспоминание. Она не знает. Не знает, что отец собирался сделать с Цисси. Что именно он превратил меня в монстра. И я пыталась сказать. Много раз. Раз за разом, словно заученную наизусть речь, которая всегда разбивается о стену. «Ложь». «Мерзкая ложь». «Ты унижаешь память своей семьи». Её голос звучит в ушах, как замкнутый цикл. А следом — вспышка боли. Ладонь, которая падает на щёку, заставляя зубы впиться в язык. Я помню вкус крови. Помню, как в ней разливается тепло и ненависть, от которых мутит сильнее, чем от её слов. Но в тот день что-то пошло не так. Я сижу в поезде на Хогвартс-экспресс, и моё сердце почему-то бьётся быстрее обычного. За стеклом проносятся поля, а впереди виднеется тот самый замок. Хогвартс. Место, где я могу чувствовать себя чем-то большим, чем просто сломанный инструмент матери. Время здесь течёт иначе. Здесь никто не кричит на меня. Никто не поднимает палочку. — Беллатрикс? — Голос настолько мягкий, что я вздрагиваю. Передо мной стоит директор Дамблдор. Что он тут делает? Его глаза — голубые, глубокие, как два океана, и я чувствую это… странное прикосновение. Лёгкое касание к разуму. Я никогда не была слабой. Всегда держала своё сознание закрытым, как непробиваемую стену, но перед ним я бессильна. Он — что-то большее. Что-то, что проникает внутрь так нежно, что кажется, будто оно было там всегда. — Ваши результаты экзаменов впечатляют, — произносит он, и в его голосе нет ни тени удивления. Он знал, что так будет. — Поздравляю. Мой взгляд встречается с его, и внутри возникает привычный щит. Я поднимаю подбородок выше. — Благодарю, — отвечаю сдержанно. Мой голос звучит холодно, но внутри всё гудит от тревоги. Зачем он здесь? — У меня есть предложение, мисс Блэк, — продолжает он, словно не замечая моей обороны. — Останьтесь в Хогвартсе. Сначала как ученик, потом, возможно, как будущий профессор. Я предоставлю вам отдельный жилой кабинет. Слова обрушиваются, как удар. Я моргаю, не понимая, не веря. Это не может быть правдой. — Простите, что? — Я почти шепчу, но его взгляд не изменяется. — Я предлагаю вам будущее, Беллатрикс. Возможность работать в школе. Стать преподавателем. Но для этого вам нужно будет серьёзно подготовиться и доказать, что вы готовы к этой роли. Губы дрожат, но я не позволяю себе показать слабость. Никакую. Я смотрю на него пристально, словно пытаясь понять, почему он это делает. Почему он видит меня. Неужели он знает? Знает, что происходит в поместье? Я чувствую, как его магия вновь мягко касается моего разума, словно щупальце света, но я бессильна перед ним. — Почему? — мой голос всё-таки дрогнул. — Потому что каждый заслуживает второго шанса, — отвечает он просто. — Даже тот, кто сам в это не верит. Ответы роятся в голове, но ни один не находит выхода. Я не хочу возвращаться в поместье. Я не хочу больше лежать на том холодном полу, крича от Круцио. Я не хочу видеть лицо матери, кричащее обо мне слова, которые разрывают меня на части. Я… не могу. Но Цисси. Нежная, испуганная Цисси останется там одна. Мать раздавит её. Она всегда была слабее меня. — Подумайте над моим предложением, — голос Дамблдора тихий, но проникает глубоко, туда, где скрывается всё, что я не могу выразить. Он поворачивается, уходя, оставляя меня в вагоне одну. Впервые за долгое время мне страшно. Страшно от того, что есть другой выбор. Страшно от того, что я готова его принять.