Жан не любил её. Просто эта ангельская ведьма зачаровывала своим тихим пением, своей неповторимой красотой, радужными кончиками волос, своим звонким, въевшимся в вены смехом, завораживающими танцами, сияющим, но всегда тëплым и проницательным взглядом.
Он никогда не любил её. Да и не мог, это никогда не было позволено.
Но даже в самую злую бурю, с ненавистью ко всему свету на душе он спешил донести до неё любимые полевые цветы и лекарства от простуды.
Он не любил Рене, но знал лучше чем самого себя то, что она пьет зелёный чай без сахара, что любит белый шоколад, кислый мармелад и сладкую газировку.
Что дождь — всегда как стëкла на сердце, а ромашки — самые любимые цветы.
В самых сладких снах радуга в небе сливалась с её волосами, а руки, покрытые шрамами от жестоких драк нежно гладили по его изуродованной Рико щеке.
Ему всё равно на неё. Но он почему-то был уверен, что на день рождения она будет рада тому самому сборнику современной поэзии и дешёвой железяки в виде бабочки. Нет, он не любил, просто без лишних слов точно знал, что букет из салфеток и самодельных бабочек ей понравится больше, чем купленные в лучшем цветочном гортензии.
Это вовсе не важно. Он просто знал.И сам не понимал, почему.
Ему было всё равно на подаренную футболку в день всех влюбленных. Он не носил тот красный шарф, что она связала на новый год, и тем более, ни разу не прокатился на том скейте, всё своё было ему привычнее.
Своë внутреннее "никто" никогда не желало впустить её в свою пустоту, ведь для всех туда двери заперты. Но почему-то она не стучась заходила, и не была кем-то остановлена. Но он её не любил. И она его тоже навряд ли.
Она просто целовала его в висок в самую угрюмую погоду на душе, несмотря на солнце в небе. Он просто носил её на спине бегая по берегу моря, паркам и людным улицах, пока хмурые прохожие недовольно бурчали на их жизнерадостный, детский смех. Это точно не имело значимости для Моро.
Ему точно это всë безразлично.
Но он продолжал слушать её смех и глупые истории по сто раз. Слушать о её болезненном прошлом перебирая в своих грубых руках осветлëнные волосы. Смотреть её танцы под дождем или солнцем, нехотя присоединяясь, когдаего вытягивали за руки из под навеса. Смотреть на её мокрые от капель дождя руки, сцепляя бледные пальцы со своими и сравнивая разницу со своими большими ладонями и маленькими, но лишь на вид хрупкими ручками его драгоценной, воинственной принцессы.. он ни за что бы не перестал слушать её нежное пение. Любоваться лучистой улыбкой, точно украденной у солнца. Никогда бы не отвëл взгляд от алеющих щëк и светлых глаз.
Рене улыбалась зная всё это по, казалось недовольной физиономии Жана. Они не были не близки. Они не были друзьями. И ни разу не звали друг друга любовью. Они всего лишь были друг для друга, но не специально. Их дуэт — сложившееся обстоятельство, не имеющее начала и конца, прошлого и будущего.
Лишь по случайности встретившись вместе они гуляли. Лишь по случайности забегали в одно кафе. Лишь случайным, незаметным для себя движением набирали чужой номер телефона.
Она рассказывала громкие истории о лисах, о проведённой тренировке, спаррингах и о фильмах, звонкостью своего голоса отпугивая прохожих, а он лишь кивал и покупал знакомые ему десерты, заранее зная кому их отдаст.
Ему всё равно, когда её холодная рука хватает его, слёзными просьбами не уходить. Она ведь тоже никогда не любила. И он тоже никогда её не любил.
не любит.
всё равно.
Годы протекают, протекает десятилетие, они, совершенно нелюбимые друг другом расползаются по краям света, и давно, казалось бы, забыты как детсткая шалось, с которой давно не убирали пыль.
Тихий сорванный голос заставил покатиться горячей слезе по щеке, а телефонные гудки звучали с треском, будто на той стороне телефонного провода разбился хрусталь, может, её любимая статуэтка? Или любимая кружка?
[Я люблю тебя.]
Никто не отменяет того, что возможно это было его сердцем.
За всё время несчастной разлуки без единого звонка ему было всё равно. Он не любил. Он не скучал.
Может, те танцы ему и снились. Может в одинокий вечер проходя по улице он и слышал где-то в закулисье то пение, а проходя мимо булочных слышал смех. Может, он вновь мастерил никудышные букеты и открытки, он которых она так улыбалась, и приходилось лишь хранить на них пыль или с болью выбрасывать вместе с памятью о юношеском счастье. Может он прокручивал в голове каждую глупую или трагичную историю.
Но это совершенно не важно.
Он носит ту футболку с острым как ножи по рëбрам, теплом в душе. Он ездил на скейте чаще чем на автобусе походя на подростка, когда-то забытого в прошлом. Шарф стал привычным аксессуаром с октября по апрель. Даже если он колит. Даже если душу.
Он молча положил цветы на могильную плиту. Те же, что сорвал с клумбы когда она возмутилась, что не получила ни от кого на восьмое марта.
Он не пришёл на похоры. Много людей, Да и... всё равно? всё равно. Вот только почему-то тот разбившийся на другой стороне хрусталь или статуэтка предательски колола в груди, впившись до нестерпимой глубины, и, кажется, он все таки любил. Да нет, бред.
И кажется, ему никогда не было на неë всë равно.
