.
29 марта 2025 г., 18:09
Арманд всегда был тихим, и в этом показана вся его вампирская сущность. Ни дыхания — потому что ему в принципе не нужно дышать, — ни звука шагов. Иногда сквозь дрёму Дэниэл может уловить шум посуды на кухне или включенный телевизор, но, опять же, ничего, что издавал бы сам Арманд.
И когда древний вампир приходит с охоты, то всегда слышна открывающаяся и закрывающаяся входная дверь, и Дэниэл не может радоваться тому факту, что тот наконец-то научился ею пользоваться. Видимо, привычка заходить через окно осталась где-то в 70-ых. По крайней мере, теперь соседи не будут звонить в полицию и оповещать о каком-то криповом парне, проникающим по пожарной лестнице в одну из квартир дома.
Обычно после этого Арманд медленно раздевается, так же тихо, как и всегда, и молча проходит в гостиную, присоединяясь к Дэниэлу на диване. Они могут перекинуться парой слов, спросить, как прошёл день или охота Арманда, а после погрузиться в глупое телешоу, на котором Дэниэл остановился, потому что больше ничего не привлекло его внимание. Для него это просто шум на заднем фоне, для Арманда — самая увлекательная вещь, и он не перестаёт спрашивать, в чём смысл всего происходящего на экране. У Дэниэла нет ответа: эти шоу не имеют никакого смысла уже двадцать лет, что выходят в эфир.
Охота чаще всего поднимает настроение, потому что нет ничего лучше ощущения наполненности и отсутствия голода. Для Дэниэла это словно устраивать маленький пир несколько раз в день, никакие дорогие рестораны не заменят глотка крови у случайной жертвы в переулке Нью-Йорка. Арманд не так часто нуждается в утолении жажды, но его цвет кожи приобретает более золотистый оттенок, радужка глаз становится на какое-то время ярче, а тело на ощупь не похоже на труп — он может делиться своим теплом с Дэниэлом в обнимку следующие несколько часов.
И Дэниэл замечает, когда атмосфера в квартире меняется после прихода Арманда с охоты. Когда вампир громко снимает свои ботинки и ставит их под обувницу, когда ключи звенят, брошенные на керамическую подложку в прихожей, и когда Арманд большими быстрыми шагами пересекает гостиную, даже не взглянув на Дэниэла на диване и не заинтересовавшись кулинарным шоу.
Нет, в этот раз всё по-другому. Эта странная натянутая струна в груди, ставшей частью Дэниэла спустя несколько месяцев после обращения, передающая странные сигналы от его Создателя, сегодня вечером готова вот-вот порваться.
Дэниэл молча прослеживает за фигурой Арманда, ступающей к их спальне, и на лице вампира ни единой эмоции. Вся его фигура выглядит напряжённой, он держит голову прямо и поджимает губы, и хоть выражение лица Арманда никогда не было таким же выразительным, как у Дэниэла, имевшего ещё привычки своей смертной жизни, это единственный тревожный звоночек, который необходим, чтобы понять всю серьёзность ситуации.
Арманд успевает только прикоснуться к ручке двери и повернуть её, но не скрыться в комнате, как Дэниэл приподнимается и, не отрывая взгляда от телевизора, пытается звучать незаинтересованным, просто произнося имя своего любовника:
— Арманд? — окликает он его и старается не передать через свой тон возникшую тревогу.
Что такого случилось на охоте? Ничего, с чем бы Арманд не мог справиться: он не выглядит усталым или раненным, значит, дело совсем в другом. И если Арманд не захочет об этом говорить, то и не станет, каких бы усилий Дэниэл не прилагал даже со своими навыками лезть в чужую душу и ковыряться там, пока не найдёт удовлетворительный для себя ответ.
Двухсекундная тишина, после которой следует ответное:
— Дэниэл, — и сам Дэниэл прекрасно может различить эти сильные нотки в голосе. Это что-то из разряда: «не трогай меня», «не задавай вопросов», «просто оставь меня в покое». Некое предупреждение, на которое чувство самосохранения должно о себе заявить и подать сигнал в мозг Дэниэла отступить и дать Арманду сделать то, что тому так необходимо. Сбежать, например. Закрыться на пару часов в спальне и дать возможность выйти «в свет», когда успокоится.
Да, с Дэниэлом это не работает уже очень много лет. Он был бы не больше, чем обыкновенным трусом, если бы давал заднюю каждый раз, когда с ним разговаривают таким предупреждающим тоном. В конце концов, это Арманд. Он умеет закапывать свои проблемы, но не решать их или говорить о них. И Дэниэлу точно не заплатят за сеанс психотерапии, но и видеть страдания своего Создателя не в его виш-листе на Рождество.
— Разве ты не хотел посмотреть продолжение «Адской Кухни»? — спрашивает Дэниэл, поглаживая обивку дивана на спинке, на которую закинута его рука. — Тут как раз идёт новый эпизод. Позволь заметить, Рамзи всё ещё сходит с ума из-за оплошности каких-то оболтусов.
Довольно безопасная попытка привлечь внимание Арманда и заставить его присоединиться к просмотру. Главное сохранять спокойность в голосе и не давать сразу понять, что Дэниэл раскусил его ещё в гостиной.
Он слышит тихий вздох — абсолютно не нужный.
— Нет, — отвечает Арманд. — Я бы хотел почитать книгу и лечь спать, так что позволь…
— Да, что ж, — прерывает его Дэниэл, реагируя на усталость, которая теперь ничем не скрыта. — Не раньше, чем ты подойдёшь сюда и скажешь мне, в чём дело.
Гордон Рамзи на экране берёт в руку какую-то поварёшку и начинает тыкать ею в молодого парня, который находится на грани слёз, пока шеф-повар краснеет от своего возмущения, крича и оскорбляя его. Какое увлекательное, всё-таки, это шоу. Он может понять высокие рейтинги; где ещё можно увидеть матерящегося Рамзи в шаге от причинения кому-то насилия?
Шаги слева привлекают его внимание, Дэниэл краем глаза видит фигуру, остановившуюся рядом, и диван секундой позже проседает рядом. На его коленях появляется тяжесть чужой головы, приходится немного сместиться, чтобы принять удобную позу, и рука отпускает пульт, прежде чем по привычке зарыться в тёмные кудри.
Арманд лежит на его бёдрах добрую минуту, в полной тишине между ними, и Дэниэл не может видеть его выражения лица. Он просто даёт Создателю время собрать все свои мысли воедино и поделиться ими. Иногда это занимает целые часы или дни: Арманд варится в собственном соку непозволительное время, прежде чем подходит и говорит, что ему есть о чём рассказать.
Этот метод Дэниэл не одобряет, но понимает, что мозг вампира работает совсем по-другому. Больше внимания деталям, больше обдумывания «а что если» и «вдруг», и когда Арманд становится либо слишком напуганным ими, что ему требуется развеять свои сомнения, либо он находит какую-то уверенность, что ничего ужасного не произойдёт, то он наконец-то идёт к Дэниэлу и говорит. Это был сложный путь, компромисс, к которому пришлось идти через ссоры и напряжённость, потому что Арманд не привык говорить. Он не привык, что его не просто слушают, но и слышат, а Дэниэл не согласен на меньшее.
Он разрушил уже свои прошлые отношения. Ему не нужны ещё одни в списке «проёбанных по своей же глупости».
Арманд лежит застывшей статуей, пощипывает ткань старых изношенных спортивных штанов Дэниэла, избавляясь от маленьких катышек, и наверняка смотрит за происходящим на экране, но не уделяя этому особое внимание. Они просто находятся на орбите друг друга, занятые своими делами: Арманд оттягивает момент, а Дэниэл гладит его по волосам и ждёт.
— Ставил ли ты когда-то под сомнение факт своей нужды убивать, чтобы жить? — тихо спрашивает вампир, отрывая от штанов очередной скатавшийся шарик и бросая его на ковёр. Он звучит незаинтересованно, вопрос из разряда «что ты сегодня наденешь?», хотя Дэниэл понимает, что это важно. В конце концов, именно это испортило настроение Арманду на охоте.
Дэниэл переводит взгляд на макушку на своих коленях, тёмные пушистые кудри, в которые он зарывается пальцами и мягко проходится ногтями по скальпу. Простое подтверждение, что он услышал Арманда и размышляет над ответом. Вампир вздыхает снова — и снова без необходимости, но это разрешение продолжать ласку.
Действительно ли пятисотлетний вампир должен задаваться такими вопросами? Это что-то вроде экзистенциального кризиса? Могут ли вообще быть у вампиров кризисы? Дэниэл даже не представляет, как справляться с ними, если у Арманда вдруг он начался. Психологи вообще работают с таким?
— Я ещё птенец по вашим меркам, — отвечает Дэниэл, растягивая гласные, неуверенно. — Год — ничто по сравнению с тобой. Конечно, я задавался этим вопросам из моральных убеждений. Почему вдруг ты об этом задумался? — интересуется он, не желая обесценить чужие чувства или как-то задеть.
Журналистский интерес. Вот, за что всё ещё цепляется вампир-Дэниэл из своей человеческой жизни.
Арманд издаёт тихий смешок, но для него нет причин. Кажется, он просто удивлён:
— Тебе всё ещё свойственно думать как человек.
Факт, который не обижает Дэниэла, и он не видит смысла отрицать. Семьдесят лет — долгий срок, и от старых привычек сложно избавиться.
— Детка, я никогда не был моралистом, — он смеётся от мысли об этом. — Я журналист, моя работа состоит в другом. Ты прекрасно знаешь, что я шёл по головам, если это того требовало. Убивать людей, чтобы жить? — пожимает плечами, делая долгую паузу. — Не лучшее решение, к которому я мог прийти, но вот он я.
Он не похож на Луи, который всё ещё считается какой-то версией вегетарианца среди вампиров, испытывающий отвращение к человеческой крови и способу пропитания. Животные, как понял Дэниэл в первые месяцы после обращения, неплохая альтернатива, но она не убирает голод — только притупляет и отводит на второй план. Синтетика на вкус ещё ужаснее, чем кролик или олень. Дэниэл понимает Луи и принимает его выбор, но для себя такой участи бы не выбрал.
Это много говорит о нём, как о человеке. Это много говорит о его моральных убеждениях, которые со временем играют всё меньше и меньше роли.
— Да, — тихо соглашается Арманд и кивает. Дэниэл обводит подушечкой пальца ушную раковину вампира и массирует мочку уха. — И ты вынужден это делать из-за меня, — звучит следом, с такой тяжестью и грустью, которую сам Дэниэл давно не испытывает по этому поводу.
Он согласно мычит. Накручивает кудри Арманда и отпускает прядь волос, чтобы повторить движение снова. Психологи работают с ПТСР у вампиров? Низкой самооценкой, чувством вины? Чёрт возьми, об этом стоит и правда узнать позже. У Дэниэла недостаточно навыков, чтобы из журналиста превратиться в психолога для своего Создателя за пару ночей; дайте ему хотя бы пару десяток лет на изучение этой чёрной дыры в голове Арманда.
— Мы уже говорили об этом, — он пытается намекнуть, что тема для разговора была изначально совсем другой.
Ему ничего не стоит поднять тему своего обращения ещё раз, попытаться убедить Арманда, что подаренное ему проклятье — на самом деле является Даром. Древнему вампиру есть о чём сожалеть, но убийство Дэниэла — не одна из этих вещей. За манипуляцию воспоминаниями, пытку на протяжении шести дней, побегом из пентхауса с блюющим кровью новообращённым птенцом, последующим сталкерством и газлайтингом — у Арманда такой список грешков, что завидовать нечему, и всё же. Дэниэл на пути к прощению. У них есть большие подвижки в этом вопросе.
— Мой Создатель научил меня, как выбирать жертв, — Арманд сжимает в кулаке поношенную ткань чужих штанов, и Дэниэл чувствует, как она натягивается на его коленке. Другая его мысль — боже, блять, только не Мариус опять. Он сохраняет молчание, но с ярко выраженным недовольством на лице. — Мы не убиваем невинных, здоровых и детей. Среди людей достаточно тех, кто жаждет смерти и ждёт её, но не имеет достаточно храбрости. Услышать их мольбу — одна из самых простых вещей, на которую ты способен.
— Я этого не делаю, — напоминает Дэниэл. Он убирает нежным прикосновением волосы со щеки Арманда, чтобы прикоснуться к ней, и видит, как вампир прикрывает глаза от удовольствия.
Арманд жаден до простых нежных ласк, не наполненных похотью и страстью, как это часто бывает во время секса. Он выберет объятия, прикосновение кожи к коже под одеялом перед рассветом, поцелуи без языка и держание за руки, чем всё, что может последовать за этим. У Дэниэла ещё не было возможности исследовать это или расспросить подробнее; пока что ему спокойнее делать заметки у себя в голове и наблюдать.
— Да, ты этого не делаешь, — соглашается Арманд. — Ты отказался, когда я предложил научить тебя, но всё в порядке, пока ты можешь охотиться самостоятельно.
Метод Арманда — рабочий, с этим Дэниэл никогда не спорил и не будет. Запудривание мозгов, подталкивание к желанию смерти, чистое самоубийство под кайфом паучьих лапок в твоей голове и всё то, что вызывает дрожь до сих пор. Он знает, о чём говорит: в конце концов, испытал это на себе в свои двадцать. Арманд не лгал, когда обещал мёд на языке, ощущение тёплой ванны и медленное погружение под воду, из которой не хочется выныривать.
На краткий миг Дэниэл поверил мягкому голосу, допустил мысль, что, возможно, желание закончить свою жалкую жизнь вот так, в чужих объятиях и обещаниях о спокойствии, может быть его собственным, а не навеянным вампирскими штучками. Арманд никогда не создаёт эти вещи — он лишь вытягивает их из глубины сознания и превращает во что-то реальное, осязаемое. Дэниэл в то время думал о смерти, размышлял, стоит ли его жизнь вообще чего-то, имеет ли она смысл продолжать хвататься своими сломанными ногтями о кирпичную стену, не оставляя после себя ничего, кроме кровавых следов.
Арманд ищет смертников и заставляет поверить в лёгкую, желаемую смерть. Люди вступают в эту ловушку, как муха летит в паучью сеть. Дэниэл просто разыскивает ублюдков на улицах Нью-Йорка и безжалостно убивает без лишних церемоний. Его метод тоже рабочий.
— Так в этом дело? — интересуется Дэниэл. Арманд мычит. — Ты убил сегодня кого-то невинного? — конкретизирует он, строя догадки. — Ребёнка? Кого-то, кто не захотел «лёгкой смерти»?
Арманд превращается в каменную статую на секунду, прежде чем перевернуться на спину и взглянуть снизу-вверх. Его глаза янтарные, с расширенными зрачками, пребывающими в покое, но с каждым мгновением он теплеет, становится тёплой медью, к которой Дэниэл привык. Он не видит намёка на слёзы, но грусть на лице вампира очевидна, как и задумчивость.
Дэниэл продолжает поглаживать его по щеке в поисках ответов.
— Он юрист, — коротко говорит Арманд. Это ни о чём не говорит. Юристов нынче — пруд пруди. — Выиграл своё последнее дело, оправдал насильника двух девушек, которым совсем недавно исполнилось девятнадцать и двадцать один, — Дэниэл хмурится. — Он пожертвовал половину выигранных с этого дела денег в приют для бездомных животных и детский дом. Остальное перевёл на счёт для будущего обучения своего сына в Англии.
Слова чёткие и безэмоциональные, ни единый мускул не дрогнул на лице вампира, как будто он зачитывает колонку новостей в газете. Натянутая нить внутри Дэниэла не ослабевает, ему передаётся отголосок истинного замешательства своего Создателя. Он мечется между двух огней и хочет знать мнение Дэниэла.
Сам Дэниэл не знает, может ли его дать.
— Был ли он невинным? — решается задать свой вопрос Арманд, тот, который действительно волнует его с момента охоты. — В чём она проявляется? — следует после. — Он позволил насильнику выйти на свободу, но обеспечил будущее своему ребёнку и сделал благотворительность. Я слышал, что это поступки хорошего человека. Благотворительности, я имею в виду, — объясняет вампир, поджимая губы в неуверенности. Он слышал. Должен ли он ставить это под сомнение?
— Детка, — вздыхает Дэниэл, прерывая поток мыслей. Они жужжат роем и в его голове тоже, не позволяя сформулировать мысль. — Мир не бывает чёрно-белым, разве не тебе об этом не знать?
Арманд медленно моргает, поддерживает зрительный контакт, пока пытается понять, было ли это попыткой тыкнуть его иголкой, или Дэниэл имеет в виду более обширную картину. На самом деле, в жизни Арманда всегда было это разделение, он просто предпочитал игнорировать одну сторону этого мира в угоду другой.
— Тогда как я… — начинает вампир, на его лице отображается вся внутренняя борьба. Он сглатывает. — Дэниэл, тогда как я должен?..
Вопрос не озвучивается полностью, но в этом нет необходимости. Дэниэл разглаживает морщинку на чужом лице подушечкой пальца и пожимает плечами. Разговоры о дерьме человеческой натуры — не то, о чём он сегодня хотел говорить с учётом выхода новой серии «Адской Кухни». Но Арманд расстроен, проходит через какой-то личностный кризис и, кажется, впервые за долгое время сталкивается с мыслью, что сказанное когда-то Мариусом не является истинной.
Его убеждения, выстроенные рукой своего Создателя ещё пятьсот лет назад, подвергаются сомнениям. Удивительно, как это не происходило раньше: по крайней мере, это не касалось такой огромной части жизни, как охота. Единственное, что держит их всё ещё живыми и функционирующими.
Дэниэл глубоко вздыхает, поднимает глаза в потолок, закидывая голову на мгновение, и располагает свою ладонь на бедре Арманда, сжимая мягкую плоть сквозь ткань выглаженных брюк. С каких пор ему приходится объяснять дихотомию человека существу, который прожил в семь раз дольше него и явно знает намного больше? Или, возможно, нет. Арманд предпочитал вести обособленный образ жизни в компании вампиров, нежели людей.
— Никак, — отвечает Дэниэл и знает, что этот ответ не устроит его партнёра. Арманд и правда не выглядит впечатлённым, с губ срывается смешок, на его лице заметно недовольство и желание огрызнуться. — Это просто… никак, Арманд. Ты выходишь в свет, копаешься к головах людей и решаешь, считаешь ли ты их достаточно невинными, хорошими людьми, или они не стоят ничего. Я имею в виду, тут нет правильного ответа.
Арманд отводит взгляд в сторону, его нервозность проявляется в том, как он отчаянно пытается ковырять заусенцу на своей левой руке; хочется перехватить и остановить, чтобы вампир не причинял себе боль, даже неосознанную. Тишина между ними заполняется только шумом телевизора, который уже никого не интересует, и Дэниэл посматривает на него искоса, но всё внимание направлено на своего Создателя.
Отчасти это кажется до сих пор нереальным: вот он здесь, на его коленях, лежит и обсуждает какие-то философские вопросы, на которые ни у кого нет ответа. Дэниэл вряд ли способен заполнить дыры в голове вампира даже со своим прожитым опытом в качестве человека. В его работе никогда не было разделения на грани «хорошего» и «плохого». Люди бывают ублюдками, но отличаться бескорыстными делами тут и там, а могут всю жизнь носить нимб над головой и лишиться его в мгновение ока.
— Ты считаешь меня плохим человеком, Дэниэл? — тихо интересуется Арманд, обращая свои глаза на птенца. Вопрос вызывает только улыбку и искренний смех, но вампир не выглядит оскорблённым или задетым такой реакцией, просто ждёт, пока тот успокоится.
Дэниэл мотает головой, не может поверить в услышанное. Спроси у него — какого цвета небо, и он бы задумался на добрую минуту, прежде чем ответить. Это? Абсурдно.
— Да, Арманд, — отвечает он, отсмеявшись.
Тот хмыкает, приподнимая уголок губ. Всё ещё неподвижный.
— Ты убивал, лгал, манипулировал, газлайтил, подвергал меня этим психосексуальным пыткам на протяжении десятилетий, с самой нашей первой встречи. Руководил ковеном чёртовых вампиров и бросил меня умирать на полу пентхауса после обращения, — перечислить все эти пункты не сложно, добавить к ним ещё несколько — тем более, но это первое, что всплывает в памяти. — Спроси у Луи за свои заслуги, спроси у мёртвой Клаудии, что ты с ней сделал. Чёрт возьми, я могу тебе прислать по электронной почте целый список, что с тобой не так.
Арманд приподнимается с колен Дэниэла и принимает сидячее положение. Его плечи и спина сгорблены, по лицу теперь невозможно прочитать, о чём он думает. По их странной вампирской связи, к удивлению, нет ни намёка на злость или обиду. Сказанное никак его не задело. Он просто остаётся задумчивым.
Дэниэл наклоняется к нему ближе, ласково убирает пряди волос и оставляет на шее Арманда нежный поцелуй. Он утыкается носом ему за ухо и вдыхает запах смерти, к которому так привык: мокрая земля и что-то сладковатое. Арманд почти сразу же реагирует на прикосновения, наклоняет голову вправо и даёт больший доступ к коже, на которой через секунду появляется ощущение острых клыков. Они не прокалывают её, просто царапают и причиняют лёгкую боль. Дэниэл дразнится.
— Но ты любишь меня, — не спрашивает, а констатирует факт Арманд, вздыхая от присутствия чужих губ рядом со своей ярёмной веной. Дэниэл издаёт приглушённый смешок ему в шею и кивает.
— Я циник большую часть своей жизни. Теперь, став вампиром, меня ещё меньше интересуют нормы общественной морали и нравственность людей. Я не подхожу им, уже нет, особенно когда убиваю ради еды, — Арманд оборачивается на него и моргает, как сова. — Детка, моё решение любить тебя никогда не будет попадать под грани «хорошего» или «плохого». Это просто есть.
Арманд закатывает глаза на такую откровенность, от которой сводит зубы: слишком приторно даже для Дэниэла, который умеет мастерски распоряжаться словами из-за своего таланта. На губах Арманда, всё же, расплывается заразительная улыбка, маленькие клыки впиваются в его нижнюю губу, оставляя след, и Дэниэлу ничего не стоит, чтобы податься вперёд и стереть это довольное выражение лица поцелуем.
— Ты всё ещё глуп, мой мальчик, — говорит вампир, отстраняясь. Дэниэл только пожимает плечами, делая вид, что не знает, о чём тот говорит.
— А ты слишком стар, чтобы впадать к экзистенциальный кризис. Подожди, он вообще может быть у пятисотлетнего вампира? Это то, что ждёт и меня тоже?
Арманд валит его на диван и игриво кусает в плечо и шею, наслаждается хихиканьем Дэниэла под собой, умоляющего слезть, потому что «ты тяжёлый». Его руки всё равно обвиваются вокруг чужой талии и притягивают ближе к себе, ни сантиметра между телами. Дэниэл жаден, когда дело касается его Создателя.
И он, чёрт возьми, удостоверится, что следующая охота Арманда пройдёт куда лучше.
— Но, Арманд, — более серьёзно говорит Дэниэл, на чьих коленях теперь сидит вампир и смотрит сверху-вниз со всей внимательностью. — Я не тот, кто имеет право раздавать советы…
— Это не так, — прерывает его Арманд, опираясь руками на чужую грудь, чтобы слегка сместить свой вес. Не то чтобы он действительно когда-либо казался тяжёлым; наоборот, ему было бы неплохо набрать пару килограмм, что не совсем является возможным. Чем они там питались в те времена, что Арманда обратили в таком состоянии недоедания? — Твои мысли всегда были интересными, даже в 70-х.
Дэниэл закатывает глаза и бормочет себе под нос «да, да, конечно». Он сомневается, что что-либо в его двадцать лет, вылетающее изо рта, могло быть интересным. Только если это не наркотический бред или чепуха в алкогольном опьянении. Хотя, что-то Арманд всё-таки в нём находил: упёртость, глупое бесстрашие и страсть к мёртвым вещам, если припомнить. По мнению Дэниэла, в юности он был просто жалким торчком с отсутствием какого-либо чувства самосохранения.
Конечно, лучше увязаться за вампиром, способным убить тебя за секунду, чем включить здравый смысл и бежать на другой конец страны. Это бы его не спасло, но он даже не предпринимал попытку.
— Ты знаешь, о чём я говорю, — конкретизирует Дэниэл. Арманд отводит взгляд и мычит. — Не мне менять твои… методы или какие–либо другие устои, когда ты привык следовать им всю свою жизнь.
Идеология Мариуса имеет место быть. Боже, если его существование и огромная роль в жизни Арманда имеет место быть, то уж правило «не убивать невинных» — не самое худшее. Возможно, Дэниэлу не нравится мысль, что влияние Де Романуса распространяется на саму личность Арманда и является огромной частью его взглядов, но он не собирается разрушать их. Ему нечего предложить взамен, пока нет. Страшно представить, как глубоко они укоренились и чего это будет стоить, если Дэниэл попытается расшатать эту конструкцию.
— Вампиры всё ещё подвержены изменениям, Дэниэл, — скептически произносит Арманд. — Нам приходится подстраиваться с течением времени, иногда полностью ломать себя, чтобы соответствовать людям. Если у тебя есть какие-то мысли, то я выслушаю тебя.
Дэниэл рассматривает свои руки, сжимающие талию Создателя, и тянет его на себя. Молчаливое приглашение, которому тот следует, смещается чуть ниже и полностью ложится, располагая свою голову на груди Дэниэла.
На потолке видно чёрное пятнышко, которое вызывает раздражение через секунды его рассматривания. Арманд не дышит, только обнимает своего любовника и прижимается к нему ближе.
— Дело не в том, что ты не можешь, — тихо говорит Дэниэл, вздыхая, поглаживает широкую спину вампира и утыкается носом в чёрные кудри. — Но многие из вас — травмированные ублюдки, любящие хвататься за прошлое, нежели идти вперёд или хотя бы задуматься о том, что могло быть не так. Луи, Лестат, ты, в конце концов.
Арманд недовольно сопит, явно недовольный услышанным, и Дэниэл понимает. Он видит его прошлое как список из пунктов «В чём ты проебался», и там больше сотни вещей, в которые легко загнать нож и прокрутить, заставить кровоточить и болеть.
— Он научил меня выживать, — с силой в голосе делится Арманд. Дэниэл прикрывает глаза, слыша отчаяние сквозь слова. Конечно, Мариус это сделал. — Когда я умирал, умолял его обратить меня, он показал мне картину в его студии. Две бегущие на ветру фигуры.
Дэниэл притих, он ловит каждое сказанное слово, потому что до этого Арманд никогда не рассказывал свою жизнь до обращения настолько подробно. Воспоминания, которые вызывают одновременно злость, грусть и отвращение. Приходится стиснуть зубы, чтобы не попросить прекратить. В груди становится тяжелее от ностальгии, с которой Арманд это рассказывает; сложно сказать, действительно ли Дэниэл хочет слышать всё это.
— Девушку на полотне звали Дафна, её простёртые к небу руки превращались в лавровые ветки, уже поросшие листьями, а ноги переросли в корни, устремившиеся в ярко-коричневую землю, — Арманд улыбался. Он настолько забылся в прошлом, что не заметил, как Дэниэл прекратил гладить его по спине. — А за ней — прекрасный бог Аполлон с золотыми волосами, который не успел остановить её бегство от его опасных объятий.
Дэниэл сглотнул. Арманд замолчал. По телу прошла дрожь, которую древний вампир под собой не заметил, и пришлось собрать всю волю, чтобы хрипло произнести:
— Что он сказал? — боже, он не хотел знать, что Мариус мог сказать умирающему Арманду. Амадео.
Секунда, и:
— Что это единственное солнце, которым я отныне смогу наслаждаться, — шёпот. — Это были последние слова, которые мне суждено было услышать в смертной жизни.
Возможно, Дэниэл имел особую страсть к убийствам, став вампиром. Это стало частью его жизни, иногда даже весёлым развлечением, как бы то ужасно ни звучало, но его никогда не охватывало желание растерзать кого-то настолько, что чесались руки и клыки. Он думает, что это несправедливо: отсутствие возможности добраться до Мариуса и переломать ему позвоночник, распотрошить как индейку на День благодарения, фанатом которой Дэниэл никогда особо и не был.
Жизненная необходимость заставить страдать существо, ни разу не попадавшееся ему на глаза, но только одного имени было достаточно. Ему не нужно больше: остальное сделают его клыки.
Арманд, кажется, уловил противоречивые чувства птенца через их связь, потому как удивление на его лице заметно, стоило ему поднять голову с чужой груди и взглянуть в ярко-оранжевые глаза Дэниэла. Он ничего не говорит, а Дэниэл думает, что в мире нет слов, которые могли бы сейчас повлиять на его вспыхнувший гнев.
Тема Мариуса всегда будет всплывать в их отношениях, и оба уже привыкли, что имеют разное мнение на этот счёт. Это именно то, о чём Дэниэл и говорил: дело не в том, что Арманд не может меняться. Дело в том, что он не хочет.
Он никогда не позволит себе разрушить эту шаткую конструкцию, которую возвёл Мариус. Это всё, что у Арманда осталось от него.
Но Дэниэл проклянёт себя, если не будет пытаться снова и снова, пусть это займёт десятки и сотни лет.
— Я говорю людям то, что они хотят услышать, — говорит Арманд, привлекая к себе внимание после нескольких секунд убивающей тишины. — Что хотел услышать я в последние минуты жизни, — уточняет следом. — Он сказал, чтобы я не боялся. Моё сердце в его руках, и я в безопасности.
Арманд выглядит грустным, опуская взгляд и играясь с футболкой Дэниэла под своей рукой.
— Я не понимаю, почему иногда это не срабатывает на других, — признаётся он и опускается обратно на чужую грудь.
И кажется, что Арманд действительно имеет это в виду: он не понимает. Дэниэл обнимает его одной рукой крепче. Для Амадео слова его Создателя были подобны молитве и чему-то недостижимому, оплотом любви, поддержки и заботы. Разве люди не этого хотят в свои последние минуты жизни? Иметь кого-то рядом, кто готов успокоить и удостоверить, что он в безопасности и в смерти нет ничего страшного. По крайней мере, так думает Арманд: его жизнь закончилась, и после смерти настало новое начало. Разница лишь в том, что этого «начала» у его жертв никогда не будет, какие бы высокопарные фразы вампир не произносил.
— Пассивные суицидальные мысли не всегда означают само желание умереть, Арманд, — тихо поясняет Дэниэл, знакомый с этим как никто другой. — Разве я не был тому доказательством? — интересуется следом, осматривая макушку у себя на груди. Вампир остаётся неподвижным. — Ты мог прочитать все мои мысли, полные жалости к себе и ненависти ко всему, что я делал. И, конечно, иногда умереть казалось легче. Намного легче, чем выживать от дозы к дозе и искать хоть что-то, что эти захолустные агентства примут за интересную историю.
— Ты был в отчаянии, — тихо добавляет Арманд, и Дэниэл пожимает плечами. Он был, нет смысла оправдываться. — Так чего твоя жизнь тогда стоила? Наркотиков, секса, проституции, испорченных отношений с родителями, постоянной несправедливости? — вампир продолжает ковыряться в прошлом того мальчишки, которого когда-то знал, и это вызывает реакцию в виде стиснутых зубов.
Дэниэлу не надо слышать все свои проёбы молодости. Боже, он помнит, как выживал в те года, чем занимался и чего (не) достиг. Его список не блистает заслуженными наградами, но это была его жизнь. Она принадлежит ему со всеми взлётами и падениями, даже с разрушенными браками, двумя дочерьми, которые не хотят с ним общаться, бессонными ночами и несколькими баксами в кармане, выглядящими больше посмешищем, чем настоящей зарплатой.
— Легко об этом судить с твоими столетиями за спиной, да? — усмехается Дэниэл. Он ощущает укол чужой вины и вздыхает. Арманд не хотел его задеть, просто распоряжался имеющими фактами. — Я пытаюсь донести до тебя, что иногда твоя вера будет подвергаться сомнениям, особенно, когда это касается такой вещи, как человеческая жизнь. Я не поверю, что ты сталкиваешься с этим впервые.
Арманд расслабляется, лёжа на Дэниэле и обнимая в ответ. Наверняка в его голове сейчас происходит маленький штурм, которому они оба просто позволяют происходить. Требуется время, и у них его достаточно. Впервые в жизни Дэниэл может с уверенностью сказать, что он готов ждать и ему некуда спешить.
— Я провёл с тобой больше десяти лет, любимый, — прерывает тишину голос вампира. — Ты вызывал у меня больше вопросов, чем любой другой человек. Я знаю, что такое сомнения. Возможно, я не уделял им достаточно внимания.
Арманд всегда был любопытен, и дело касается не только навороченных технологий, которые приводили его в восторг в 70-х и сейчас. Он был жаден до познания людей, искал постоянно что-то, что отобрали у него, весь опыт, который он мог получить, будь человеком. Дэниэл был его проводником тогда и остаётся до сих пор — постоянные вопросы и эксперименты, сотни «что если» и «но», коих в смертной жизни неисчисляемое количество.
Дэниэл был любим, будучи в объятиях Арманда целое десятилетие, но одновременно с этим и понимал, кем являлся: инструментом, маленькой игрушкой в руках вампира, которому было просто любопытно. Что будет, если Дэниэлу придётся голодать несколько дней? Как протекает его грипп с температурой под тридцать девять? Как быстро заживёт ожог от сигареты, синяк, царапина или перелом руки? Как долго Дэниэл сможет бороться со своим переполненным мочевым пузырём? Как на него повлияют бессонные ночи?
Отчасти это было похоже на то, что недельная пытка в Дивисадеро приобрела слегка иную форму: любой недуг исцелялся вампирской кровью, когда Арманда удовлетворял итог, а после с Дэниэлом обращались не иначе, чем с хрупким фарфором, задабривая и балуя. У него были недели на передых, прежде чем его личный дьявол возвращался с новой обсессией.
Каждый раз Арманд спрашивал, почему Дэниэл соглашается. Что толкает его говорить «да» на любую, даже самую жестокую и абсурдную идею, которая придёт вампиру в голову? Это забавляет его? Приносит удовлетворение? Помогает убавить голос маленького мазохистского «я» внутри Дэниэла? Или, возможно, он был ничем не лучше этого древнего создания: полный любопытства, извращённости и желания заполнить чёрную дыру внутри себя.
У Дэниэла не было тогда ответов для Арманда, нет и сейчас. Он может лишь отчасти припомнить, чем руководствовался, но это до очевидного банально. Он просто хотел удержать вампира рядом, даже если ему придётся захлёбываться в крови, задыхаться и страдать из-за ощущения выкручивающихся кишков. Если Арманд останется и не потеряет к нему интерес, то это стоило всего для двадцатилетнего наркомана.
Как доза самой дорогой дури в единственный выходной.
— Я плохой пример, но да, ты можешь опираться на это, если оно что-то проясняет для тебя, — соглашается Дэниэл. — Мне ненавистна мысль, что ты пытался прокрутить это дерьмо со мной, тем более, когда я был так уязвим, и часть меня всё ещё не одобряет твоего подхода, — признаётся он и пожимает плечами с смирением. — Я закрываю глаза, пока это помогает тебе не голодать и не быть ходячим холодным трупом.
Арманд слегка смещается, поднимает голову и утыкается острым подбородком в грудь своего птенца, взирая на него с любопытством и поджатыми губами. Он что-то ищет на лице Дэниэла пару секунд, пока, кажется, не остаётся удовлетворённым и не улыбается: мягко, влюблённо.
— Ты любишь, когда моё тело холодное, — делает он замечание, полное озорства.
Дэниэл закатывает глаза и спешит отмахнуться:
— Да, да, маленький дьявол, — бормочет в ответ. — Не будем начинать тему моих предпочтений, когда твой список — это грёбанные хэштэги под видео в разделе «бдсм порно».
Арманд хихикает, без капли обиды или злобы; его просто забавляет дразнить своего любовника. Он подтягивается на руках и оставляет поцелуй на губах Дэниэла, который с готовностью отвечает и довольно мычит на проявление внимания.
Телевизор, наконец-то, перестаёт шуметь на заднем фоне, выключившись по хотению древнего вампира. Дэниэл обнимает его за талию, когда они отстраняются друг от друга, и мягко водит кончиком носа по щеке Арманда, вдыхая отдалённый запах крови.
— Хочешь переместиться в спальню, детка? Мне надо кое над чем поработать, ты можешь взять свой iPad или дочитать книгу? — предлагает Дэниэл тихим бормотанием.
— Конечно, мой мальчик, — Арманд кивает, и Дэниэл уже скучает по отсутствию его веса на себе. Вампир встаёт с дивана и протягивает руку в приглашении, пальцы которой сразу же переплетаются с чужими.
Это до ужаса романтично и слюняво, не то, к чему привык Дэниэл за свою прожитую человеческую жизнь, но думает, что может в будущем. Ложиться вместе, спать в одной постели, вот так перемещаться по квартире, взявшись за руки, в странной атмосфере идиллии и безопасности, витающей вокруг них. Арманд — оплот защиты и опасности одновременно, непредсказуемое нечто, за чьим настроением иногда сложно уследить, и никто не удивится, если завтра утром они будут ругаться и кидаться недавно купленной посудой друг в друга.
Даже в такие моменты Дэниэл будет знать, что ему не причинят вреда. Перешагнув через себя, свою гордость и злость, перед ним извинятся и загладят вину, назовут этими противными ласковыми прозвищами, которые в душе заставляют чувствовать себя снова двадцатилетним, и закрепят умопомрачительным сексом.
Дэниэл не против начать свою бессмертную жизнь таким образом. Ему хотелось бы провести большую её часть вот так: в объятиях Арманда.
Может быть, следующие пару сотен лет?
