Для взрослых

Каждый раз Андрей, звеня бутылками в пластиковом пакете, входит на чужую кухню. «Его дорогой» ещё не маячит на горизонте; он в глубине двушки пытается хоть немного прибраться. Андрей всегда не понимал, зачем это делать, — он никогда не был в тех комнатах или был там только в нетрезвом состоянии, и лишь знал, что где-то там спят два кота и стоит кровать, с которой Серафим, будучи пьяным в мясо, присылает нюдсы. Федорович садится за стол, складывая на нём руки, как примерная первоклассница, но упираясь в них лбом. Глаза сами закрываются, а сон, как всегда, не идёт. Шёрканье тапок о линолеум, позже о плитку, звук отодвигающегося стула и откупоренной бутылки. Серафим делает два больших глотка прямо из горла, морщась от того, как неприлично дорогое спиртное обжигает трахею. Андрей этого не видит, но готов поклясться, что так и есть. Он поднимает голову, небрежно бросая взгляд. Сидорин направляет вино горлышком на парня, без слов предлагая. Андрей отказывается. — Ты милый, — чужой голос эхом отдаётся в черепной коробке, бьясь об каждую стену. — Это неправда, — морщась, отвечает Федорович. Серафим всегда одаривает его глупыми фразами и нездорово эстетичными действиями. Сейчас, например, он притягивает пачку сигарет и пепельницу, лежащие на подоконнике, поджигает одну сигарету, вторую кидая собеседнику. Сигареты донельзя дешёвые, будто Серафим обходит несколько магазинов ради «тех самых за два рубля и пятьдесят копеек». Андрей не знает марки — Сидорин пользуется портсигаром, который Андрей ему подарил уже полгода назад — конкретной цены, но точно уверен, что меньше ста рублей. Такой противный запах и жалостный кашель дарят только контрафактные представители дымных палочек. Федорович, как заядлый курильщик в завязке, воротит нос от них снова и снова. Он бы согласился на любые: романтизированные «Чепмен», синие или жёлтые «Кемел», но не на эту дрянь. В следующий раз купит ему нормальные. Глаза намертво прикованы к чужим губам, сжимающим фильтр, а руки крепко сжимают на край стола. Сидорин выглядит эротично, вытягивая пальцы на блатном металлическом портсигаре с чёрной розой. Хочется стукнуть (читать: «поцеловать») его по носу и дать здоровой домашней еды вместо курева с выпивкой. И всё вроде нормально, но как будто бы в порно. В жанре «Куколд», где сигаретный дым долбит Серафима в глотку, а Андрей наблюдает с придыханием. В ответ оба молчат неприлично долго. Повод уговорить устроить очередное пьянство никак не находится, так что Андрей уйдёт трезвым. В какой-то из прошлых разов Сидорин рассказал про коралловую свадьбу у своих родителей и даже показал шкатулку, которую надо будет передать внукам. Посетовал на суеверность стариков и предложил выпить за них. «Чтоб дожили до внуков». Андрей, хоть и сказал, что Серафимушка детей разве что у насолившего аиста отберёт в качестве мести, бокал принял. На следующее утро блевать под рассказы Серафима о том, что блюют только здоровые, а его тело, тело алкаша, давно привыкло, было приятно. Ещё приятнее было, когда тот не пил, ибо была пятница, а он постился. Словил такое только один раз. — Ты — вина моего алкоголизма, — Сидорин глухо кашляет, когда комната наполняется дымом, но продолжает курить, лишь открывая окно шире. — Прости, — не обращая внимания на неправильную формулировку, Андрей безошибочно понимает, что имелось в виду. Сам он думал об этом. Трезвый Серафим просто охуенен, Федорович влюбляется в такого со скоростью звука. Не света, потому что видел трезвого только в потёмках, но притяжение к нему было пугающе сильным. Он был похож на Соль-Илецк. Курортный город с грёбаным Чёрным Дельфином. Был похож на фонтан, поставленный осуждёнными, и само словосочетание. Вот бывают романтичные розовые дельфины, белые, серые, а Серафим был бы чёрным. Как и его прокуренные лёгкие. Взгляд Андрея, как в мёде, залипает на чужих пальцах, стучащих по трубке, стряхивая пепел. Почему-то Федоровичу хочется верить, что поцелуи с ним такие же сладкие. — И всё-таки ты милый. Когда лежишь на моём столе и пялишь в меня. — Андрей даже не спорит. Парень напротив вдыхает в него желание жить, так что пусть называет как угодно, пока разрешает приходить каждую неделю. — Не молчи. Пожалуйста? Федорович лениво принимает сидячее положение, опираясь плечом на стену. Внимательнее, чем раньше, рассматривает каждую линию Серафима. Снова останавливается на портсигаре. Под вопросительным взглядом забирает его, возвращает сигарету, предназначенную для него, куда ей место, и загадочно смотрит на рисунок. — Я часто думаю о розе в «Маленьком Принце». Холить и лелеять красоту в попытках сохранить. Чем больше времени мы на неё тратим, тем она ценнее. Серафим кивает, а затем встряхивает головой, улыбаясь и закатывая глаза. Чёрт знает, какие мыслительные процессы происходят, но он хихикает и смотрит в чужие глаза. Андрей не удивлён — Сидорин всегда был непредсказуемым в их личных встречах. И немного нервным. — В наших отношениях я — роза, так понимаю. Раз уж финтифлюшка с розой, а ты здесь, — у Серафима губы подрагивают, но стойко держат улыбку. Дешёвый флирт — Андрей нарочно дал почву для него. — Мы в отношениях? — вопрос звучит поддразнивающе, но волнует Федоровича больше, чем он хотел бы признать. Если Серафим ответит «Да», Андрей разобьёт бутылку об собственную голову, виня себя в невероятной тупости за то, что не понял этого раньше. Если скажет «Ну типа дружеские?», Андрей хмыкнет и заткнётся, стыдясь за то, что допустил мысль о романтических отношениях. Казалось, романтики им не светит, а конфетно-букетный период где-то на грани фантастики (хотя вот он носит вино, реже сигареты). Про редкие переписки он боится думать — они впечатляющие. Серафим не удосужился оправдать свои интимные фотки в их чате, кроме «лол, я просто водки хлебнул, трусы сами упали». Хотя бутылки среди смятого одеяла не было видно, были только две ляшки, торс и член. Бездарная, неумелая, удалённая фотка, которая приклеилась ко лбу изнутри. Он не может остановиться накручивать себя, пока Сидорин не удосуживается сказать хоть слово. А тот и не собирается отвечать, лишь в очередной раз вылавливает взгляд, чтобы подмигнуть. Андрей с ним с ума сойдёт. Серафим кидает бычок в пепельницу, прокашливаясь и ставя её обратно на подоконник. На нём есть круг от пепельницы, который за долгие годы стал чёрным. Оттирать его желания нет, вдруг поставит её на сантиметр левее. Парень встаёт, потягиваясь, чтобы поставить чайник. Вино закрывает пробкой и убирает обе бутылки в холодильник. — Мало выпил, — Андрей бросает сухое замечание. Серафим снова не отвечает, но не выглядит загруженным динамикой разговора. Федорович от нервов начал бы грызть ногти, но Серафим говорил, что это дурной тон, и бил по рукам. Год назад в общей компании ещё до посиделок. Андрей не уверен во взаимности, даже когда в голове собираются десятки пазлов. Андрей не достоин его. Андрей спаивает его, потому что боится влюбиться сильнее, Андрей ссыкло, Андрей ненавидит себя. Андрей то, Андрей сё, а Серафим что? Чайник полупустой, а газ сильный, будто куда-то торопится. На улице потемнело окончательно, но свет никто не включает. — Я забыл вопрос. Кажется, я хотел сказать, что хотелось бы. И чёрт бы побрал этого придурка, и чёрт знает, всерьëз ли он, и чёрт куличики подставляет, приглашает. — Мне бы тоже, — Андрей выдавливает из себя слова, по ощущениям, вместе с иголками, которые царапают внутренности по пути. — Так, э... Вопрос какой был? — Серафим нервно шутит. Андрей нервно смеётся. Сидорин достаёт пакет кофе и бутылку молока. — Да забей. Нальёшь мне тоже? Без молока, — Федорович достаёт сигарету из знаменитого портсигара. Лицо искажается отвращением, но никотин сейчас необходим. Он чувствует, как у него холодеют пальцы рук и ног. Серафим кивает и щёлкает рубильник, включая люстру и оставляя тот вопрос в темноте вечера.