Who killed Marilyn?

Саша сидит в допросной комнате, выжидая следователя. В ней обстановка не такая, какая царит в сериалах про ментов с какого-нибудь ТВ-3, что так любил посмотреть его дедушка тогда, когда был жив. В помещении просторно и спокойно; практически во всю стену сбоку стола и стульев располагается окно, а стены для измерения роста и вовсе нет. Никаких ламп для того, чтобы святить подозреваемым в лицо в неожиданные моменты, никаких дыр в столе для приковывали наручниками, а в углу стоит кулер со стаканчиками. Впрочем, сам участок не был обложкой третьесортного кино. В комнате, в которой содержали Сашу, была довольно мягкая кровать, отдельный туалет, а сожитель представлял себя обычного подростка лет двадцати, которого застукали с балончиком с краской ночью у стены заброшенной больницы. Не очень умный, но приятный собеседник, который не лезет туда, куда не надо. В месте временного пребывания было много минусов, как то, что Саше запретили приносить какие-либо предметы, кроме самых необходимых, но это лишь временные неудобства. Его должны отпустить в ближайшее время, потому что он правда не знает, что произошло такого, что его задержали. Сам он не был сомнительной личностью, даже курить не пробовал за все свои двадцать три года жизни! Оканчивал школу и свой ВУЗ с красными аттестатами, был любимчиком всех учителей и Солнцем школы, хоть и пускал по венке стабильно каждую неделю. Всего лишь временные трудности. Вскоре родители узнали и перекрыли любой доступ к деньгам, после чего Саша полностью перестал сидеть на игле. Его больше не тянуло ни к чему, помимо органики и астрономии. Учение стало его наркотиком, а по венам текла гремучая смесь из формул и терминов. Дверь позади хлопает, Саша поднимает голову вверх и видит приятного вида женщину. Она проворачивает ключ в замочной скважине и улыбается ему. Ему нравятся открытые люди с понятной мотивацией и оптимизмом, а "Ольга Викторовна" по бейджику воспроизводила таковое впечатление. -Здравствуйте, Александр. Мы виделись вчера, помните? -Она присаживается на стул и кладёт голубую папку на стол. Наманикюренные ногти неприятно клацают по дереву, Саша не подает виду, что ему некомфортно от этого звука. -Добрый день. Помню. -Седина в её волосах напоминает серебристый отблеск волос друга. Саша не помнит. Отчаянно хочется зарыться в перламутровые пряди пальцами. -Итак, я полагаю, Вы знаете, почему вас вызвали на допрос? -Женщина хищно складывает руки под свой подбородок. -Не представляю, честно. Каков повод? -Поддерживая незамысловатую игру в формальности, отвечает Романов. -Верфской Рафаил Фёдорович. Двадцать четыре года, Вы единственный были в его контактах в телефоне. Вам известно, что происходило с ним в последнее время? Саша на секунду забывает, как дышать. Рафаил был кем-то единственным. Нельзя было сформулировать, в чём он был единственным, потому что он был таковым во всём. Только он мог заставить чувствовать Сашу более-менее живым тогда, когда наука не приносила удовольствия, он единственный мог принести столько боли и ярости тогда, когда в жизни всё было хорошо. Но начать стоит с самого начала. Металл почти трещит под ударами костяшек. -Открыто! -Кричит Александр из ванной, напоследок проводя чуть влажной рукой по волосам вверх. -Ахуеть, прям заходи и грабь! -Отвечает тем же тоном Рафаил из прихожей. С ним нельзя было разговаривать, как с взрослым серьёзным человеком. Ему всегда хотелось смеяться и шутить, даже если эти шутки были над его бедами и неприятными темами. Саша всегда думал, что его привлекают сложные в поведении и неэмоцианальные люди, но только с Рафаилом, у которого лицо в минуту выражало больше, чем у всех людей за жизнь, он мог без фальши смеяться с самых аморальных шуток. Романову не приходится даже выходить из ванной; Рафаил сам туда заходит и включает кран. Они дружили несколько лет, но были друг у друга дома так часто, что могли по памяти назвать все элементы декора в любой части комнаты. У Верфского в квартире, например, был красный угол и алтарь, а на кухне у него была коллекция тесаков для мяса. -Вот так ты работал всю ночь над проектом? -Рафаил, кивая головой на Сашу, заставляя того глянуть в зеркало, а после начать усиленно тереть щёку. Как он мог не заметить след от подушки на своём лице, хотя крутился минут десять перед зеркалом? -Это от чертежей. -Он даже не пытается врать. -Созвездие Большой Медведицы оставило? -Это единственное созвездие, которое ты знаешь? -Тем не менее, я не спал на ней. -Я тоже не спал. -Ага, ври дальше, небось шпагу наяривал на шерсть медвежью. Рафаил скалится и отводит голову в бок. Саша думает, что его улыбка, похожая на оскал - лучшее, что он видел в этой жизни. Конечно, за исключением Большой Медведицы. -Спорить не буду, мысли были. -Подыгрывает Романов, закатывая глаза. Лишь бы не видеть то, как закидывает голову во время смеха Рафаил и то, как двигается его кадык. Когда он подстригся, шею стало видно намного чётче, но сейчас на ней был заметен крупный сине-жёлтый синяк у самого основания. Или всё началось ещё раньше? -It must be the lesson! -Тянет Рафаил, прокручиваясь на месте вместе с теми спагетти, что он помешивал в кастрюле. Саша от неожиданности чуть ни режет палец ножом в который недавно приходился по помидору, но успевает отстраниться. -So roll the tide! -Голос Питера Мёрфи и что-то тёплое, сокровенное и родное создают потрясающее звучание. Саша теперь режет, глядя на Рафаила, а не на нож, норовящий отрезать подушечку указательного пальца. Наблюдает за отрывистыми движениями, что прерываются лишь для того, чтобы выложить спагетти на сковородку и добавить в них сливки. А сам Верфской пропускает несколько строчек, подавая голос только на припеве. -Kick in the eye! -Громче обычного хрипит он, а потом чуть сбавляет обороты своего дерганного танца, приседая. Кашляет в кулак, сипит мат, а потом, стоит Саше метнуть на него обеспокоенный взгляд, говорит, что всё в порядке. У Рафаила всегда всё было под контролем и в порядке. Он всегда давал пощёчину общественному вкусу, был беспристрастен и не боялся отвечать даже самому габаритному из всех, кто его бесит. А бесили его почти все люди на земле. Но, тем не менее, Саша ни разу не видел, чтобы у него были следы драк или проблемы, который Рафаил не мог решить. Он был смелым, провокационным и настоящим, любил общаться с людьми, но не любил людей, а сам состоял из противоречий. Напоказ он был саркастичен и прям, что люди всегда путали в грубостью, а с Сашей он был добрее деда Мороза. По крайней мере, действовал он именно так, а словами недоговаривал очень многое. Рафаил встаёт на ноги и снова скалится, хитро глядя на Сашу. Стоит несколько секунд, прожигает взглядом, а потом поворачивается к сковороде и добавляет сыр, закинув себе несколько ломтиков в рот. Он стоит в футболке, которую беспардонно вытащил из шкафа Александра, танцует под нью-вэйвовскую музыку и смеётся с абсурдных шуток. И уходит под самую ночь, когда часы почти показывают двенадцать часов вечера. Им обоим завтра надо будет идти на пары, хоть и в разные заведения, но обоим к восьми. Это добавляет экстрима, и Саша знает, что завтра, сразу после занятий, они поедут к Рафаилу и заснут у него прямо на двуспальной кровати, которая была на его съемной квартире. Их дружба была самой крепкой и яркой из всех, что заводил Романов. На следующий день Рафаил не отвечал на звонки и сообщения. В сеть вообще не заходил, из-за чего где-то под грудной клеткой начало закипать волнение. И Саша решительно вознамерился пойти сразу после занятий к нему домой, чтобы понять, приходил ли он вообще в квартиру. Любой ночной контакт с людьми, подразумевающий под собой секс, Романов отметал так далеко, как можно вообще отмести невероятный расклад событий. Рафаил всегда презирал половой контакт, хоть и не был девственником с шестнадцати лет, поэтому факт того, что его могла охомутать пышногрудая красотка был настолько маловероятен, что почти невозможен. На звонок в дверь ответили не сразу. Саша стоял у двери несколько минут прежде, чем на пороге показался сонный и красноглазый Рафаил. В водолазке, свитере и штанах, из-за чего было кристально ясно то, что он заболел бесячей простудой. Вчера он кашлял, а сейчас хрипло предлагал пройти. -Что по Вашей версии произошло в тот вечер, когда он возвращался от Вас? -Прервала недолгий монолог женщина, заставляя Сашу отвести взгляд в стол. Врать он ненавидел. -Он простудился по пути от меня. Март всё-таки. -Синяки на горле были из-за того, что Рафаил хватал сам себя, пытаясь снять боль, на бедрах - от того, что на улице гололёд, из-за которого постоянно можно упасть, а на запястьях были гематомы потому, что рукава водолазки слишком узкие. "Он определённо точно был болен" -убеждает себя Саша, но так и не может поверить. Она самом деле, он прекрасно знает, что случилось в тот вечер, потому что Рафаил сам ему об этом рассказал через месяц, не гнушаясь ярких подробностей и всей грязи, поэтому Саша уверен, что он не хотел бы, чтобы кто-то знал об этом. Следователь тянет многозначное "м-м-м", а потом откидывается на спинку стула, готовая продолжить записывать всю историю. -Ты пришёл очень не во время. -В привычной манере выдыхает Рафаил. Под самым горлом воротника виднеется огромный синяк, Саша ничего не говорит. В таком состоянии, когда излюбленные и длинные волосы у него не то, чтобы не прибраны, а даже не помыты, Рафаила категорически запрещается доставать вопросами и спорами. Он любил себя и был требователен к своему внешнему виду, будто бы какой-то важный бизнесмен или лицо компании, а не студент-астрофизик причём ещё и без родителей, которые хоть и были формально отписаны на всех документах, но откупились от эксцентричного сынишки квартирой а окраине города. На Рафаиле жилетки, берцы, штаны клёш и китайские палочки для волос можно было увидеть чаще, чем свитера. Ну, по крайней мере, другим людям, а не Саше, потому что такая важная и стильная персона не могла позволить себе выйти в люди в слишком простой вещи. Кажется, где-то уже было говорено, что Рафаил был очень противоречив. В любом случае, было очень странно видеть его в мешковатой и закрытой одежде. -Извини, ты не отвечал, я волновался. -Саша решает не добавлять язвы в свой голос или какую-нибудь саркастичную фразу. По Верфскому видно, что ему от чего-то плохо и неприятно, но он не злится, поэтому сейчас любой намёк на шутку мог вызвать не смешные крики и подзатыльник, а довольно неприятный процесс для обоих, который будет включать в себя четыре вида средневековых пыток. Первое - попытаться навязать Рафаилу успокоение, второе - выслушать неисчесляемое количество "нахуй иди" и "иди нахуй, бля", третье - попытаться успокоить его, а четвёртое - выслушать всю ебатню, которая вывела его не эмоции, при этом не разбив головой стену от злости на объект эмоций и не разбив голову Рафаила о стену от его нежелания рассказывать. -Я проспал до пяти вечера. -Он очевидно врёт. Не может человек, проспав по малой степени одиннадцать часов, иметь такие красные глаза и синяки под ними. Саша не говорит, что Рафаил сейчас какой-то некрасивый. Все в точности наоборот! Его друг приковывал своей уникальной для мужчины красотой взгляды абсолютно всегда и в любом обществе. Но тогда, когда у него открывался рот, а воротник оголял исполинского размера кадычину, у всех, для кого было забавой глядеть на ангельского вида девушку, резко открывались глаза на жестокую правду. И часто разочарование было связано с тем, что вылетало изо рта Рафаила. Но, в любом случае, сейчас Верфской был не в лучшем агрегатном состоянии. -Ладно, заходи, чё на пороге то кумекать. -Он отлипает рукой от дверного косяка и неуклюже ступает обратно, освобождая проход. Саша отрывается носками от плитки и, чуть покачиваясь, заходит в квартиру. В ней царит привычный бардак и пахнет ладаном, ничего не привлекает внимания, кроме пакета из аптеки с вытряхнутым содержимым и бесформенной кучи одежды, лежащей на полу. В прихожей Рафаил старался поддерживать относительный порядок, чтобы не казаться быдлом тогда, когда приходят служители ЖКХ или Свидетели Иеговы, но сейчас там всё было разворочено, впредь до валявшихся сапог и лужи грязи на полу. -Выспался хоть? -Саша скидывает с себя обувь и заглядывает в зеркало напротив двери, пытаясь найти на нём что-то новое. Больше никаких странностей в отражении себя и прихожей не подмечает, хоть через зеркало всегда приходит какое-то странное понимание реальности. Особенно то, что висело у Рафаила. Старое, в громоздкой рамке, с чуть затёртыми и округлёнными краями, которые создавали эффект головокружения. А в самом блеске было что-то охристое, оранжевое и тёплое, как воспоминание из детства. Саша так и запомнил весь период с десятого по середину одиннадцатого класса, когда иглу он видел чаще, чем лицо классной руководительницы. Поверьте, несколько кубов чего-то непонятного внутривенно и сушёные грибы мигом отправят вас в тёплое детство! -Нет, как будто в рот всю ночь писюны пихали... -Рафаил как-то фальшиво, почти не пряча лжи, смеётся с кухни. Саша решает не спрашивать, почему он из всех красочных метафор выбрал именно эту. Лишь моет руки в ванной, попутно перекрикивая шум чайника и воды, чтобы рассказать Рафаилу то, как прошёл его день. -А можете чуть подробнее о том, как вёл себя Рафаил Фёдорович тогда, когда вы встретились? -Ольга вертит ручку в двух пальцах, глядя Саша прямо в душу. Видимо, её не очень заняла эта история про то, как они пили кофе и ели борщ. -Может, тревожился, избегал зрительного контакта.... Саша чуть задумывается и отводит взгляд в окно, прикрытое горизонтальными ставнями. Он никогда не пытался анализировать своего друга или выискивать что-то в его поведении. Проблема их дружбы была в том, что они доверяли друг другу абсолютно все тайны своей жизни, рассказывали обо всём и могли рыться с чужих головах столько, сколько можно рыться в голове человека, с которым засмеяться можно только от неправильного брошенного взгляда. Саша знал Рафаила, как себя, и Рафаил знал его ровно в той же мере, поэтому даже мысли об утаивании не было. Соответственно, он и не искал ничего, что указывало на обратное. -Он хромал немного. На две ноги очерёдно. И было ощущение, что ему холодно. -С трудом выдыхает Саша. -Холодно? -Уточняет следователь. -Он в одеяло заматывался, лежал в кровати? -Нет, он обнимал себя постоянно. И шугался от меня, подскакивал. Со стороны это звучит очевидно, даже странно думать о том, что Саша решил не обращать на это внимания несколько недель назад. Как можно не задуматься о таком, если Рафаил никогда не был против телесного контакта и тёплых объятий, но тогда избегал любого проявления? -Понятно. Продолжайте. -Вот индюк, конечно! -Театрально выдыхает Рафаил, обнимая свои ноги. Они сидели так уже не первый час, хотя кофе в кружке остыл, а кастрюля борща была давно поглощена двумя растущими организмами. -А я тебе о чём! -Саша легонько стукает кулаком по столу, даже не замечая то, как Рафаил сжимается от звука. -А мать его выгораживает, мол "вот, Сашенька, смотри, он полку прикрутил" -Приходится сделать более тонкий голосок, чтобы в полной мере спародировать интонацию своей матери. -И чё ему, медаль с грамотой за такой поступок? -Верфской принимает обратное состояние и нахально улыбается. Обычно после такой фразы незамедлительно начиналось повторение двух слов. Первое - грамота, а второе, соответственно, - медаль. Тон должен был становиться выше и выше с каждым повторением, но, кажется, ни у Саши, ни у Рафаила не было такого настроя, чтобы опять перекрикивать сериалы соседей мемом из переозвучки Берсерка. Всё равно настроения после обсуждения очередного маминого хахаля не было. -Хером по лбу ему, а не медаль. -Дотягиваясь для вазы с конфетами, Саша волей случая кидает взгляд на часы, чтобы вскоре добавить совсем уж унылую фразу. -Ох, домой уже пора... Уходить, говорит честно, не хотелось, как и не хотелось покидать квартиру Рафаил вовсе. Вся она была какая-то уютная, приятная, даже пахло очень хорошо, что заставляло раз за разом убеждаться в том, что Саша хотел бы жить здесь вместе со своим другом. Было бы, конечно, выгоднее съехаться, но не хотелось бросать квартиру, аренда которой была оплачена на месяцы вперёд. Да и Рафаил, как ревностный интроверт, не оценил бы его общества двадцать четыре часа в день и семь дней в неделю. -Останься. Я дам тебе одежду, если надо. Зубная щётка ещё с прошлого раза осталась. -Совершенно неожиданно выдает Рафаил, отводя взгляд куда-то в район своих тапочек, присвоенных Сашей. Он слишком часто был несерьёзен, чтобы принять его предложение как подобает. Сам Александр, конечно, не отставал от его уровня пост-мета-иронии поэтому вставил фразу, которую посчитал нужной. -Хорошо, золотой, не забудь поцеловать меня на ночь и выключить вибратор. -Совершенно серьёзно говорит Саша, глядя на Рафаила в ожидании ответа. Его не следует, как и реакции, которая выражает отношение человека из гей-пары к своему возлюбленному. Оказывается, предложение было даже не пост-ироничным. -Серьёзно? -Серьёзно. -Рафаил улыбается уголками губ. -Оставайся, завтра всё равно суббота, сыграем в игрушку какую-нибудь. Саша выражает огромную благодарность ухажёрам своей мамы и их деньгам, из-за которых он мог играть в Afraid of Monsters и смеяться с реакции Рафаила, а не горбатиться на работе сразу после пар. Из транса счастливых воспоминаний Сашу вырывает голос Ольги. Он уже начинает ненавидеть её умение прерывать всё хорошее в его жизни. -А он не упоминал ни о каких сделках? Может, собирался совершить правонарушение, преступление, заводил дружбу с кем-то сомнительным? -Она пытливо смотрит в Сашины глаза, потирая двумя пальцами ручку. Половина листа а4 уже исписана его показаниями. -Нет. Он не такой. -Александр ищет внутри себя аргумент, подтверждающий непричастность Рафаила к тёмным схемам. -Он сдавал ОГЭ по обществознанию и чтил закон. Не знаю, что потянуло его на астрофизика.... -Он мечтательно улыбается. Рафаил позвал его на прогулку ожидаемо неожиданно. В его вкусе было писать утвердительным предложениями что-нибудь вроде "подскакивай к общаге, пойдем глину калошами месить" или начать настойчиво стучать в окно Саши на первом этаже под вечер, когда даже пьяный заводчанен не сунется на улицу. Только одно было странно - прогулка проходила на оживлённой территории и при свете дня, а не на рассвете или закате. Рафаил не любил ходить в толпе и под Солнцем; не любил взгляды людей и загар на своей коже, хотя априори загореть не может. Тем не менее, раз позвал, то надо приходить. -Доброго дня. -Саша привычно улыбается, глядя на то, как Рафаил щурит глаза и пытается закрыть рукой себя от Солнца. Конец апреля в их регионе выдался аномально тёплым, можно было ходить без верхней одежды и головного убора, а температура в полдень достигала двадцати. И даже сейчас Рафаил стоял в чёрной водолазке, когда даже Саша успел сменить излюбленную рубашку на более легкий её вариант. -Да не добрый он нихуя, пойдём зайдём куда-нибудь. -Кажется, сам Верфской уже жалел о том, что вышел гулять в такую погоду и время. -Нет, давай лучше в лес. Ты со своими запросами уже в чёрном списке всех кофейных города. -А что у меня за запросы? -Сырно-мятно-прянный раф с корицей и четырьмя кубиками сахара, напомню. -Саша специально делает более высокий голос, хотя из них двух у Рафаила он грубее. -Хотя бы не двенадцать шотов эспрессо! Мало-помалу, вываливая друг на друга свой темперамент, они дошли до леса. "Лесом" в понимании Рафаила и Саши была аккуратная лесополоса между тем самым парком и железной дорогой. Никаких ограждений, дорог, только вдали мелькают покосившиеся кресты забытых Богом могил. Сухо, тихо и темно от увесистых крон деревьев, нависших над покровом травы. Саша серьёзно любил это место. Здесь они прогуливали пары, когда учились в лицее, смеялись, не боясь, что кто-то услышит, а поодаль, у могил, он попробовал наркотики в первый раз. Это не смущало, даже наоборот, делало это место и время намного интимнее, чем секс со второкурсницей, когда Саша учился в одиннадцатом классе. Это было их с Рафаилом место, где проходила тропа между их домами, где, пройдя сорок минут по прямой, можно было увидеться с лучшим другом, где, казалось, ходили только одни они. Присев у корней сирени, Саша что и слышал, только неспокойное дыхание Рафаила. Он сам виноват, что надел в плюс двадцать водолазку и джинсы, но даже злиться не хотелось. И только тогда, когда пришло время повернуться и отвести взглядом слишком теплую одежду, Александр заметил то, что было одним из его кошмаров. Волосы стали намного короче, сейчас напоминали причёску "каре на ножке", из-за чего и без того тощая шея смотрелась худее. Он решает тактично промолчать, видя потускневший настрой друга. -Я нахуй не выйду ближайшие пять месяцев на улицу, это что за пиздец... -Выдыхает он, откидывая голову назад. Прямо под линией челюсти виднеются кровоподтёки и растёртый след, по горизонтали пересекающий всю шею. Саша хочет спросить, что это, но не осмеливается. -Нормально одеваться надо, а не будто на жертвоприношение ягнёнка. -Практически физически ощущается закатывание глаз Рафаила. -У меня свои причины. -Ядовито и чуть грустно выплёвывает он. Саша вспоминает такой же тон почти два месяца назад, когда он мыл руки, а сам Рафаил включал чайник на кухне. Его друг сильно изменился за все прошедшее время. Не в худшую сторону, конечно, он до сих пор был обаятелен и просто очарователен, но остёр в своей прямоте и сарказме, просто что-то изменилось в том Рафаиле, который пел нью-вейвовские песни у него на кухне, помешивая спагетти в кастрюле. Он до сих пор был самым красивым из всех, кого Саша знал, и сам Александр до сих пор думал, что, если бы не дружба и Y хромосома, то он бы повесился на Рафаила течной барышней, но сейчас пальцы в строке ввода сообщения всё чаще набирали вопрос "что случилось?" и тут же стирали. Как Саша и предполагал, он сам скажет всё, если посчитает нужным. Рафаил никогда не пытался утаивать от него что-то масштабное, а если утаивал, то спустя рукава и несерьёзно, чтобы через некоторое время все равно рассказать о том, о чём молчал. Спустя минуту спокойствия и щебетания птиц на ветвях, Саша снова слышит голос друга. Совсем тихий и неуверенный, который непривычно слышать через призму всего времени их дружбы и досконального изучения личности Рафаила. -Если я расскажу тебе кое о чём, ты никому не скажешь? -Саша ощущает то, что эта фраза совсем не вписывается во всю спокойную атмосферу весеннего дня. Лицо обдувает прохладный ветер, хотя кажется, что это холодный пот стекает с него. -Ни маме, ни полиции, ни правоохранительным органам... Никому. Чтобы об этом знали только мы вдвоём. -Добавляет Рафаил ещё тише, притягивая к себе колени и ставя на те локти. -Обещаю. -Ответно тихо отвечает Саша и поворачивает голову на сорок пять градусов, чтобы сидеть полубоком к Верфскому. Он знает, что его друга выводят из себя прямые взгляды, заставляя стрессовать. Довольно иронично, учитывая его яркую и уверенную натуру. -Это между нами. Саша хотел бы сказать, что они выдерживают драматическую паузу, но это было бы пошло в интимности этого момента. Рафаилу просто необходима эта пауза, и это не сложно понять. -Там -Вытягивается тонкий палец, указывая примерно в сторону гаражей, серыми бетонными плитами возвышающимися над кусами и могилами. -Меня изнасиловали два мужика. Четвёртого марта. Будто бы ледяной водой окатило. Начиная перебирать рукав рубашки в пальцах, Саша глядит в направление, в которое указывает Рафаил. Вспоминаются все те разы, которые они ходили после четвёртого марта мимо гаражей. И вспоминается сама дата, которая цифрами написана над фотографией в телефоне Саши, где изображена тарелка с пастой и помидоры на ней, выложенные в форме члена. Вспоминается и то, как он провожал Рафаила ровно до тех самых гаражей, говоря о том, что оставшуюся половину пути он пройдет сам. Хотелось бы вернуться во времени и проводить его до самого дома, а лучше - оставить у себя вовсе, но лучше было бы прямо сейчас узнать, что Рафаил сказал это в шутку и несерьёзно. -Мне так жаль... -Что-то грызущее поселяется в глотке. Наверное, чувство вины, наверное, слёзы бессилия. -Мне не нужно твоё сожаление. -Слишком мягко для того, чтобы быть грубым, отвечает Рафаил и продолжает, наверное, стараясь изо всех сил выдавить из себя хоть что-то. -И они продолжают. Говорят, что распространят видео, если я не буду к ним ходить. Саша не понимает, что должно его пугать прямо сейчас больше; множественное число или то, что это происходит не первый раз. Воздух сгущается, проходит достаточно времени, чтобы Рафаил что-то сказал, но он молчит. Говорит только через минуту, всем своим нутром подавляя горечь в словах. -Самое тупое в том, что я знаю о них всё. Их семью, адреса, на которые они меня вызвали, я был знаком с ними до этого, но не могу ничего сделать. -Саша замечает боковым зрением то, что Рафаил бьет себя по колену, будто бы от злости. Он хочет успокоить друга хоть чем-то, но не знает, как. -И всё, блять, из-за того, что я не могу держать язык за зубами и грублю всем, кого вижу, блять! -Уже вскоре срывается он и со стуком откидывает голову на кору. -Просто попытайся не насувать мне хуёв за шиворот за то, что я тебе не сказал об этом сразу.... Рафаил грустно смеётся, прикрывает глаза ладонью. Саша кажется, что прямо сейчас изнасиловали его, потому что так паршиво он не ощущал себя со своего рехаба и ломки. -Я рад, что ты мне об этом рассказал. -Александр держится, чтобы не продвинуться ближе и не заключить друга в объятия, чтоб хоть как-то успокоить этот полу-истерический припадок, но понимает, что так сделает только хуже. -Но давай ты расскажешь мне об этом дома? Сейчас не лучшее место для повествования. В глазах у Рафаила печаль всего мира, собранная в две капли моря. Если бы он был водой - обязательно непокорными морскими волнами, солёными, но ласковыми, из-за которых можно плакать, но можно и плескаться, будто бы в топлёном молоке. Если бы Рафаил был животными, то был бы птицей. Птицей с обломанными крыльями, морем, заключённым в бутылку с пробкой. Он должен был радовать людей размахом крылатых плечей и тёплыми волнами, но кому-то не понравился его щебет и соль воды, из-за чего Рафаил больше не радует никого, кроме того, кто его лечит. Сашу он будет радовать всегда, для этого ему достаточно быть просто живым. --Ладно, хуй с тобой, я всё равно голодный. -Невесело произносит Верфской и встаёт с травы. Саша ни за что не расскажет ничего из этого полиции. -Когда вы с ним виделись в последний раз? -Выдёргивает из раздумий голос следователя. Саша уже ненавидел её и этот скрипуче-вялый голос. -Пятого мая. -Заученным словосочетанием отвечает Романов. Он думал о том, о чём его будут спрашивать, очень долго, пока находился в изоляторе временного содержания. И никак не мог подумать, что его будут спрашивать о Рафаиле, конечно, но дату всё равно выучил, ведь те двоя могли сделать с его другом всё, что пожелали бы. Это ужасало, заставляло не спать ночами, но он всё равно ничего не мог сделать. На предложение помощи, услуги юриста, коим являлась мама Саши, он получал всего лишь одно огромное "сам справлюсь". А потом всё равно бинтовал израненное тело Рафаила, насиловать которого, наверное, уже наскучило настолько, что в обиход пошли ножи. Каждый раз плача от бессилия и выслушивая бесконечные "не надо" от Рафаила, он всё больше утверждался в том, что всё-таки надо. Надо прервать череду событий, заставить их всех пожалеть так, чтобы людям вспоминать о них было мерзко. Изуродовать репутацию, тела, душу всех тех, кто был причастен или просто молчал. Саша знает, что будет в их числе. Они сделали из Рафаила тощего, белого и нездорового, похожего на тряпичную куклу, подстригли эти прекрасные волосы, а он сделает их инвалидами без конечностей, языка, ушей, глаз и любых других органов мироощущения. Они заслужили это своей жестокостью. -Что вы делали в тот день? -На этот раз Саша рад, что его не заставили думать об этом дольше, иначе у него бы голова закипела вместе с рукой, желавшей свернуть им всем шеи. -Мы встретились примерно в семь вечера. -"Я бинтовал ему руки с ожогами от сигарет, а он радовался, что его сегодня не насиловали". -Мы сидели у меня дома, готовили плов, играли в компьютер. -"Играл Рафаил, а я радовался, что он хотя бы на минуту забыл об этом кошмаре". - Ближе к десяти вечера он ушёл к себе, сказал, что пойдёт пешком, там по прямой сорок минут, больше мы не виделись. -"Не говорите мне, что вы его больше не видели". -Александр, просто знайте, что вы не подозреваемый, процедура допроса идёт для всех знакомых Рафаила Фёдоровича. Вам не обязательно сглаживать углы в ваших историях, чтобы никто не подумал, что у вас не было конфликта или вы примерные. Следствию нужно знать, когда точно вы его видели в последний раз и где. -Саше стало практически панически страшно и тревожно. Без Рафаила его жизнь не значат ничего, кроме отличника-молодца-хорошего-сына, что пыталась слепить из него мать на протяжении всей жизни. Без своего лучшего друга Саша был абсолютно одинок, а жизнь не имела вкуса. У него не было друзей, кроме Рафаила, даже мать не знала о нём того, что знал он. Без этих белых кудрей и громкого смеха, будто бы напоказ, Саша не видел себя и своего смысла жизни. Они были едины и знали друг друга, как сиамские близнецы. -Я понимаю. Половина десятого, может, чуть больше, я проводил его до частного сектора, дальше он пошёл один. Ему оставалось минут двадцать до дома. -Саша не может осмелиться на вопрос о том, что случилось с Рафаилом, но со всех сил пытается проверить в то, что он в порядке, просто телефон разрядился, а сам уехал в другой город погулять с ночёвкой. Ради этого и созданы, наверное, тёплые майские ночи? Чтобы гулять по столице области? -Ясно. -Она нахмурилась, но, вскоре, переключилась на другое занятие. Перелистнула несколько страниц дела, посмотрела в него, а потом еще несколько страниц. Достала из папки смутно знакомую Саше тетрадь и положила перед ним лицевой стороной. Она не была подписана, но принадлежала Рафаилу. Александр из тысячи узнал бы эти небрежные росписи и каракули в неожиданных местах, одним из которых послужила обложка тетради. -Вам знаком этот предмет? -Это Рафаила, да? -Она кивнула, а Саша продолжил жадно оглядывать тетрадь. -Внешне знаком, но никогда не открывал. Ольга, будто бы повинуясь немому желанию Романова, открыла для него первую страницу. На ней была фотография личного дела неизвестного человека, а после - всей его семьи. Даты, адреса, имена и места на двух людей... Саша с аппетитом вчитывался в это, пока следователь перелистывала страницы и поочерёдно спрашивала, знакомы ли эти люди Александру. Ответ был односложен и не менялся - нет. Но всё то, о чем он знал, могла указывать на то, что он прямо сейчас смотрел в лица мучителей Рафаила. Саша старался запомнить всё и всех, вплоть до дат рождения, которые не имеют значения, когда разговор идёт о расправе. Он ещё не знал, что случилось с его другом, но перестраховался на всякий случай. Люди были не то, чтобы уродливы, просто выглядели так, как выглядели отсидевшие сорокалетние мужики. Один - полностью лысый, вышедший из тюрьмы в 2009 году, "Сергей" в паспорте, а по жизни "хуедло" из-за непонятного происхождения вмятины прямо посреди затылка, из-за чего голова его походила внешне на головку члена. Второй был чуть моложе - тоже лысый, ростом ровно сто шестьдесят сантиметров, а на лицо до того мерзкий, что, наверное, не зная его злодеяний, можно возненавидеть просто так. С собой договаривается, что отныне кличка человека - упырь. Имя его Саша не удосужился запомнить, да и не обязательно знать ФИО человека, который уже мёртв. Единственное, что должен знать Саша - их адреса и внешний вид, а с этим он уже справился. -Ладно, сейчас биометрию снимем, и можете уходить. -Неожиданно легко улыбаясь, выдыхает Ольга и убирает тетрадь обратно в папку с делом. Саша не запомнил того, как с него снимали отпечатки и то, как ему выдали личные вещи. Прощание, благодарности, условия... Ему стало до того плевать на всё это. Единственное, о чём он думал, - строчка "был найден мёртвым в машине для смешивания" в деле Рафаила. Казалось, что горечь разрывало что-то под грудной клеткой, что даже не являлось сердцем, -наверное, душу-, но Саша не смог заплакать даже тогда, когда пришёл домой и упал лицом в матрас. Он не мог дышать, но глаза были пусты, у него не было рта, но он хотел кричать от той неимоверной тоски и несправедливости мира. Саша не просто потерял своего лучшего друга, он потерял ровно половину себя без которой он был точно инвалид без рук и ног. Ушло что-то настолько большое, что осушило все эмоции и ощущения одним мигом, оставляя лишь одно - бесконечна злобу на мир. На себя, что не мог предотвратить это, на Рафаила, уперевшегося против помощи, на злых людей, которые могли настолько сильно оскорбиться обычными словами, в которых даже оскорбления или неправды не было. Саша всегда ценил в Рафаиле то, что все разом ненавидели, считая за грубость. Мирской козёл отпущения озлобленности двух людей, которые ничего не добились и не были даже мало-мальски привлекательными. Если бы Рафаил был на его месте, то точно желал бы мести. Саша даст ему то, что он хотел бы. И будет очень рад этому, хотя всегда порицал в людях мстительный нрав. Рафаил ушёл и оставил после себя только один смысл жизни - Великая месть, равная истреблению бродячих собак, больных бешенством. Саша считал их собаками, хотя даже суками называть этих пасынков жизни было самой милосердной мерой восхваления. Червяки, гиены, но никак не симпатичные собаки, которые злы только из-за обстоятельств. Они - не люди, не собаки, а сгустки мерзости в одном человеческом флаконе. У них не должно быть прав называться гражданином, иметь имена, получать помощь... Не говорите с ними, не смотрите, просто молча насмехайтесь и плюйте в лицо. Они заслужили. Саша всю ночь думал о том, что он будет делал, хотя план был с самого начала. Звонок в дверь, удар молотком, кляп, нож. Звонок в дверь, удар молотком, кляп, нож и пытка. Нет. Звонок в дверь, удар молотком, клешни в рот, кляп, нож, пытки, утюг. Он никогда не был психически здоровым, иначе не принял бы наркотики, но сейчас он всё больше убеждался в том, что поехал кукухой. Потому что в слишком тяжёлой сумке для человека, одетого, как минимум как президент, лежал увесистый молоток и пачка спичек. Саше было очень хорошо, когда он звонил в дверь квартиры по адресу Шевченко 1, потому что в перчатке так хорошо лежала кувалда, что аж петь хотелось. Адреналин заполонил рассудок, опьянил... Ему так хорошо было только с Рафаилом или со шприцом в вене в десятом классе. Можно ли считать пытки человека психотропным веществом, если торкает, будто бы чистейший мет? Методичный удар молотком по голове. И без того не шибко умный мужик исступленно глядит на Сашу, пока он наносит второй удар. Уже с него "хуедло" уже с тремя вмятинами на затылке валится назад. Видимо, жирная задница перевесила в сторону холодильника. Подпинывая деловыми туфлями тело нелюдя, Саша небрежно толкает его ноги, убирая с прохода, а после заходит и сам. Замыкает дверь на ключ и садится верхом на бёдра. Представляет в своём положении голого Рафаил и ещё одну тушу сверху, хмурит брови и наносит один удар ровно в ключичную кость - её немного сложно разглядеть под прослойками жира, но попадает туда, куда надо. Хрусть! Человек снизу подскакивает, пытается закричать, но Саша хватает с обувницы какой-то ботинон и вовремя суёт тому меж зубов. Заглушает крик одной рукой, а второй сдавливает горло. Думает в деталях о том, что сделает чуть позже, но сразу отметке вариант изнасилования чем-нибудь инородными. Вблизи мужчина был ещё более уродливым, поэтому даже предполагать то, как выглядит его зад, было слишком. Когда хуедло перестаёт сильно брыкаться, Саша ослабляет хватку на его шее и склоняется. Чуть отодвигает ботинок от глотки, позволяет нормально вздохнуть, а после вкрадчиво, медленно и наслаждаясь воркует: -Здравствуй, Серёженька, ты меня не узнаёшь, да и не надо тебе этого, ты всё равно меня ни разу не видел. -Романов чуть надавливает носком ботинка на его руку, будто бы напоминая о присутствии. -А вот друга моего ты изучил досконально, даже сказать можно, что по кусочкам... На твоей же стройке бетономешалка его размешала, да? -С лаской змеи так уморительно говорить что-то человеку, который лежит снизу и беззвучно рыдает от боли. Саша думает о том, что Рафаил, наверное, тоже рыдал, поэтому а голове появляется ещё несколько идей для ублажения своих желаний. Он убирает изо рта хуедла ботинок, но далеко не отставляет. Пол а прихожей у него красивый, даже пачкать слюнями этого нелюдя желания нет. -Псих! -И молодец, что далеко не убрал. Снова пихает в глотку, но не слишком далеко, чтобы можно было разлечить хоть что-то из его речи. -Не обзывайся, я тоже могу начать. И лучше не кричи, там мои мальчики быстренько нас увезут в место по-тише, чтоб уж точно никто не догадался, что мы так любезно разговариваем. -Он блефует и очень сильно, но, кажется, пустоголовому орангутангу очень хочется в это верить, потому что тот сильно кивает головой, даже несмотря на то, какую, наверное, боль это причиняет вместе со сломанной ключицей. -А теперь тихо и внятно расскажи о том, что приключилось на стройке. В самом деле, Саша знать не знал, на какой именно стройке произошёл инцидент. Просто нашёл для себя то, что место работы хуедла и слово "стройка", что он увидел в деле, наверное, одно и тоже место. Даже если человек не знает, будет очень весело. -Ог сав пыгнул! -Невнятно бормочет существо человеческого вида. Саша театрально приподнимает бровь и улыбается, всем своим видом показывая скепсис. -Пгишел ко мге, сгазал, фто поговоить хотет, отвёл на пусырь, удагил, я его тоге, а потов сгазал, фто мге конег и пгыгнул в магину! -Становится плохо от повторяющихся конструкций сложения предложений, Саша снова убеждается в том, насколько этот человек глуп. -Ох, горжусь им. -Суёт ботинок глубже в рыло, а сам одним пальцем оттягивает свою губу, задумываясь. -Так продумать подставу надо было, даже биометрию Вашу и свою оставил на близлежащих предметах... Жаль рушить его планы, но он, наверно, тоже желал бы такого. Улавливая мольбу в чужих глазах, Саша улыбается. Берёт отложенный молоток, заносит, возбуждённо ощущает то, как под ним дёргаются руки мужчины, пытаясь вырваться из-под веса двух тел... И со всей силы бьёт по руке. Хруст, этот прекрасный хруст, с которым ломаются кости кого-то, кто давно перестал быть человеком, с которым ломается личность и приходит сожаление о содеянном, но Саша думает, что оно неискренне. Сожалеть надо было раньше и без молотка, а не сейчас, когда судьба предрешена. Кто знает, может, сдадись он в полицию или повешавшись, не было бы мук? Мужчина воет, из глаз текут слёзы, а изо рта кровь... Наверное, прикусил себе что-нибудь, когда кричал. Из-под Саши доносится жалкое "оттаногись!", на что следует моментальная реакция. -Знаешь, он тоже, наверное, просил остановиться, только вопрос в том, остановились ли вы? -Романов будто бы наплевательски придавливает ботинок чуть сильнее прежде, чем снова ударить по уже сломанной руке. Бьёт снова и снова, жмёт пятку кроссовка и наблюдает за тем, как кость крошится. В свете дня это смотрится прелестно. -Можешь, кстати, этой ручкой набрать дружка своего, его та же участь ждёт. -Хихикнув, Саша наносит последний удар по предплечью и откладывает молоток, откинув голову назад. Выдыхает, будто бы уставший, а потом снова опускает взгляд вниз. Кровь стучит в жилах в ритм сердца, адреналин тёплый и мягкий, как Рафаил. Каким был Рафаил. Романов дует ноздри и хмурится брови. Внизу человек хочет отключиться, но будится хлестким ударом по щеке. -Он был таким прекрасным, когда был жив. Я любил его больше всего на свете. Знаешь, есть такая прекрасная вещь, как дружба... -В голове что-то съезжает в сторону. Поехало давно уже, в самом деле, но только сейчас Саша начинает бить, как в последний раз, по плечу молотком. Думал лишить сначала его двух рук, потом взять утюг и разгладить ноги до состояния рубашки, но сила удара как-то неожиданно смещается к голове. Хуедло дрыгает ногами из последних сил, потому что рук у него уже почти нет, пытается завизжать, но замолкает. Полные боли глаза стекленеют, Саша смахивает со лба взмокшие пряди и устремляет взгляд в потолок. Он залит кровью, как и всё в этом коридоре. В последний раз брезгливо оглядев размятое молотком лицо, Романов отмечает для себя, что выглядит мужчина намного симпатичнее, чем до этого. Встаёт, наплевательски отпинывается бездыханное тело за поворот коридора, а сам сворачивает туда, где, предположительно, находится ванная. -And he spoke of pastures green... -Мелодично мурлычет Саша, вытирая бумажной салфеткой лицо от воды. -I was never told why... -Останавливается взглядом на своей сумке через плечо, вынимает из салфетницы пару полотенец и проводит ими по лямкам, стирая лишнюю влагу. Ходит по дому в обуви, но трогает всё исключительно в резиновых перчатках, облегающих тонкие пальцы так, как надо. На них не видно кровь из-за цвета, и с ним Саша точно не прогадал. Чёрный, как любит Рафаил. Чёрный, как он любил. -Each journey lasts an age..... -Баухаус Рафаил тоже очень любил. Это была их группа, а нью-вейв был их жанром. Саша слишком любил ДСБМ, чтобы всем сердцем обожать другой жанр, а Рафаил слишком сильно любил психоделический рок, чтобы в такой же мере обожать что-то ещё, но в любви к нью-вейву они идеально сходились. Саша ни с кем не сможет больше слушать ни Сестру Милосердия, ни Смерть Христианина, ни Сьюзи. У него больше не будет Рафаила. Романов ещё раз пинает тело, уже испражнившееся из-за расслабления мышц, прежде, чем выйти из квартиры и не закрыть дверь. Идёт, улыбаясь прохожим, даже Солнце в этот день смотрит ему в глаза так ярко, как надо, а нори поднимаются уверенно и ритмично. По пути он помогает маленькой девочке снять с ветки мишку, которого закинули туда не самые примерные её сверстники. Улыбается, говорит, что она не виновата в непринятии общества, а потом идёт с ещё более хорошим настроением. Только надеется, что кровь достаточно хорошо впиталась в пиджак, чтобы не блестеть на Солнце. А в голове только морда упыря в шрамах и волдырях, в голове только дикое желание убивать и быть убитым. Зачем же людям в обществе инвалид, потерявший ровно половину себя? Он никогда не будет полным или нормальным, а жизнь превратится в бесконечный цикл скорби, тоски чего-то грызущего изнутри, говорящее о том, что Саша мог, но не спас. Он мог бы попросить Люцифера, как в фильме "Константин" даровать им с Рафаилом по одной резервной жизни, но бытие - не жизнь. Ничто не может быть идеальным, его может прямо сейчас сбить машина, а упыря могут обнаружить в петле, потому что Саша не успел кончить его жизнь сам. Это лишь добавляет стимула, заставляя прибавить шагу и сократить путь через двора. Он видит людей, быдловатых на вид, и каждый из них может насиловать свою жену на стороне, избивать маленького ребёнка или фотографировать подростков для порно-журналов. Держит себя в руках и успокаивает одним - во дворе ходят маленькие дети. Картина убийства их точно не сделает здоровее или счастливее. Запрыгивает в нужный подъезд на Красных Партизан 34 благодаря бабушке, любезно придержавшей дверь, за то благодарит и улыбается, пока ноги несут на пятый этаж. Только начинает стучать в неприступную дверь без глазка и звонка, так оттуда вторит голос: -Серёга, товара нету! Беленький пока не пришёл, другой беленький тоже! -Из-за двери слышится мерзкий гогот чайки. Саше к глотке подкатывает отвращение. Здесь был Рафаил, здесь была камера его мучений. Два месяца подряд он стоял у этой двери под напором двух тел, уходил совершенной несчастный и изувеченный, но всё равно приходил к нему зализывать раны и засыпать звёздочкой на хозяйский кровати. На секунду стало тепло, но Саша сразу же успокоил себя. Не место растекаться лужей от умильного воспоминания. Стучит ещё раз, голос повторяет тоже самое, но с третьей попытки открывает. Дверь распахивается настежь, сейчас Саша не глупит и не медлит. Низкий выглядит немного умнее своего товарища, хотя неграмотное "нету" режет уши, привыкшие только к пост-мета-ироничным ошибкам. Одним уверенным движением Романов бьёт в шею тупым концом молотка. Не промахивается, играя на эффекте неожиданности, поэтому упырь сразу валится на пол. Только чуть отпихивается назад носком элегантного ботинка. Он прочувствует всё унижение, всю боль и горесть Рафаила, "беленького", как его назвали. Он будет ползать в кишках со вскрытым животом, пока Саша будет заваривать на кухне кофе. Да, после такой эмоциональной разрядки необходима чашечка, но сначала практика. Руки толстяка оказываются связанными сзади ремнём. Им оставляли шрамы на спине Рафаила? Ничего. К шлейкам Саши прилегает кожа намного грубее этой дешёвки, они точно поймут, почему надо было остановиться. Закрепляет эффект "бантиком" - грязным ботинком во рту. Повторит участь дружка, только чуть хуже, если Романов не убьёт его по неосторожности. Даже если убьёт, то все равно останется довольным. Продолжит их мучения в аду, будет подсыпать соль в котёл, если не серную кислоту. Если Рафаил хотел засадить хуедло в тюрьму, то точно желал ему смерти. У Саши отчим сидел, говорил, что за изнасилование и растление малолетних там карают так, что лучше умереть. Следуя мягкими шагами по полу, чтобы не тревожить соседей, Романов оглядывает интерьер. Холодно, стены почти голые, грязно и неприятно. Дрожь пробирает от самых щиколоток до щёк, он отводит взгляд от хозяйской спальни. Ужасные вещи там творились. Вместо созерцания Саша отдаёт всего себя поиску кофе и кружки. Хочет по привычке достать вторую, чтоб налить для Рафаила; уж больно планировка квартиры похожа на дом друга, но останавливает себя. Не заканчивает приготовление, вместо этого роняет чашку на пол и выуживает из сумки молоток. Воспоминанием о былом, преследовавшем его на протяжении всего дня, всплывают "трофейные" пряди волос Рафаила, приклеенные на скотч на стену. Саша любил их. Вскоре осколки кружки впиваются в глаз мужчины на полу, Романов с упоением выковыривает его глаз стеклом и поджимает губы, лишь бы не зарыдать, как малое дитя. Это только помешало бы практически идеальной тишине квартиры, в которой только сдавленные мычания и заглушённые крики боли прорывали блаженство. -Что, блять, человек может сказать, чтобы истязать его два месяца шантажом?.. -Шипит Саша и вытаскивает кружку из черепа упыря. Упырь не отвечает, лишь кричит и смотрит оставшимся глазом в ожидании последующих действий, а Саша так и держит в руке молоток, не понимая, куда следует нанести второй удар, чтобы было больнее в разы. Он хотел бы сломать колени двумя уверенными движениями, но ноги не связаны, из-за чего попадание может быть очень проблематичным. Жалко. Даже обида к горлу подкатывает. -"Беленький"... -Горько усмехаями, Романов поднимает бровь. У него больше нет такой радости, с которой проходил путь от Шевченко до Партизан, лишь бесконечная скорбь. Как солдат, потерявший абсолютно все конечности. -Убить тебя мало, гиена помойная, да время поджимает, и без того наразвлекался с дружком твоим. -Саша заносит руку с молоком и бьёт одним точным ударом в солнечное сплетение. Он будет задыхаться в собственной крови, пока на кухне будет пить чай его мучитель. Форма издевательства. Рафаилу вскрыли вены и оставили до лучших времён, а сами ушли на перекур. Ноги сами несут Романова на кухню. Там он распахивает окно, чтобы выветрить этот ужасный запах смерти, пока из коридора доносятся смутные звуки кашля и бульканье крови. Кофе в доме не оказывается, поэтому приходится заварить себе чай. Саша не любит зелёный, считает недостаточно крепким, но всё равно пьёт. В горле сухо от отчаянного желания плакать, но неимения слёз. Сегодня они с Рафаилом встретятся вновь. За месть Саша сгорит в аду, но всем чёрным сердцем будет надеяться, что друг его успокоен и счастлив, бродя по Эдемским садам. Оперевшись на подоконник локтями, Саша ловит лицом прохладный ветер и улыбается. Ему осталось недолго, поэтому так хорошо. Полупокойник вскоре становится полностью покойником, переставая кашлять и затихая, а Романов перестаёт ощущать что-то, помимо тоски, вовсе. Тоска заключалась не в том, что он складывал в сумку клешни, молоток, ножницы, нож и пинцет, но пригодился только молоток, а в том, что он больше не запомнит Рафаила в этой жизни. Но, если не в этой, то, наверное, в другой? Выплескивая чай в раковину, -гадость, конечно, несусветная-, Романов в последний раз поправляет свой пиджак и складывает в сумку молоток. Если жизнь - игра, то определённо на выживание, как какая-нибудь монополия. У Саши фигурка ласточки, у Рафаила - канарейки. Занимательный факт приходит на ум - если ласточка перепутает своё яйцо и яйцо канарейки, то не почувствует разницы, поэтому они оба и были так близки. Из одного гнезда, ближе, чем кто-либо, но отделённые судьбой. Ласточки всегда летают выше канареек, но канарейки красивее поют. Хуедло и упырь - паразиты. Канарейки же являются чумными докторами из мира животных наравне с дятлами; они вычищают из коры вредных насекомых. Рафаил исполнял свой долг, но не заметил, как паразиты поглотили его тело, заливисто и напоказ радуясь победе. Ласточки - помощники совершения мести в древних сказках, поэтому, если развивать данную романтичную метафору, Саша мстил. Он не был приспособен к вычищению паразитов из коры общества с ювелирной точностью, но этим маленьким организмам от этого было ещё более мучительно. И Саша наслаждался. В последний раз глянув в окно и отметив для себя, как красиво смотреть с пятого этажа, Романов обернулся. Краем глаза заметил, как стрелка часов приближается к семи, улыбнулся мысли о том, что путь его лежит дворами, поэтому он не будет зацеплен всеобъемлющей пробкой из людей и машин.... И, поправив чуть взмокшую от крови и воды, которой она смывалась, чёлку, шагнул прочь из квартиры. На улице было тихо, а в ушах гулко и шумно. Он больше не видел смысла жизни, но был готов созерцать до самого её конца, чтобы скоро увидеть хотя бы на мгновение Его лицо. Если бы у смерти было лицо, то у него были бы мягкие черты и голубые глаза. Если бы смерть существовала, она была бы с лицом Рафаила. Они были бы одной личностью, потому что, насколько Саша заметил, его друга смерть преследовала с самого начала жизни. Толстая история болезни, мрак песен и исследования по астрофизике, которые всегда кончались выводом о том, что всё сущее умрёт, а после и походы в территорию между гаражами и кладбищем. Но теперь Саша делал кардинально противоположные выводы; это не смерть ходила по пятам за Рафаилом, это Рафаил тянулся к ней всей душой. От провокационных фраз до разрубленных частей тела в бетономешалке Рафаил принадлежал смерти всецело и наоборот. Может, он сам не подозревал этого, но тяга и некое единство было очевидно после того, как он своей смертью утянул еще двух людей в могилу и собирается утащить ещё одного. За каждым углом теперь стоял Рафаил, -смерть-, улыбаясь, но не давал себя рассмотреть. Саша смутно ощущал белизну волос и кожи, но не мог рассмотреть темные складки чёрных рубашки и штанов; они сливались с мраком, в котором тонуло знакомое тело. Смерть шла за ним по пятам, а Саша шёл ей навстречу, подходя всё ближе и, наконец, начиная подмечать для себя черты лица, но и они ускользали. Терялись в свете, не оставляя никакого намёка на то, что когда-то были, но будоражили сознание адреналином. Рафаил был в тёмных подворотнях, куда не проскакивал свет, он являлся водителем машины, стоящей в пробке, являлся ветвями сирени на кустах, но чувствовался трупным запахом. Наверное, Саша мог бы подумать, что он сходит с ума, если бы до этого не убил двух человек. Присаживаясь под раскидистые ветви сирени, Романов на секунду замечает между цветков белые кудри, но ими кажутся всего-лишь облака. Ощущение присутствия и оберегания накрывает с головой, будто бы тёплый плед. Невыносимо тепло и хорошо, хотя он сейчас доживает последний час своей жизни. Наверное, хорошо будет провести его так; лёжа под их с Рафаилом сиренью, впитывая в себя знакомый запах и ощущая то, что будто бы кто-то сидит рядом и качает ногой в такт какой-то неизвестной песне. Саша было бы хорошо просто знать, что он рядом, а не умер. "Жизнь, в самом деле, дружит с нами. Живи, душой не холодей И делай так, чтобы люди знали, Что жизнь ты прожил для людей. Когда тебя совсем не будет, И время память запрядёт, Пусть о тебе промолвят люди: "Он вышел, он сейчас придёт". Саша волей случая повторяет последнюю фразу прежде, чем уткнуться глазами в рукав пиджака. Он чует запах крови и мяса. Такой запах летал в его квартире, когда они с Рафаилом оптом отхватили несколько килограммов говядины с кровью, а потом мучились, пытаясь расчленить её подобающе для стейка, а не для собачьих помоев. Холодная слеза сразу впитывается в грубую ткань. Странно, что когда-то он думал, что разучился плакать навсегда. Странно, что он когда-то он думал, что их дружба правда будет вечной. На холодном Севере только Рафаил обогревал его так, что и другие люди могли греться. Лучше не жить вовсе, чем быть бездушным и холодным камнем, который волочит своё существование только долгом оправдать ожидания родителей и золотою медаль. Ветер ворошит волосы на затылке, Саша поднимает голову, полный надежды, но видит только небо и цветы с листьями. Что-то внутри перекрывает кислород и доступ к любым запахам на свете, но в кромешном затишье он всё равно ловит верхние ноты до боли знакомого аромата. Хочет встать, принюхаться, словно собака-кинолог, но вспоминает о том, что Рафаила сейчас по кускам собирают в бетонной чаше. Кашляет от кислородного голодания, хмурится и лезет рукой в сумку. Натыкается ладонью на лезвие ножа, специально хватается крепче и не смеет отдергивать руку. Когда Саша находился в государственной наркологической клинике, имея жесточайшую ломку и боль по всему телу от этого, он поклялся себе, что убьёт себя без боли. Думал, что тогда, когда выйдет, сразу же заберётся на крышу девятиэтажки и спрыгнет под покровом ночи, чтоб не придавить никакую бабульку, чтобы не было больно и умер сразу, но тогда, когда Саша вышел он резко вспомнил о том, что есть человек, который ждёт его хоть немного. Каждый раз выходя на улицу, чтобы забраться по пожарной лестнице прямо на небеса, он сворачивал в совершенно другой двор и бежал к другу. Молча стоял на пороге и глядел на сонного Рафаила, у которого отец снова был в командировке, а мама у любовника, а потом всё-таки входил. Оправдывал это тем, что зашёл из-за соображений безопасности, потому что Верфской жил на втором этаже, но в самом деле просто хотел почувствовать себя человеком, а не мешком с костями и ломкой, которого по выходным пинают санитары. Сейчас Саше было плевать на боль. Главным был тот факт, что он не выживет, если вонзит нож достаточно глубоко в свою шею. Чуть не роняя инструмент из-за скользкой рукоятки и крови на ней, Саша аккуратно откладывает его на землю. Стаскивает с себя пиджак, как всегда делал Рафаил, чтобы не запачкаться на траве, присаживается на корни и притягивает к себе колени. Хватает левой, ещё целой, рукой рукоять ножа и глядит на него с несколько секунд. Думает о символизме этого момента; он умирает на месте, где жил ярче всего. Вспоминает Рафаила. Плюхаясь на землю практически по-царски, Рафаил раздвигает свои колени и ставит на них локти. -О, давай, кстати, парные татушки набьём? -Резко оживляется он. Это, кажется, одиннадцатый класс. Да, точно, одиннадцатый... Кажется, что это было так давно, хотя Рафаил ничуть не поменялся с из последней встречи. В воспоминании у него короткие волосы, но чуть отросшие, в последний раз он был м точно такой же прической. Только на щеке шрам появился, а в глазах древнерусская тоска. -Парных членов в тетрадях по физике тебе уже не хватает? -Саша приподнимает бровь и глядит скептически. -Свастоны в тетради по истории забыл. -Напоминает Рафаил и хмыкает со смеху. Саша никогда не помнит его озабоченным чем-либо. Даже во время экзаменов не заботился ни о чём, аргументируя тем, что он сможет пойти в порно-индустрию из-за своей красоты, если не получится что-нибудь. -Можем на древе познания что-нибудь чиркнуть, но у меня ножа нет. -Прикинь, нарисовать там что-нибудь, а потом увидеть, как это разрастается по всему стволу, а дерево растёт во всех направлениях. -Приходишь к увесистой... Клёну? Сосне? Что, блять, это? -Оглядывает дерево Саша -Сирень. -Подходишь к увесистой сирени, она цветёт, благоухает... Ты восхищаешься, делаешь фото и задерживается, а потом отодвигаешь ветви а там "пизда".-Рафаил хмыкает и оборачивает к стволу тоже. -Хочу написать что-нибудь ножом. Чтоб через тридцать лет прийти, увидеть и вспомнить, как ты тут в лужу пизданулся. -Теперь уже Саша смеётся. Правды ради, такое было, потому что одно время он ходил в нас только скользких туфлях, что на каждой слизи падал, поэтому замечание Рафаила было резонное. -Ага, щас, блять... Почему он был так небрежен ко всему времени с Рафаилом? Хотя, ладно. Сейчас больше ничего не имеет значения, когда рука так старательно вырезает на гладком стволе всего лишь несколько букв. Ничего не будет иметь значения, пока он знает о том, что Рафаил когда-то был, ничто не заставит Сашу пожалеть о том, что прямо сейчас он собирается умереть, никто не будет достоин знать о том, что происходило между ними четырьмя последнее время вплоть с четвёртого марта. Он умрёт с тайной о том, что было с Рафаилом и почему он упал в машину для смешивания бетона. И умрёт рядом с вырезанными их инициалами и плюсом посередине, когда всё биологические остатки будут впитываться в почву и образовывать перегной для удобрения сирени. Дерево будет расти, а вот они уже никогда не вырастут из своих двадцати двух лет. У Саши было завещание ещё с десятого класса. Первым пунктом было желание быть похороненным рядом с Рафаилом, но сейчас, видя из-за ветвей знакомое лицо, он понимает, что места захоронения не были обязательными, как и завещания, потому что только весёлой улыбки могло хватить ему для спокойствия после смерти. Перерезанная глотка не будет болеть, когда он будет лежать под сиренью с Рафаилом, говоря ни о чем и обо всём. Ничего не будет иметь значения, кроме самого значимого. Ничто не будет иметь значения, помимо бесконечного "ничего" и "нихуя".