И не будет им света.

"— Я первый и Я последний, и кроме Меня нет Бога, ибо кто как Я? [Ис.44,6–7]"

* * *

      Рыданья сотрясали стены храма, но шагу прибавлять альтернатив не думал. В руках держал он конверт пелёнки, прикрывающий лицо ребёнка. У алтаря его уж ждали, а на скамьях сидела паства. Немногочисленная, не заполонявшая всё святилище, не всяк сумевшая человеку уподобиться. Пока к святыне шёл Шестой, невольно обращались к нему головы, но перешёптываний слышно не было.       В конце его пути зажгутся две свечи, и остановится незваный родом человеческим, услышавший команду, не выпавшую с уст чужих. Явление его на этот раз довольно вычурно. И с понятыми, отметить стоит. Единым звуком — младенца плачем — храмовы стены переполняются, не прерывая шествия и сопутствуя крылу расправленному пред ангельским явлением. Лико святого украшено улыбкой, но чтится в очах нечто большее, фальшивое. Он появился так эффектно, как умел и обожал: внезапно, окружённый теменью и светом, и шаг его был лёгок более, чем у Шестого. Как будто не касался пола вовсе.       Уж не припомнить всех слов, вся речь его вилась змеёй и зачастую мысли собеседника душила незаметно. Но действия его гравировались грубо, ярко в памяти альтернатива. "— Позволь мне позаботиться об остальном, дитя моё."       Тот крылья раскрывал свои точь-в-точь широкими объятьями, и забирал похищенных ягнят. Сегодня было так же. И стоило Шестому передать младенца в руки ангела, как прекратился плач, и тишина давящая взяла своё по праву. В секунды те слезами изъеденные очи как будто блекли у дитя, движения и резкий смех лишались живости, присущей людям. Касания архангела, как объяснял тот, способны были успокоить шторм, бушующий в душе любого существа, но он умалчивал, какую брал за это цену.       Шестого руки остались в прежнем положеньи, будто поныне держали белую пелёнку. И взор его, не торопясь, с одной ладони на вторую плыл, не видя будто лика Божьего перед собой. Впервые приведённый им ребёнок плакал, не вопрошал о том, во что играть им суждено теперь. Неужто растерял он что-то важное в себе, коль допустил чужие слёзы?       Крыло его приободряюще обнимет, а палец пепельный поднимет подбородок ко святому лику. "— Коришь себя во том, что не вина твоя, сын мой."       Улыбка обращается к альтернативу, не проронившему в ответ ни слова, но голову в постыдном отвращении к себе отвернувшему. И всё же их могли услышать здесь. Почему не виноват? "— Младые агнцы не понимают слов твоих и тона, и от того слезам дать волю могут. Твоя природа не даёт возможности иначе переубедить их." "И всё же."       То чадо на руках архангела не ощущается как то, кого держал в руках Шестой. Другая сущность ныне успокоена присутствием ЕГО. Сей факт оказывал воздействие невидимое, дав повод ангелу попристальней вглядеться в одного из проповедников своих. Пускай тот был немногословен, редко лик его искажали эмоции, да исполнительность нисколько не страдала, как будто бы пришла пора для нового их разговора по душам.       Качает головой Гавриил и разворачивается к пастве спиной, с собою вместе унося не только чадо к алтарю, но уводя и альтернатива, теряющего стойкое преобладание, как воду из сосуда с малой трещиной. "— Позволь избавить мне тебя от дум нелёгких, коль так тебя тревожит столь неважная деталь."