amour et torture

— Недавно Пушкин твой заходил. — звучит вкрадчивый, приятный голос императора, вошедшего в одну из дальних комнат к Ивану, чьи руки туго привязаны веревкой к спинке деревянного стула рядом с письменным столом.  Пущин вздрогнул еще от звука приоткрытой двери, его голова дернулась, а взор, которому мешались рыжие налезшие на лицо пряди, направился на Николая. Уверенного в себе, с ровной спиной и важной фигурой, на того, чей взгляд был настоящей пыткой для декабриста, сгорбленного и лишенного любой возможности передвигаться. На этой уничижительной привязи он был уже неделю и снят был всего один раз.  Когда надевались петли на шеи его товарищей.  Пущина вынуждали смотреть, он поблекшими глазами наблюдал за тем, как веревки перетягивают горло друзей, а Николай смотрел исключительно на него со своей поганой ухмылкой, будто бы и желал только в полной мере чувствовать то, как внутри рыжего все рвется на куски.  Этот момент до сих пор стоит перед глазами, когда император подходит ближе, его холодная рука касается скулы, вынуждая встретиться с ним взглядом.  — Заходил? Когда?  — Вчера. — Николая будто вовсе не интересует эта тема, только то, с какой надеждой в глазах Иван в очередной раз продолжает спрашивать про друга.  — Что он говорил?  — Просил вернуть бунтовщиков из ссылки. Говорил, что поручится за тебя лично.  Сердце забилось чаще. Даже рука на скуле перестала казаться такой омерзительной на мгновение, будто темные тучи за окном просветлели.  — Саша.. — неосознанно и едва слышно выдохнул имя Пушкина Иван, на что его подбородок сжали сильнее, вернув тем в настоящее время. — Я отказал ему. Пообещал лишь пересмотреть твое дело, но сам понимаешь..  Что и требовалось ожидать. Пущин резко отдергивает голову, отворачивая ее к кровати, но, как уже стало ясно, Николай не терпит любой дерзости, будь то попытка выбраться, слишком громкие крики для привлечения к себе стороннего внимания или же просто опущенный взгляд. Хлесткая пощечина в наказание обжигает щеку.  Иван устал задавать извечные вопросы, "Почему я?", "Зачем?", ясного ответа он так и не получал, потому сейчас вновь стерпел.  — Ты сам знаешь, мне вовсе.. — начинает объясняться Николай, как охрипший голос Пущина его прерывает:  — Я должен был погибнуть на площади. Должен был быть казнен, если вы, император, приняли такое решение. Я не хочу быть исключением. — чеканит Пущин решительно, почти срываясь на крик на последних словах.  Обманчиво нежная рука перемещается к волосам, гладит от макушки до шеи, это раздражает, озлобленные глаза поднимаются к мужчине.  — Пожизненная каторга будет лучше этого, — он еще раз дергает связанными руками, — Уж точно справедливее.  — За справедливость отвечаешь не ты. Хватит уже, Ванечка. — слух резало это нежное обращение из его уст, снова начинало выворачивать от его бархатного тона, совсем не сходящегося с поступками.  — Да что хватит?! Что, сука, хватит?!  — Выйдите и заприте дверь, — холодно приказал придворному Николай, тот кивнул и удалился, а император склонился  ближе, касаясь веревок за спиной. Словно он не слышал крика, не видел возмущения и злобы. Или же предпочитал не замечать.  ***  И снова спустя долгий час истязаний Иван лежит головой на мятых простынях, испачканных его же кровью.  Вся спина парня покрыта яркими полосами, смешавшимися в одно яркое алое мокрое пятно из пота и крови. Из приоткрытого окна веет холодный воздух, заставляющий подрагивать все тело.  Иван не может больше кричать, горло раздирает от сухого кашля после испытанного удушья. Николай вжимал его горло с такой силой, что на шее следы могли не сходить неделю, а сил не хватало молить даже шепотом.  Каждый раз Пущин думал, "В этот раз вытерплю", был уверен в этом, но Романов точно видел чужие грани, он давил на болевые точки и всегда попадал настолько четко в свою цель, что лицеист вновь обретал возможность кричать, выть, скулить от боли, как раненное, беспомощное животное.  Новый тихий всхлип утонул в мягкой подушке. Губы Ивана искривились, когда веревки с его запястий были оторваны. Казалось, те вошли в самую кожу и уже были с ней неразделимы, но Николай дал рукам разойтись. Он делал это лишь тогда, когда был уверен в полном изнеможении своей жертвы.  Заключительный поцелуй оставлен в висок Пущина, что даже не перевел взгляда на императора. Смотрел опустевшими глазами куда-то в стену или за нее.  — Ладно тебе. Скоро обработают твои раны и всё будет отлично, разве не так? Отдыхай. — сам Николай, конечно, таким долгим и скучным делом заниматься не будет, он попросит врача, а пока что прямо издевается над Иваном, плавно ведя шершавым пальцем по рассеченной коже рядом с его предплечьем.  ***  — Пушкин мертв.   Ответом вошедшему Романову служит слабый кивок Ивана. Он, сжав свои колени, поблекшими глазами, яркий цвет в которых совсем потерял прежний оттенок, смотрел в потолок с обреченностью и тишиной. Не позволив себе не дать никакой желанной Николаем реакции в ответ.  О его ранении Пущин знал, Николай о том сказал еще вчера и вся ночь была проведена в мучениях. Сердце внутри уже не казалось чем-то существующим, так, все лишь мусор, неспособный уже согревать как прежде и функционировать. Будто и вправду всего лишь орган, не стоящий гроша. Но что-то тогда всегда рвалось на куски от мыслей о Саше? Что не давало подняться на ноги, не давало сделать даже вдоха? Когда изо рта рвались лишь чертовы хрипы от каждого светлого воспоминания о прошлом, что, блять, усиливало это до дрожи в руках, до желания оставлять следы ногтей на дорогом дереве, ставшим одной из частей ненавистного заточения?!  Пущин не хотел хоронить друга заранее. Верил, что Николай преувеличивает, но он не врал ему в этом никогда. Он сдерживал обещания, какими зверскими они не были бы.  "Прикажу посадить пред тобой тело Рылеева." И он, бесчеловечная тварь, сделал это. Пущин не прожил ни одной ночи без кошмаров, ни одного дня не было без того, как в этой комнате показывалось безжизненное тело, смотрящее на него. На Пущина, как на единственного во всем виноватого и не осужденного по закону.  — Я могу.. увидеть его могилу? Ивану даже не известны были все обстоятельства смерти Александра, он не знал почти ничего о последних днях того, с кем держался всю жизнь от самых юношеских лет. Иван его любил. Ценил, переживал, радовался каждой его победе, улыбался каждой хорошей вести, вместе печалился, поддерживал и скорбил с ним тоже вместе. Спустя несколько долгих лет, стоя над могильным камнем с выгравированным родным именем, Иван скорбит один. Николай стоит где-то позади, поодаль. Никогда он не будет стоять рядом. Тело Александра сейчас под толщей сырой земли, тело кучерявого, дерзкого, смелого, по-настоящему исключительного юноши, улыбка на лице которого всегда сияла при их встрече, сейчас просто в деревянном гробу. А его душа точно свыше.  Иван опускается на колени, он не может перестать смотреть на неизменные буквы, не может даже подняться.  — Сука, сука! — руки вцепились в ограду, Пущин сжал нее до дрожи, прижимаясь лбом, — Почему ты меня бросил, Саша, тварь безрассудная, почему?!  Голос задребезжал в пронзительном крике, черные птицы оттого поднялись с древа рядом, улетая в тучное, серое небо. Но Пущин не мог свыкнуться, он тянул металлические пруты на себя, пытаясь сломать.  Романов схватился за плечи позади, силясь оттащить рыжего. — Иван, тише, хватит.  — Ненавижу! Блядь, ненавижу, ты, наверное, даже не пытался меня вытащить! Ты другую жизнь нашел, забыл! — на последнем голос окончательно сорвался, одна из рук рвала клочья земли, что забивалась под ногти. Пущин пытался просунуть руки ближе, но Николай повалил его на спину. — Последний раз говорю, хватит, — цедит сквозь зубы царь, но его отталкивают, тянут его запястье к земле и выворачивают до хруста так, что Романов болезненно мычит.  — Будь проклят! Твоя власть, ты! Ты губитель Российской империи, ты ничтожество, а не великий император!  — Вот как.. — холодно заключает Николай перед тем, как его руки вцепляются в рыжие волосы, сжимая их в кулак.  Ни одна попытка побега не увенчалась успехом, ни одна попытка сaмoу.бийcтва не закончилась тем, чего желал Пущин. Надеялся на лучшее, но понимал, что не заслужит даже посмотреть на Пушкина после такого поступка.  Иван, тяжело дыша, перестает вырываться, царапать чужую руку тоже. На пару мгновений он закрывает глаза, позволяя последним слезам покатиться вниз.  В следующий миг Иван распахнул веки в полумраке. Не было ледяного ветра, холода, только свеча, догорающая на столе. Пущин подскочил, он закашлялся, как от нового приступа удушья, хватаясь за свою шею. Паника сковала тело, это точно не та большая полупустая комната Зимнего дворца, это не тот запах, не те простыни, все другое. Привычное? Рука тут же через плечо потянулась к своей спине, пытаясь нащупать на ней раны.  — Ваньк.. Поспать дай, пожалуйста.. — хриплый сонный голос мямлит что-то слева, Пущин распахивает мокрые глаза, губы искривляются.  — Саша.. Сашенька! — тело вздрагивает, рыжий припадает к писателю, хватается за его щеки, пытаясь растормошить и посмотреть на него. Живого, заспанного и непонимающего, что происходит. А горячие слезы, мешающие даже просто видеть, капают на его скулы. Но они больше не горьки, как в том кошмаре.  Иван обвивает Сашу руками, прижимаясь к нему в крепких объятях. Нет, он не труп. Никакое не тело, он его любимый живой человек, он не под слоем сырой земли. Это всё ужас.  Самый страшный ужас в его жизни.  — Скажи что-нибудь, Саша, скажи.. — сквозь всхлипы умоляет Пущин, не переставая вжиматься головой в изгиб шеи  шатена.  — Что сказать? "Я хочу выспаться, давай еще хотя бы часик, я тебя умоляю"?  — Нет, другое, не зна..  — Люблю я тебя, люблю, — наконец звучит желанное признание, и Иван с кривой искренней улыбкой ослабляет руки, валится на грудь поэта, уже не боясь, что в следующий раз после пробуждения окажется в стенах дворца.