Завтрак на двоих

Лена поднялась на третий этаж, где воздух пах краской от свежевыкрашенных перил и тоской по лишнему часу сна. Ключом Таня её не снабдила. Пришлось стучать в дверь каблуком, выбивая ритм, который Таня когда-то назвала их «секретным шифром». — Иванова! Вставай, а то опоздаем! — крикнула она, прижимая ухо к холодной металлической поверхности. За дверью заскрипели половицы. В глазке мелькнул блик — Таня, прищурившись, разыгрывала спектакль «Кто там?». — Твой будильник… Впускай уже, — Лена прислонилась лбом к косяку. В висках стучало, горло скрипело, как несмазанная педаль рояля, но она улыбалась. Дверь распахнулась, выпустив волну дыма… и Иванову. С растрёпанными волосами, падавшими на плечи тёмным водопадом. Она стояла в кружевной ночнушке, едва прикрывающей колени. Лучи рассвета скользили по Таниным плечам, как смычок по скрипке, подсвечивая изгибы, которые не скрывала тонкая ткань. Всё это складывалось в образ, от которого щемило под рёбрами. Лена резко отвела взгляд, чувствуя, как кровь ударила в щёки. — Ты… готовила? — Лена осторожно переступила порог, спотыкаясь о перевёрнутый тапок. — Ага. Я ж обещала завтрак, — Таня махнула в сторону кухни, где на плите дымилась сковорода с чем-то, напоминающим омлет. Её пальцы нежно коснулись Лениной спины, проводя к столу. Прикосновение обожгло — то ли от повышающейся температуры, то ли от того, как тонкая ткань ночнушки обрисовывала изгибы Таниных бёдер. Квартира пахла одиночеством и свободой. Родители Тани уехали на дачу сажать картошку, оставив дочь «петь в своей дурацкой группе». На кухне царил хаос: яичная скорлупа на полу, банка сгущёнки растекалась на кухонной тумбе сладким озером, рассыпана заварка индийского чая. Из радиоточки шипел прогноз погоды. Лена опустилась на табурет, украшенный пятнами от чая. Таня накрывала на стол. С гордостью она поставила чугунную сковородку на деревянную доску. Они сели друг напротив друга. Лена ковыряла край чёрной корки омлета вилкой, стараясь не смотреть, как Таня наклоняется за упавшей вилкой, и вырез ночнушки приоткрывает декольте. — Это… уголь для растопки? — блондинка старалась смотреть в глаза. — Моя мама называет такую яичницу «завтрак от молодой жены», — Таня подмигнула, вытягивая ногу под столом. Её стопа коснулась Лениной лодыжки. Нечаянно? Нарочно? Пусть теперь гадает. Апина рассмеялась и продолжила ковырять вилкой «омлет», пытаясь найти в нём участок, не пропитанный гарью. Лена, в васильковом платье и с растрёпанными от ветра кудрями, казалась Тане неземной. Особенно сейчас, когда утреннее солнце пробивалось сквозь кухонные занавески, окутывая её силуэт золотистым нимбом. — Вы на трудах в школе не готовили? — Ну ты и заноза! — Таня, выдернутая из своих мыслей, выхватила сковороду и с грохотом поставила её в раковину. — Сгорело, потому что я пошла тебе открывать! — В следующий раз тогда ключи дашь! Есть что-то… не обугленное? — Бутерброды есть. Она выложила на стол рвано нарезанный хлеб со сливочным маслом, посыпанный… — Это соль? — Лена потрогала белые крупинки. — Да, ты так не ела? — Обычно же сахаром посыпают. — Вот именно — «обычно»! А так вкуснее. Апина осторожно откусила край, где соль ещё не успела вступить в союз с маслом. — Дома поди только вобла сушёная, а у меня носом вертишь! — возмутилась Иванова с набитым ртом. — Да ладно тебе, — Лена в знак перемирия откусила половину. Бутерброд, состоящий из трёх ингредиентов, сложно было испортить. Таня прищурилась, уловив, как Лена шмыгнула носом: — Ты че, сопливая, что ли? — Аллергия… — Лена сама ещё не понимала, заболела она окончательно или нет, но перед Танькой слабину давать всё равно не хотела. — На что? — На масло с солью, — блондинка рассмеялась.

***

На репетиции всё пошло наперекосяк. Лена дважды сбилась с ритма, а на высоких нотах голос сорвался в хрип. Таня, обычно оравшая «Давай громче!», теперь молча кусала губы, следя за каждым движением напарницы. — Заболела, ясень пень! — констатировала Танька, стоя у ДК. — Может, просто устала… — Лена опустила глаза и выдохнула дым в пол. Сигарета дрожала в её пальцах, будто лист на ветру. — Ты красная, как пионерский галстук на демонстрации, — Танины туфли зашаркали, и она подошла вплотную. Красные губы коснулись лба, чтобы измерить температуру. От этого жеста Ленка покраснела ещё сильнее. — Да ты горишь! Точно заболела. Лена дотронулась до своего лба, где остался отпечаток помады — клеймо заботы. Сейчас она уже не знала, от чего было горячее: от температуры или от Танькиных губ. — Ой… — Таня судорожно начала стирать помаду со лба блондинки. — Это точно после вчерашнего! Дорога до Таниной квартиры слилась в калейдоскопе: стук трамвайных рельс, напоминающий аритмию, холодная ладонь Тани, цепкая, как плющ, матерное бормотание: «Ну я же говорила, дура…». Квартира встретила их тишиной и бардаком после завтрака. Таня, скинув куртку, засуетилась: — Иди сюда, — Таня вцепилась ей в локоть, таща через коридор в свою спальню, где одежда лежала в художественном беспорядке. — Нет, ты глянь на себя! Трясёшься как… Лена прислонилась к Танькиному плечу, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Иванова, бормоча ругательства, прижала ладонь к её лбу: — Ложись. Нет, не на диван, там крошки! На кровать. Лена рухнула на смятую простыню, уткнувшись лицом в подушку с запахом Таниных волос и чем-то неуловимо тёплым. — На, — Таня сунула ей ложку с густой массой цвета болотной тины. — Это зелье бабка моя в деревне делает. Лучше всяких таблеток. Лена проглотила сладкую смолу, морщась: — Из чего зелье? — Тайна семьи Ивановых. Оно, кстати, ещё и приворотное. Таня села на край кровати, ёрзая, как на школьной линейке. На кухне ещё с завтрака шипела радиоточка:

«Что тебе подарить,

Кроме верной любви?

Может, эту весну,

Может, песни свои…»

— Ты вообще… Я ж говорила не играть в героиню! Нельзя же быть такой… — Заботливой? — Лена улыбнулась, пряча озноб под одеялом. — Дурной! Я же не… Не стоило. Тишина повисла, как пауза перед кульминацией песни. Лена потянулась, коснувшись её руки: — Стоило.

«Что тебе подарить,

Человек мой дорогой?

Как судьбу благодарить,

Что свела меня с тобой?»

Таня замерла, а потом вскочила с кровати: — Вспомнила! Малиновое варенье есть. Я тебе чай заварю. — Только без соли, ладно? — девушка улыбнулась тому, как Иванова демонстративно закатила глаза. Таня исчезла на кухне, гремя кастрюлями и банками так, будто устраивала перкуссионное шоу. Лена, укутанная в одеяло, прислушивалась к звукам: свист чайника, звон упавшей ложки, сдавленное «бля!» — всё это складывалось в кухонную симфонию. Апина прикрыла глаза, вспоминая, как Таня любовалась ею утром. Не хулиганским, а тем взглядом — томным, чуть растерянным, будто пытаясь разгадать ноты сложной мелодии. — Эй, пациентка! — Таня прошла в спальню с табуреткой и кружкой чая. — Силвупле, — она поставила перед Леной кружку так, что часть пролилась на табурет, образовав озеро с плавающими чаинками. Лена попробовала чай, сладкий до приторности. Малина застряла в горле комом воспоминаний — так мама лечила её в детстве. — Малина — как аспирин, только вкуснее. — Тебе с такими знаниями в медицинский поступать надо, — Лена засмеялась, но смех перешёл в кашель. — Ты… умеешь ухаживать. — Да брось! — Таня покраснела, как та малина в чае. — Это я просто… чтобы опять новую солистку Сашке искать не пришлось.

***

Пока Ленка спала, Таня опять решила подружиться с готовкой. Выбор пал на гречку. Крупу не обошла участь утреннего омлета — она тоже немного подгорела. В этот раз не было отговорки, что помешала Апина своим приходом. Если только мысленно — ведь она никуда не уходила из головы Ивановой. «Зачем куртку отдала, если сама замерзла?» — эта мысль перематывалась по кругу, как на кассетном плеере. — Приятного аппетита, — Таня накрыла стул табуретку, когда Лена проснулась. — Это… каша? — блондинка приподнялась на локте. — Да. Не солила, не перчила, не сахарила, масло не клала. Без экспериментов. И хлеб с маслом. Обычный, — Таня села на подоконник, уперев подбородок в колено. Каша предательски захрустела на зубах. Она была и недоваренная, и подгоревшая одновременно. Больше напоминала гравий. Вкуса у неё не было. Хотя был вкус — вкус Таниной заботы. Поэтому Апина смиренно съела всё, а это было непросто: Таня щедро положила целую тарелку. — Ну как? — Таня крутила коробку спичек. — Неплохо. Вкуснее омлета. — Я быстро учусь, — Таня, гордясь собой, выпустила кольцо дыма. Лена повернулась, поймав её взгляд. В нём читалось то, о чём обе молчали: страх потерять, желание прикоснуться, неловкость первых нот симпатии. — Эй, Тань… — Лена кашлянула, прикрыв рот ладонью. — Спасибо. Правда. — Чё? — Таня выкинула бычок в форточку. — За сожжённую гречку? — За то, что не бросила. — Зачем только куртку мне отдала? — Таня вздохнула. — Чтобы ты сейчас вот так за мной ухаживала. — Дура, — слово сорвалось само, будто щит от нахлынувшей нежности. — Ладно… Пора мне, — она прокашлялась, пытаясь встать, но одеяло запуталось в ногах, будто нарочно. — Не выдумывай. Спи, пациентка. — Не хочу тебя стеснять… — Да у меня всё равно все уехали. Да и… Боюсь одна я ночевать. — Боишься? — Ну да, призраки там… домовые, — Таня села на край кровати, так что пружины скрипнули. — Ладно, — блондинка рассмеялась. — Только завтрак готовлю я… в знак благодарности. — Похоже, приватное зелье сработало, — Таня шлёпнула её по плечу. — Но я контролирую процесс. А то ты на моей кухне и чайник не найдёшь. — Договорились, — Лена закрыла глаза, чувствуя, как Танин палец осторожно поправляет прядь за её ухом.

***

Ночь вползла в комнату, окрашивая стены в синеву. Жар отступал, словно волна после шторма. Лекарство Тани оказалось странным, но действующим. Таня швырнула на одеяло потрёпанный томик, корешок которого криво пестрел надписью: «Джейн Эйр». Лена недавно одолжила ей почитать. Иванова перелистывала страницы, завернувшись в плед, как привидение из её же страшилок. Они спорили шёпотом, пока Таня продиралась через викторианские декорации. Лена слушала, как слова Бронте смешиваются с тиканьем часов. Таня, незаметно для себя, пододвинулась так близко, что страницы книги касались Лениного плеча. А её рука осторожно легла на талию Апины, будто проверяя границы дозволенного. Они так и уснули — в странном танце из спутанных ног и украдкой протянутых рук.

«Вы вызываете у меня странное чувство. Словно нас с вами связывает тонкая нить. Она тянется у меня откуда-то из груди. Я очень боюсь, что если вы уедете, то нить оборвется. Я начну изнутри истекать кровью, а вы меня просто забудете.»

«Джейн Эйр»

Шарлотта Бронте