Проволока из одуванчиков

Тук. Бип. Тук. Бип. Тук. Бип. Лололошка не может заснуть. Это не было чем-то необычным: он все еще не привык к постоянно работающему освещению и звучанию техники. Возможно, этот равномерный стук и пиликанье приборов могли бы его усыпить, по крайней мере, это было отдаленно похоже на те звуки, под которые можно заснуть, — Ричард рассказывал про нечто похожее, — но он все же не мог. Конечно, конечно, он должен быть рад тому, что звуки не прекращаются: всё работает, как нужно. Но с каждой секундой, проведённой в бункере, ему все чаще казалось, что этот стук раздается не где-то в помещении, а прямо внутри его головы. Маленький молоточек ехидно бьет, словно насмехаясь над беспомощностью и поглощающим его отчаянием, пока Лололошка пытается заснуть. Что в этом сложного? Закрыть глаза, расслабиться, может, посчитать овечек… Но это не работает. Ничего не работает. Каждый день он думает, что достаточно устал для того, чтобы его просто вырубило, но этого оказывается недостаточно. Лололошка закрывает глаза, натягивает тонкий плед на них, закрываясь от света, и пытается расслабиться. Он измотан поисками пропитания и хоть кого-нибудь, его тело гудит, а голова кажется свинцовой. Лололошка каждый раз думает, что вот на этот раз, он точно выспится, точно сможет окунуться в блаженное ничего, точно сможет проснуться отдохнувшим… Но слышит стук и писк, бьющий по ушам кувалдой и не заглушающийся подушкой, плотно приложенной к ушам в порыве скорее раздавить их, чем просто ничего не слышать. И перед ним снова оказывается тёмный потолок бункера, освещенный глухим светом мерцающих сально-желтых ламп. Тук. Бип. Лололошка резко подрывается с того, что ему следует называть кроватью, хотя это просто чертов матрац с тонкой простыней, и спускается вниз. Он проходит расстояние до панели управления в считанные секунды и раздраженно смотрит на нее, сжимая руки в кулаках и вдавливая ногти в кожу ладоней. Они пульсируют от боли, почти стонут, но Лололошка не обращает внимания: всё оно сосредоточено на экране монитора, где на него слишком мило смотрит ассистент Уткэр. Секунда, две. Грохот раздается не только по помещению, но и по пульсирующим вискам, когда легкие загнанно дышат, а сердце стучит слишком громко, перебивая писк приборов. Лололошка тяжело опускается на колени, чувствуя, что ударять по металлу ногой было плохо идеей. Раздражение так и не улеглось, но теперь к нему прибавилась еще и боль в итак многострадальной ноге, на которую он сегодня днем успел приземлиться в попытке сократить путь. Сократил, молодец. Он длинно выдыхает, пытаясь успокоиться. Не то что бы это помогает. Завтра, — а точнее, сегодня, — ему снова придется бороться за свою жизнь и за свой комфорт в безлюдном мире. Что-нибудь обязательно сломается или погода окончательно испортится, окропив его кислотным дождем или затянув в тот туман к теням и призракам… Прошлого? Настоящего? Аргх, да какая к черту разница?! Лололошка кладет голову на панель, вздрагивая от холода, но не отстраняясь, чувствуя, что это хоть немного притупляет пульсацию в висках и стук сердца. Спустя несколько минут он осторожно поднимается, нетвердо ступает по полу и сильнее опирается на перила, когда возвращается в постель. Он почти падает на нее, снова наблюдая перед собой потолок. Едва заметные трещинки складываются в причудливые формы, и он бесцельно следит за ними, стараясь не придумывать образы, которые в них можно увидеть. Но это получается само собой — лежащие рядом линии превращаются в пряди волос, собранные в толстые, свисающие хвосты, перевязанные тонкой лентой; рядом он замечает уши, такие заостренные, как у… Эльфов. Эграссель, — проносится в мыслях нитевидной стрелой, и внутри загорается что-то теплое, родное и слишком, слишком знакомое. Знакомое до легкой улыбки, до дрожи в пальцах, до ощущения солнца на лице… Невольно встает картинка: мягкие лучи пронизывают серебристо-белые волосы, отражаются на бледноватом лице, играючи блестят на влажных губах, искрами зажигаются в глазах… Кажется, зеленых? Или… Или серых? Серо-голубых? Серо-зеленых? Карих? Внутри все холодеет, картинка трещит, разбивается, хрустит под его пальцами, в которых он пытается удержать рассыпающееся воспоминание, а оно течет, течет, как песок сквозь пальцы. Лололошка пытается удержать его, так пытается возобновить картинку: вот волосы, белые, серебристые; влажные губы, искры в глазах… Глазах, которых он не видит. Глазах, вместо которых пустота, обтянутая кожей. Лололошка отшатывается от Эграсселя, как от прокаженного, и пытается сдержать рвотные позывы. Он прижимает руки ко рту и слышит металлический запах: его руки в крови, они в крови Эграссы, с них стекают капли, окрашивая песок под ним, пожирая красивый желтый и превращая его в отвратительное месиво. Дрожа, он заставляет себя посмотреть на Эграсселя… И застывает, не в силах оторваться. Веки Лололошки приклеены к бровям, глаза пронзают иглы, а Эграссу — меч. Собственные руки сами проворачивают его, Эграссель издает булькающий звук и падает на землю, издавая последний хрип. Грудь застывает, замерзая уже навсегда. Лололошка открывает глаза, чувствуя, как его кофта насквозь пропиталась холодным потом, стекающим по лицу и спине. Руки трясутся бесконечно сильно, и он обнимает себя, сжимая дрожащее тело в собственных пальцах, пытаясь сплющить, раздавить, уместить его в них. Ему жарко, в душе — лед, острыми копьями прознающий его бьющееся тело. По ощущениям — с самим собой. Почему он так реагирует?! Почему он всё это чувствует?! Эграссель для него — никто, почти незнакомец, о котором он ничего не помнит, кроме того единственного дня, когда они встретились со всеми Первыми. Он ничего для него не значит, не для него нынешнего. У него нет воспоминаний, связанных с ним, так что и чувствовать он ничего не должен. Тем более, что Эграссель сам попросил убить его. Это ведь почти самоубийство, просто не своими руками. Правда ведь? … Но Эграссель что-то значил для него прошлого. Их совместный календарь, неформальные обращения, слишком нежное отношение Эграсселя к нему и собственные естественные чувства, которые Лололошка испытывает, невольно создают ощущение чего-то близкого и родного, чего-то, что он никогда не испытывал: по крайней мере, не то же самое, а более глубокое и интимное. Лололошка сжимает себя сильнее, глотая слезы и чувствуя, как они опускаются по его глотке вниз, будто смешиваясь с кровотоком и обжигая его изнутри. Горькое, мучительное чувство потери кипятком струилось по венам, и он не понимает, что с этим делать. Потому что он все еще не знает Эграсселя. Потому что он всё еще незнакомец для него. Незнакомец, о котором он знает слишком мало, но чувствует слишком много. Вина легла тяжким грузом на его плечи еще после смерти Невера. Как он ни пытался, так и не смог заставить себя поверить в свою непричастность. Но смерть Эграсселя привнесла в его жизнь нечто большее, чем просто вина или скорбь. Это была обжигающая горечь, смешанная с тоской о том, чего он никогда не поймёт. Он не поймет, почему они стали так близки, потому что Эграссель мертв. Он не узнает, через что они прошли вместе, потому что Эграссель мертв. Он не сможет снова увидеть его, потому что Эграссель мертв. Мертв, мертв, мертв. А теперь он не вспомнит цвет его глаз, потому что Эграсса мертв. И некому напомнить ему о них. Потому что он один.