Ошибки прошлого

После той злосчастной прогулки по парку, что закончилась не самым приятным, мягко говоря, образом, прошло два дня. За это время Мэтт ни разу не вышел на улицу, а точнее говоря — очевидно, даже думать не мог как и ни о каких прогулках, так и ни об элементарном выходе из дома на пять минут, чтобы сходить, например, хотя бы в магазин. Очевидно, он боялся, что его бывшие, внезапно вернувшиеся в его жизнь, настроенные к нему до того негативно и даже враждебно, быть может, сказавшие ему далеко не всё, снова встретят его и будут над ним издеваться. При одной мысли об этом Мэтту становилось дурно, в горле мерзко щипало от ужасных воспоминаний, а голова шла кругом, порой на пару с болезненным паршивым гудением в висках. Не особо помогали даже бойкие убеждения Эдда в том, что если такое все же случится, он непременно будет рядом, не бросит его в беде и поставит их всех на место — Мэтт прекрасно слышал его и сердечно благодарил за заботу, но уже через считанные минуты забывал о его словах. В магазин все трое парней ходят, как правило, по очереди — в зависимости от того, кому сегодня дежурить по квартире. Однако своим поведением Мэтт быстро дал понять, что ни в какой магазин он ни за что не пойдёт, что он вообще не выйдет из дома, пока не пройдёт хотя бы неделя; и кроме того — зачем-то поставил условие, что не отпустит никуда Эдда. Ничего не оставалось, кроме как принимать усилия и убеждать ходить за покупками Тома, которому пришлось объяснить общую суть проблемы; и который с куда бо́льшим удовольствием потратил бы свое свободное время на игру на гитаре и очередной запой, а вовсе не на это, и был весьма недоволен. Голду было даже немного стыдно перед ним, хотя с другой стороны он твёрдо понимал, нет, он знал — их вины в этом нет. Виноваты только бывшие его парня, которые так замучили и напугали его, что бедняга теперь боится и оставаться надолго без него, и в принципе просто выходить на улицу — будто думает, что они накинутся на него из ближайших кустов и растерзают за пару секунд, как стая волков овечку. Но, как бы то ни было — нарцисс не привык так долго сидеть в четырёх стенах, неделя уже была бы для него слишком большим сроком, на который он умудрился замахнуться. Первые два дня после прогулки он с большим удовольствием отсиживался дома — в безопасности, вдали от этих мерзких сучек, под тёплым и мягким боком любимого — приходя в себя, пытаясь даже в голове своей не упоминать слова «парк», «прогулка» и всё с ними связанное. Но на третий день, когда противный осадок после случившегося начал растворяться (пусть и очень медленно), он всё-таки заметил за собой, как же на самом деле скучает по свежему воздуху… Раз где-то восемь за день он повторил, как робот, следующие действия: подошёл к окну, отодвинул аккуратно шторку, поглядел секунд десять на улицу, с печальным видом задвинул ее обратно, меланхолично вздохнул и лишь после этого отошёл. Был, словно принцесса в вечном заточении — хочется на волю, а нельзя. Мэттью очень захотелось если не погулять по парку, которым они себя так наивно обнадёжили, а по итогу не имеют ни малейшего желания туда возвращаться, то хотя бы просто посидеть во дворе на лавочке, о чем он и сообщил в лёгком отчаянии Эдварду. Он был безумно разочарован тем, что так и не получится в ближайшее время у них покататься на весёлых аттракционах, он успел на них настроиться и хотел туда даже больше, чем его парень, а потому тосковал вдвойне — хотя происшествие с девушками терзало его, конечно, в разы больше. Ему было тяжело молчать о желании погулять хотя бы во дворе у самого дома, вся его душа рвалась на улицу, как птица рвётся из тесной железной клетки на свободу. Поговорив об этом за обедом, парни наконец договорились о небольшой вечерней прогулке — решили, что лишним не будет пойти и освежиться. *** Тёплый темный вечер. Небо растеряло почти всю свою весёлую голубизну, поселяющую на душе столько энергии и радости — теперь оно было некого спокойного, более персико-розового цвета, в самый раз для этого времени суток. Солнце оттенка апельсинового сока скрылось за одним из домов, и теперь лишь малая часть его лучей продолжали лениво освещать местность. На двор опустился лёгкий и мягкий, тепло-красноватый мрак, погружающий пусть и не в сон, но в абсолютный релакс, призывая расслабиться физически и духовно перед тем, как идти домой и готовиться вскоре спать. Никого, кроме Мэтта и Эдда, вокруг не было — только ребёнок на качелях, на другом конце двора, вдалеке от занятой ими лавки. Слегка прижавшись друг к другу плечами, парни сидели и просто наслаждались свежим летним воздухом, сладковатым и по-вечернему прохладным, словно не менее освежающий лимонад. Они не занимались ничем таким активным или необычным, даже не разговаривали особо, а всего лишь расслабились и наслаждались лениво моментом: один пил колу, а другой крутился так и сяк перед своим отражением в любимом карманном зеркальце. Чего там скрывать — Мэтт был очень рад наконец выйти на улицу, спустя целых два дня самовольного заточения, что показались ему длиной в пару недель точно. Как-то задумчиво и мечтательно он посматривал иногда вверх, в огромное вечернее небо, висящее над ним своим тёмным красивым куполом, отдаленно напоминающее своим цветом вино; и то и дело глубоко вздыхал, словно давно не видал такой красоты и успел очень по ней соскучиться. Будто это он тут художник, а не Эдд. Мэтт был более-менее спокоен, чувствуя себя приятно расслабленным в родном дворе, тем более в присутствии Эдда, от которого шло до того мягкое тепло, что так и тянуло прижаться к нему покрепче. Однако… даже столь тихая, умиротворенная атмосфера, что словно наводила в голове идеальный порядок, была, почти как чёртова медитация, не могла целиком и полностью лишить его негативных мыслей — что-то неприятное и горькое, точно послевкусие противного лекарства, да оставалось на подкорке его сознания. Парень смотрел не только в зеркало, в небо и на своего любимого — иногда он волей-неволей оглядывался по сторонам. Он понимал в глубине души, что это лишь его паранойя, но все равно никак не мог избавить себя от внезапных мыслей о том, что одна из девушек — а то и все четверо сразу — вдруг пройдут мимо, к чему ему надо быть готовым. Как бы ни пытался, а не мог он не смотреть по сторонам минимум каждые три минуты, высматривая своих бывших. Иной раз Мэттью все же могло показаться, что он видит вдалеке одну из них, и это заставляло его сердце незамедлительно падать вниз камнем, скручиваясь от страха в плотную трубочку. Он едва не забывал обо всем на свете, а дыхание резко обрывалось. Сначала он, как думал, отчётливо разглядел у самого их дома Сару, но потом, когда та прошла мимо, оказалось, что это вообще мужчина с похожей стрижкой. А затем он, закусив от нервов нижнюю губу, уже хотел было уведомить Эдварда, что сзади них сейчас пройдёт Эшли, но, к счастью — это была просто низкая девочка лет четырнадцати, очевидно, торопящаяся домой после поздней прогулки. Голд не мог не заметить беспокойства Харгривза, то, как нервно он лохматит зачем-то собственные волосы и сжимает колени, как смотрит в разные стороны. И, в принципе, понимал его прекрасно — не удивительно, что такому эмоционально чувствительному человеку, как он, теперь мерещатся всюду те, кто сделал ему до того больно. И он пытается в случае чего высмотреть их и уйти, пока не стало слишком поздно, чтобы предотвратить новую ужасную встречу. Убедившись, что две модно одетые девушки у соседнего дома — вовсе не Мари и Лусиана, ведь у них совсем другие причёски, нарцисс решительно уставился в зеркало, чтобы отвлечься от негатива, накатившего на него в очередной раз. И именно в этот момент, будто под воздействием горькой тревожности, ещё не оставившей его настрадавшееся сознание, он только обратил внимание на пластырь на своей щеке, закрывающий огромную царапину. Удивительно, но эффект на Мэтта это возымело просто грандиозный. Он умудрился забыть немного о подробностях встречи с девушками, точнее не вдавался в них целый день, однако такая деталь, быть может и не примечательная с виду, окунула его в неприятные воспоминания с головой. Он вспомнил про царапину, а потом, инстинктивно, и про то, как именно ее получил — рассек щеку об асфальт, когда упал в лужу. Секунда — и в голове всплыли воспоминания, такие ужасно яркие и красочные, словно это случилось максимум пару часов назад. Такие… пугающе реальные, не оставляющие даже мимолётных сомнений в том, что все это дерьмо произошло взаправду, что оно ему вовсе не приснилось. Мало того, что рыжего толкнули в чёртову лужу, заставив его промокнуть до нитки в грязной воде, леденящей саму душу своим противным колючим холодом, так ещё и поиздевались над ним вдоволь. Ему говорили такие гневные, горящие ненавистью вещи, будто он последний ублюдок, оскорбляли за сущие глупости его и его парня, который тем более ничего им не сделал, а под конец — даже пригрозили не попадаться им на глаза. Каким грехом он заслужил подобное к себе отношение, почему с ним обращались, как с мудаком, испортившим им жизнь, в то время как он рассчитывал просто мирно поболтать со старыми знакомыми? Противная горечь в груди, такая физически ощутимая, что напоминала изжогу, пронзила его как ножом. Мэтт опустил зеркало, не желая смотреть на пластырь на щеке, чтобы больше не вспоминать весь пережитый им ужас, оставивший столь глубокую рану в его нежной психике. Он прикусил губу, нервно хмурясь и отвернувшись от Эдда, будто боясь расклеиться и опять начать рыдать, хотя в глазах не чувствовал даже намёка на слёзы — кажется, он просто выплакал их все несколько дней назад. До этого Эдд не знал, стоит ли говорить Мэтту что-то по поводу этого всего, точнее не мог решиться — вдруг это лишь затронет его за живое, ему станет хуже от таких разговоров, а так у него хотя бы есть шанс успокоиться самому? Однако, увидев, как парень взял и просто опустил голову вниз, будто в обессиленном безнадежном унынии, кусая губу и судорожно хмурясь, он понял, что больше не может молчать — надо хотя бы попробовать убедить его в том, как же ничтожно мал шанс элементарного появления девушек у них во дворе. Итак… — Мэтти, детка… — начал Голд, обнимая соседа за плечо, не сводя глаз с его лица, чтобы видеть каждую его эмоцию. Слова он подбирал — тщательней некуда, — как ты себя чувствуешь? Как это часто и случалось у него в последние пару дней — ответил нарцисс не сразу, ему потребовалось время, чтобы обдумать этот самый ответ, да и в целом на него решиться. Голову он не поднял, но вот глаза слегка забегали, слепо разглядывая серый асфальт и его чёрные кеды, благодаря чему стало понятно — заданный ему вопрос он услышал. — Я… Мне лучше, правда, — начал он тихо, охотно прижимаясь к любимому, но так и не поднимая на него глаз — по-прежнему был погружен в неприятные мысли, а может и побаивался немного, что не сумеет упрятать свою тревожность, напоминающую чем-то даже лёгкую панику, — приятно спустя два или три дня наконец выйти из дома, конечно. Просто, типа… — он примолк, его глаза нервно замерли на расположенной в двух шагах, пустой песочнице — кажется, он тоже пытался правильно подобрать слова, — я… немного боюсь, что попадусь девочкам на глаза. Мэтт решил признаться в этом открытым текстом, ибо не знал, как ему ещё сказать, точнее объяснить, почему он так встревожен. Он поднял наконец взгляд на Эдда, смотря на него как-то виновато и едва не умоляюще, будто так и хотел добавить: «Прости, ну что поделать». — Не переживай ты так, родной, — отозвался тот, мягко поглаживая его плечо, тоже отводя взгляд на пару секунд. Он думал, что сказать дальше, чтобы убедить парня в хорошем, ведь обычный совет не переживать, сами понимаете, мало чем помогает людям, — подумай сам: откуда им здесь взяться? Они же не знают, где ты живёшь. Знали бы — мы бы видели их здесь, ещё до того как встретились с ними в парке, ну, точнее, шанс этого очень велик. Подумай об этом хорошенько, — заключил он, надеясь, что Харгривз действительно поймет благодаря его словам, как же он себе накручивает. Мэттью опять задумался. Тяжело было понять по его взгляду, все такому же беспокойному и нерешительному, о чем конкретно он думает после этих слов. Но, кажется, его сведённые вместе в напряжении ноги, очевидно, готовые вот-вот унести своего владельца куда подальше, немного расслабились. — Я понимаю, Эдди, честно, да и ты прав по сути, — заговорил он, кладя зеркало себе на колено, все так же не решаясь пока в него посмотреться. Его голос был ровнее и спокойнее, чем до этого, но беспокойство из глаз никуда не пропало, — просто… не могу ничего с этим поделать, — не очень доходчиво объяснил он, вновь начиная бегать туда-сюда глазами, не зная, куда их пристроить. Поняв, кажется, что ответ вышел странным и непонятным, не особо объясняющим его переживания, он добавил уже с открытой, пусть и слабой виной: — прости… Говоря откровенно — Мэтту в самом деле даже стало немного стыдно, хотя он догадывался, что по-другому себя вести и не будет, элементарно не сможет. Его просто очень раздражало и напрягало это его состояние и настроение, такое противоречивое и странное: он все понимает прекрасно, знает, что он в безопасности, но… оставшийся осадок до того велик, что не позволяет ему расслабиться — все равно ему в голову приходят неприятные мысли и сомнения, возникает ощущение, что вот-вот произойдет что-то ужасное. Почему так происходит? Почему, несмотря на все, он не может наконец расслабиться, даже с отчётливым пониманием того, что он всего лишь на сильнейших эмоциях? Эдд сам примолк ненадолго, смотря Мэтту в лицо в лёгком горьком волнении — такое его поведение после случившегося, замкнутое и пристыженное из-за того, в чем вообще нет его вины, начинает его беспокоить. Надо поскорее придумать, что ему сказать, а то не дело… Шатен прекрасно знает, каково это — находясь под этим самым чертовым осадком, напридумывать себе всякой неприятной хуйни, которая очень вряд ли произойдёт в теории. Кажется, такое даже было у него вот буквально на днях, где-то перед самой прогулкой, правда он уж не вспомнит, с чем оно было связано. Только вот… в отличие от Мэтта, Эдду почти ничего не стоит победить это состояние — даже если и с трудом, а он сможет вбить себе в голову, что всего лишь накручивает, так что ему следует просто отвлечься, пока не станет лучше. А вот Харгривзу, с его чрезвычайно нежной и тонкой, словно паутина, душой, с его чувствительной натурой, тяжело с этим справиться. Пусть он и понимает, что находится под давлением пережитого, а все же, как он сказал, не может ничего с этим поделать — ему никак не отвлечься, никак не сосредоточиться на позитиве, точнее говоря оставаться на нём сосредоточенным. Всё, о чем он по большей части думает — это то, какие неприятности ждут его дальше. Когда пройдет время, когда произошедшие ужасы хоть немного забудутся — парень поймет то, как же был неправ, и больше никогда не будет об этом думать. А пока — стоит приложить все усилия, чтобы поддержать его. Немного подумав, надеясь, что молчание не затянулось, Эдд решил подойти к нерешаемой по мнению Мэтта проблеме с другой стороны: — Мэтт, ну давай поразмыслим так: даже если, окей, они как-то окажутся рядом, с чего ты решил, что они к нам подойдут? — он изобразил сильнейший скепсис на лице, одновременно с этим принимая немного задумчивый вид, чтобы показать, как же он в этом сомневается, — думаешь, они захотят к нам приближаться? Да они же нас ненавидят! — добавил он с жаром, не зная, как ему ещё доказать свою правоту, но резко замер, едва Мэтт судорожно вздрогнул и вытаращил глаза куда-то в дальний угол двора — очевидно, это напоминание послужило для него, как новый триггер, — М… Мэтти, извини, извини, пожалуйста, но это правда. Он поставил банку на лавку и поспешно прильнул к рыжему, кладя освободившуюся ладонь ему на колено и любяще поглаживая его за компанию с плечом, не понимая, кто его тянул за язык лишний раз напоминать об этом. Однако к его удивлению, именно от этого тот отошёл, судя по всему, достаточно быстро — перестал так таращить глаза, да и немного расслабился физически. Очевидно, он уже более-менее смирился с мыслью о том, что бывшие его возненавидели, она все ещё пугала его, но не вызывала настолько яркой реакции и шока, как вся ситуация в целом, да и беспокоило его сейчас по большей части другое. — З-знаю, но они… сказали не попадаться им на глаза, — отозвался он, и его голос в этот момент был немного странным. Вроде бы спокойным и даже ровным, но каким-то чересчур тихим и чуть тоньше обычного. Будто бы он просто на удивление неплохо скрывал постепенно растущий страх, — так что… если они нас заметят… — парень делал паузы между фразами, словно не решался сделать вслух какой-то вывод. Растянув молчание после последнего слова на целых семь секунд, он вновь обеспокоенно нахмурился, поджимая губы, расширив на миг глаза, взглянул наконец на собеседника и без особых эмоций, пугающе сухо выдал: — мне кажется, они этим обязательно воспользуются. Он приоткрыл рот, очевидно, намереваясь добавить что-то, но тут же закрыл его обратно — он не знал, что ему ещё сказать, как объяснить свои переживания, что словно засели внутри неким горьким комом. Одно Мэтт понимал точно — он тысячу раз прав. Он понял достаточно по поведению девушек, тогда, в парке, увидел прекрасно, какие же они, оказывается, мстительные, и теперь мог с уверенностью сказать — они даже не собираются оставлять его в покое. Если они снова его увидят, то ни за что не упустят возможности поиздеваться над ним по второму кругу. А потом и по третьему, и так, вероятнее всего, до бесконечности. Голд тоже не знал пока, что говорить — как бы ни печально было это осознавать, а слова его парня звучали, как железный аргумент. После всего произошедшего, что-то и ему подсказывало, что бывшие Харгривза ещё не отстали от него, что у них ещё найдётся достаточно способов, как уничтожить его морально, и что они будут действовать с первой же встречи. Точнее, получается, уже со второй. На пару долгих мгновений Эдд даже растерялся. Но вот только по большей части его начало беспокоить не осознание того, что девушки ещё не угомонились, а вид Мэтта. Как отчаянно он держит в себе страх, понимая, что если сорвётся — его ждёт новая истерика, и мнимая сухость в его голосе, чтобы не поддаваться панике. Он пытается держаться спокойным — и это, без сомнений, приносит ему неизмеримые мучения. Как же невыносимо было наблюдать за этим… Не верилось, что всего лишь один единственный случай так изменил его. Куда делся тот как ребёнок ветреный, наивный паренёк, ни о чем не парившийся, а просто искренне радующийся любой мелочи, вызывая неизмеримое умиление? Где блеск в его глазах, где его обворожительная улыбка, которую шатен так бесконечно любит? Неужели, все это в прошлом? Нет, нет… Эдд выбросил поскорее данную мысль, самую ужасную и мерзкую, как поздняя осень, навязчивую и абсолютно не нужную, из своей головы. Он сделает все, чтобы вернуть Мэтта в чувство, чего бы ему это не стоило. Пусть пока и не знает, что именно… Мэттью продолжал молчать, опять разглядывая свои кеды с выбившимся шнурком, и лишь ему одному было известно, о чем в этот момент он думает. Эдвард почти не сводил с него глаз, побаиваясь, что он вот-вот заплачет, опасаясь даже сделать лишний вдох, будто тем самым мог как-то повлиять на это, но тот оставался холоден, а его взгляд — серым, как этот асфальт. Эта его странная, жёсткая и сухая, словно чёрствый хлеб, безэмоциональность, напрягала и даже пугала просто неимоверно. На мгновение в голову Эдду даже пришла мысль, что куда лучше бы было, если бы Мэтт опять скулил и заливался ручьями слёз у него на груди, чем просто сидел с холодным, будто в апатии мрачным лицом, так упорно не позволяя себе поддаться эмоциям. Какого немыслимого труда ему стоит держать весь противный негатив в себе? К счастью, Эдд быстро (ну сравнительно) нашёл, что сказать. Если Мэтт больше не видит выхода, твёрдо решил, что новой стычки с бывшими в случае чего не избежать, он должен поступить так: напомнить ему наконец о самом главном факте, который так или иначе — в этом нет сомнений — настроит его на позитив. Даст ему понять, что не такое уж и чудовищное его положение. Другого решения он пока не видел… — В любом случае, я рядом с тобой, — заговорил наконец он почти так же бодро, как и хотел, гладя его плечо в очередном ласковом жесте — что успокаивает лучше, чем прикосновения рук любимого человека, их мягкое тепло и бережные поглаживания? — я не дам тебя в обиду этим тварям, если они осмелятся к тебе приблизиться. Он добавил лёгкой жёсткости в голос, чтобы продемонстрировать серьёзность своих намерений, но руками продолжал любяще проводить по плечу и колену парня. Он и правда был готов защитить его от предстоящего ужаса, от этих сучек, если они вдруг снова окажутся рядом и скажут в его адрес хоть одно плохое слово, и хотел показать ему, что он смело может расслабиться. Шатен взглянул в лицо нарцисса, в бурлящей надежде, что сумел успокоить его нервы хоть этим и хоть немного — и, к счастью, наконец вызвал у него мягкую улыбку. Совсем лёгкая, но благодарная улыбка и возобновившийся, милейший блеск в глазах — можно не сомневаться, что он его услышал и, главное, понял. — Спасибо, моё солнышко, — поблагодарил Мэтт коротко, но очень тепло, с явным удовольствием прижимаясь к Эдду, вновь беря в руку зеркало, чтобы не упало. Всей этой сухости и безразличия в его голосе, которым он тщательно сдерживал панику, как ни бывало. Кажется, такие слова и правда его успокоили, немного так точно, — мне получше. Хоть его и не покидало ощущение, что вот-вот случится новая неприятность, он был благодарен своему любимому за его заботу и поддержку, за то, что не сдался, пока не подобрал нужные слова, ровным счётом как и за то, что всегда готов его защитить. И он невозможно счастлив тому, что встречается с таким чудом, получает от него всю его безграничную любовь, а в ответ заслуженно дарит ему столько же. Эдд тоже улыбнулся, радуясь тому, что Мэтту действительно стало лучше — прочитал это в его глазах, в его голосе, куда более тёплом, будто оттаявшем. Как же хорошо, что он наконец смог отвлечь его от негатива, дать ему понять, что беспокоиться фактически не о чем. И… хочется надеяться, что в этом своём настроении он пробудет как можно дольше. — Я буду защищать тебя, — пообещал Эдд открыто, почти с весёлой улыбкой наблюдая за вернувшимся к себе прежнему Мэттом, будучи не в силах им налюбоваться. И сам прижался к его телу, идеально стройному и изящному, словно мастерски сделанная ледяная скульптура, своим большим телом с широкими округлыми боками. Кажется, будто он не видел его улыбки несколько очень долгих мучительных дней, а не от силы чуть больше часа, — слышишь, красавчик? Рыжеволосый тихо хихикнул, очевидно, уже и умиляясь, а не только радуясь таким словам и такому настрою, словно шатен был ребёнком и только что нарисовал открытку для своей мамы. Он положил зеркало на лавку и начал обвиваться руками вокруг пояса парня, намереваясь сжать его в объятиях и не отпускать, а потом и с нежностью поцеловать в пухлую щёку. Однако… в один момент парень сам не понял, что случилось. Он не успел ни опомниться, ни подумать буквально ни о чем, когда последнее слово Голда внезапно словно ударило ему в голову, в самый мозг, вызвав абсолютно неожиданный прилив непонятного, но очень противного дискомфорта. И прежде чем он догадался, в чем же дело, в самых его ушах вдруг зазвучал женский голос — холодный, почти ледяной, с жестоко издевающимся сарказмом, от которого становится не по себе: — Нет уж, красавчик. Полежи ещё немного — грязевые ванны полезны, разве ты не знаешь? Мэтт аж вздрогнул, отчётливо чувствуя, как грудь ему словно заливают не менее ледяной водой. Голос был далёким, будто затихающее эхо, но таким реальным и чудовищно знакомым, что он, само собой, моментально вспомнил, кто и когда ему так сказал. Его передёрнуло противной, почти болезненной судорогой, он резко и невольно отстранился, будто обжёгся об Эдда, и чуть не упал с лавки. Его лицо помрачнело, а дыхание, кажется, даже перехватило на пару коротких, но очень ужасных мгновений — как раз как тогда, когда его ударили ногой в грудь. Негатив окатил его новой волной, горькой и холодной, едва только прибывшие моральные силы покинули его, как воздух воздушный шарик — быстро и уверенно. Эдвард распахнул глаза в натуральном удивлении, теперь-то уж точно не понимая, что произошло. Виноват ли в этом он? — Ты чего, Мэтт?! — спросил он, не скрывая граничащего с лёгким шоком непонимания, и парой нервных движений пальцев, в беспокойной задумчивости, потёр свой подбородок, — я… Я что-то не так сказал?.. — аккуратно уточнил он, пытаясь хотя бы мельком предположить в своей голове, что послужило причиной для такой резкой перемены настроения, но ровным счётом никаких идей не было. Харгривз смущённо поднял глаза, мало понимая своё поведение, а точнее говоря — свои мысли. Он сам был удивлён тому, что вдруг взял и вспомнил эту ужасную деталь его унижения, хотя ничто, как говорится, не предвещало беды, а все лишь из-за того, что его назвали тогда так же, как и сейчас. Пусть и в абсолютно разном контексте, разные люди. — Нет-нет, все хорошо, я просто… — быстро произнёс он, снова начиная бегать глазами туда-сюда, пытаясь подобрать слова. Помимо дикой неприязни, охватившей его после подобных воспоминаний, он ощутил сильную растерянность — для него стала внезапной такая резкая смена собственного настроя, то, что он начал думать о чем-то другом после одного единственного слова. Как-то это… чересчур странно. Слегка запинаясь, будучи до сих пор растерянным из-за самого же себя, Мэтт рассказал Эдду на бис о том, что было после его падения в лужу грязи, точнее говоря напомнил. Он упомянул о том, что сказала и сделала Лусиана — как она ударила его ногой в грудь и, очевидно, чтобы подчеркнуть его жалкий вид, издевательски назвала его красавчиком. Вспомнить это ему не составило вообще никакого труда — ни одна чёртова деталь этой встречи больше не желала выходить из его головы, он не думал, что когда-нибудь забудет хоть что-то. Точно не сегодня. Рассказал парень об этом быстро, но вот только прийти в себя так и не мог. Он чувствовал себя очень неловко, странно, неправильно. Он не считал нормальным такую действительно очень резкую смену своего настроения, очередной противный триггер и горькие воспоминания, и все из-за одного ебучего слова — ну что с ним не так??? Натурально сконфуженный, если не подавленный, Мэтт не мог даже поднять на Эдда глаз. Слишком отчётливо чувствуя, как в голове, груди и животе распространяется ледяное и слегка колючее, будто нож или иглы, ощущение, печаль и стыд с отголосками ненадолго покинувшей его тревоги и даже какого-то кислого разочарования, сжимая все внутри, он почти неслышно вздохнул, помолчал ещё лишь мгновение и тихо выдал краткое: — М-малыш, я… Извини. Он знал, что любимый ни за что не будет его осуждать, но все равно чувствовал себя неловко перед ним. Голд к нему со всей душой, делает все возможное, лишь бы ободрить его, тратит на это столько собственных нервов и сил, а он, Харгривз… так реагирует на одно единственное слово, вместо того, чтобы обратить своё внимание на куда более существенные вещи и слова, и наконец успокоиться. Это ли не дурость с его стороны? Но, к счастью, природа не обделила Эдварда пониманием. Он сразу увидел, что Мэттью испытывает стыд, боится, что реагирует слишком непозволительно неправильно даже для своего настроения, заставляя его лишний раз беспокоиться за него, а тем самым, быть может — и обесценивает частично его заботу, не принимая ее в полной мере. Он понимал, что его сосед по-прежнему на эмоциях — так и не смог пока до конца отойти, бедный, от происшествия в парке, а потому и реагирует столь ярко на такие мелочи, и винить его за это нельзя. — Нет… нет, не извиняйся, — сначала почему-то немного неловко, но потом уже куда увереннее отозвался шатен, притягивая парня к себе. Он безумно хотел дать понять ему, что он ни в чем перед ним не виноват, чтобы уж успокоить его поскорее — самому горько наблюдать за этими нескончаемыми страданиями — и коротко и нежно чмокнул его в конопатую шею, — и забудь про эту сучку — неважно ли, как она тебя назвала, разве не так? Пусть и дальше сидят и усираются от зависти ко мне, все четверо, с того что такой охуенный кр… — он вовремя прикусил язык, посчитав, что пока лучше не называть его именно этим ласковым прозвищем, так, на всякий случай, — …очаровашка встречается больше не с ними, а со мной. А я… Я люблю тебя по-настоящему, понимаешь? Ты можешь мне полностью доверять, я никогда не причиню тебе боли и всегда выслушаю и поддержу, что бы ни произошло. Эдд пробовал отвести внимание Мэтта от такой противной хуйни, вызывающей у него дискомфорт, и обратить его на самое главное: он зовёт его так, потому что искренне любит, и ни за что и никогда не обидит, как это сделали его бывшие-обиженки. Он всегда может на него положиться, поплакать ему в плечо, если потребуется, и рассчитывать на его поддержку — Эдду только в радость поднять Мэтту настроение, ведь он его очень любит. Безумно. И снова Харгривз помолчал. Очевидно, не понимая, что находится на эмоциях, фактически под травмой, что и не позволяет ему думать только о хорошем, он продолжал испытывать стыд — вроде бы не самый сильный, но такой колючий и обжигающий, не дающий ему элементарно поднять глаза, особенно мучительный для столь гордого человека, как он. Он отчаянно боялся, что подобное повторится и в будущем, а может и случится что похуже — сейчас он так остро, до глупой нелепости остро и ярко отреагировал на рандомное слово, а потом что? Он так погрузится в собственное уныние, утонет в нем по самые уши, как в холодном сером болоте, что в принципе не услышит ободряющих слов любимого? Мэтт прикусил нижнюю губу, делая медленный и глубокий, немного рваный вдох — изо всех сил сдерживал в себе накатившую по новой тревогу, он не хотел, чтобы так произошло, всем своим существом не хотел, и одна мысль об этом была готова скрутить его в трубочку. Однако, к счастью… в этот раз слова Эдда все же подействовали на него, как надо, он не только услышал его, но и сумел его понять. К нему вернулась мягкая теплота, зажурчала в крови, как ручей, нежная любовь, когда он наконец осознал, как же его парень прав. Действительно, не все ли равно, как его вчера назвали? Пусть и собственная реакция на это слово продолжала изрядно смущать и напрягать рыжего, а все же он понял: главное — его так зовёт любимый человек. Человек, который любит его так же, как и он его, готовый на все, лишь бы он чувствовал себя лучше, искренний и отзывчивый, его защитник, его личный охранник и рыцарь, что вытащит свою принцессу из любой тревоги и апатии и поставит на место всех, кто ее обидит. Он в безопасности, пока рядом с ним. В полнейшей. Мэтт долго молчал, держа глаза опущенными в асфальт, но вот его лицо со временем стало куда более спокойным, не таким напряжённым и покрытым от стыда некрасивыми красными пятнами. Выглядел он по большей части так, будто просто над чем-то задумался, хотя по сути так и было. — Да… верно… — отозвался наконец он, с ноткой машинального сомнения, но отнюдь не так сухо или нервно, как пару минут назад. Он поднял глаза, смотря на Эдда с нескрываемым обожанием, и благодарно и любяще ему улыбнулся. В груди у него приятно потеплело, впервые за эти дни он ощутил яркий прилив будто бы забытого счастья, счастья любви к нему, — я тоже люблю тебя, малыш. Спасибо тебе за всё, ты у меня такой добрый… Голос Мэттью аж дрогнул от эмоций, ему стало так тепло на душе. Он сам прильнул и прижался к Эдварду, демонстрируя свое к нему безграничное доверие и преданность, свою искреннюю любовь, которую не знал, как выразить в словах. Боже, как же ему повезло с ним встречаться… Голд улыбнулся в ответ, положил свои большие тёплые ладони на талию Харгривза и прижал его к себе мягко, но крепко. Он радовался как никогда тому, что все же смог его ободрить — надо просто запастись терпением, не торопиться и подумать хорошенько над каждым словом. Заботливо, как ребёнка, он поцеловал его в лоб, а потом и в щеку — совсем рядом с пластырем, что закрывал царапину. Рыжеволосый вздрогнул и издал весёлый смешок, будто бы не ожидал такого, хотя целовать его на улице, в том числе и средь бела дня, шатен уж давно как не стесняется. Получив новый, ещё один лёгкий чмок в щеку, он, помедлив лишь мгновение, быстро повернул к нему голову, перехватил его губы и втянул его уже в полноценный, храбрый горячий поцелуй. Эдд мягко ухмыльнулся, положив ладонь на щеку Мэтта и ласково ее поглаживая, охотно отвечая на его поцелуй. Ему было очень приятно чувствовать его к себе благодарность, знать, что он все же сумел поднять ему настроение, настроив его на позитив и лишив наконец того горького уныния. То и дело ему кажется, что он и в самом деле готов пойти на все, лишь бы его парень чувствовал себя лучше — и, вероятнее всего, подобные мысли его не обманывают. И он всегда готов это доказать. Только, однако, в их головах пронеслась мысль о том, что даже если бы они были не одни, то все равно бы ничего и никого не постеснялись, как вдруг — оба одновременно ощутили на себе чьи-то любопытные глаза. Плавно разомкнув поцелуй и прижавшись друг к другу щеками, парни подняли взгляды и заметили, как на другом конце двора, рядом с качелями, стоит и смотрит на них тот самый ребёнок. С осознанием того, что попались, они звонко фыркнули и в два голоса заржали. Наблюдая, как ребёнок, явно не сводя с них все тех же любопытных глаз, немного робко подходит к их лавочке, ребята так и представили лица его родителей, если он расскажет им об увиденном. Ребёнок подошёл ближе. Это был низкий худенький мальчик лет шести в очках и белой футболке, с нескрываемым любопытством, будто увидел восьмое чудо света, но при том с лёгкой опаской смотрящий на рыжего и шатена. С трудом преобразовив свою весёлую глупую улыбку в хоть немного серьёзное выражение лица, как у адекватного взрослого, второй спокойно спросил: — Чего-то хотел, пацан? — Из… Извините, — заговорил мальчик так же робко и тихо — то ли от неловкости после увиденного, то ли просто от машинальной детской неуверенности перед взрослыми, — дяди, а почему вы… целовались? — спросил он совсем нерешительно, очевидно, боясь показаться не вежливым, но при этом явно не в силах побороть интерес. — А что не так? — тут же ответил вопросом на вопрос Мэттью, невинно хлопая ресницами, успев, кажется, окончательно прийти в себя. Мальчик скромно потупился, переминаясь с ноги на ногу и заламывая маленькие худенькие ручонки. Эдд с Мэттом были даже слегка заинтересованы — они не припомнят, чтобы к ним ещё когда-нибудь подходили с подобными вопросами дети, как правило на них не обращают внимания, либо же просто молча косятся. — Но мама… сказала мне как-то, что это плохо, — так же тихо и неловко продолжал тот, опуская взгляд под ноги, совсем как нарцисс минутами раннее, — и… что так не должно быть. Парни молча переглянулись. Конечно же, они и не думали мысленно винить ни наивного ребёнка, внимающего всему, что слышит от взрослых, ни его мать за такие слова — всякие люди бывают. Да и настроение их слишком бесподобно хорошо улучшилось, что им вообще ни разу не хотелось придаваться очередному негативу. — Можно, ведь мы любим друг друга, — возразил Мэтт, беря руку Эдда в свою и нежно поглаживая его пальцы, с умилением чувствуя их приятную пухленькую мягкость, и кинул ему новый полный любви взгляд. Эдвард глянул на него в ответ так же, чувствуя, как и в его груди распространяется донельзя приятное, теплое ощущение. Как бы ему хотелось, чтобы его парня больше никогда не покидало столь прекрасное настроение… Мальчик поднял голову на ребят, и, кажется, приобрел в этот момент чуть более уверенный вид. Его глаза раскрылись шире, будто бы не только в любопытстве, но и в каком-то заинтересованном восторге — словно он узнал что-то новое в школе, и оно его покорило. — Ух ты, здорово! — воскликнул он высоко и весело, пока его глаза искрились тем самым детским милым блеском, и даже поправил очки, — у вас есть дети?! — спросил он все с тем же искренним интересом, конечно же, ещё не понимая, что никаких детей — по крайней мере родных — у двух мужчин быть не может. Услышав подобное предложение, парни опять хором фыркнули и от души захохотали. Такого вопроса им никто никогда не задавал, и они не думали, что когда-нибудь его услышат. — Пока… Хы-хы, пока нет! — сказал Эдд, будучи не в силах прекратить смеяться, уж почти и безрезультатно пытаясь изобразить хоть какую-то серьезность. Он закрыл ладонью красное от смеха лицо, в то время как Мэтт уткнулся лбом в его плечо и заливисто и звонко хихикал. Ребёнок сам густо покраснел до кончиков ушей, от явного смущения — очевидно, понял, что спросил что-то глупое или странное. Вновь потупившись, уставившись в свои кроссовки, он открыл было рот, собираясь что-то добавить, но так ничего и не сказал на этот счёт. — Ой, я… Мне пора домой, уже поздно! Простите, пожалуйста! — вдруг быстро затараторил он, едва не подскакивая на месте, изображая сильнейшее удивление в голосе — видимо, пытался спрятать тем самым смущение. Ребята и слова сказать не успели, когда мальчик развернулся и быстрым шагом, почти бегом направился прочь по узкой тропинке рядом с лавкой. Скрывшись за одним из соседних домов, он оставил их одних во всём небольшом дворе. Не особо понимая, что это было, парни вновь искренне и весело засмеялись. Настроение их и правда заметно приподнялось, тем более после едва произошедшего, весьма забавного случая с этим бедным смущённым пацаном, что задал им такой нелепый, хотя вполне логичный с его детской точки зрения вопрос. Это было… даже немного мило, если честно — маленький не гомофобный мальчик, искренне считающий, что дети могут быть у кого угодно, главное чтобы между ними была любовь. Было тихо и спокойно на улице, даже комары, удивительное дело, не пищали над ухом — только ветер мягко поддувал в спину обоим, деликатно качая траву. Качели вдалеке освободились, будучи такими пустыми и даже неподвижными невзирая на ветер, будто ребята уже невесть сколько сидели здесь, во дворе, лишь наедине. В голову Эдду, кинувшему невзначай взгляд на качели, вдруг пришла небольшая идея. — Мэтт, а хочешь… Я тебя покачаю вот на этих качелях? — предложил он мягко, все ещё держа руку парня в своей, указывая на качели одними глазами. Он подумал, а почему бы и нет, конечно, это не аттракционы в парке, где им так и не удалось нормально повеселиться, но все же тоже прикольно. Мэтт глянул вдаль, туда, куда смотрел Эдд, и будто только лишь сейчас заметил качели. Да и в принципе то, что в этом дворе есть ещё что-то, помимо занятой ими лавочки — так глубоко он погрузился в свои мысли. Его лицо расплылось в милой, искренне заинтересованной улыбке. — О, давай! Качельки — это весело! — обрадовался он, моментально вставая, почти соскакивая с лавки, словно под ним вдруг оказалась пружина. И хоть уже было темнее, чем несколько минут назад, а шатен сумел все же разглядеть, как весело и ярко блестят его глаза — словно бы и не было ни этого тяжёлого разговора, ни в принципе ужасного происшествия в парке. Неужели? Эдд улыбнулся, сам радостный тому, что Мэтту наконец получше, он веселится с каждой приятной мелочи, как и прежде, и что он не против — они могут и дальше свободно дурачиться, сколько им угодно, чтобы отвлечься как следует. Он тоже встал, взял банку и потряс ей, убедился, что там больше ничего нет, выкинул её в стоящую тут урну и вслед за своим парнем уверенно направился к другому концу двора. Уже усевшись на качели, Харгривз вдруг приобрёл заметно недоуменный вид — ему было не распрямить ноги, чтобы качаться было удобнее и веселее. Приходилось сгибать их в колени, никак не расслабить. — Ой, а как мне сюда залезть? — будто ещё не залез, спросил он, рассматривая свои длинные ноги с беспомощным видом котёнка, без причины упавшего на спину, — они же для детей, слишком низкие для меня… — рассудил он немного грустно, хотя сам в этот момент особенно был похож на надутого на взрослых, разочарованного ребёнка. — Может, с ножками попробуешь? — предложил Эдд почему-то с лёгкой лукавой ухмылкой, стоя рядом, с излишне внимательным видом оценивая ситуацию, будто от её решения зависят их жизни, — это немного некультурно, да, но кто нас видит? Тот пацан, вроде, ушёл, — он наткнулся уже не на грустные, а на растерянные и задумчивые глазки, и продолжил рассуждение: — если боишься, что испачкаешь их — не стоит. На улице грязи вообще нет, сегодня сухо весь день, да и в любом случае — качели потом можно отряхнуть. Ощущалось так, будто он предлагает что-то неправильное и даже слегка хулиганское (особенно после увиденного им, лёгкого ошеломления в глазах Мэтта), отчего сам вдруг почувствовал себя озорным ребёнком, падким на всякие проделки. И это заставило его улыбнуться лишь шире — они словно временно сбегают из взрослой жизни, полной трудностей и разочарований, когда ведут себя, как дети. Это настоящий талант — хоть временами забывать о том, что ты серьёзный взрослый, и позволять себе дурачиться. Нарцисс смерил шатена тем же слегка задумчивым, будто даже несколько серьёзным взглядом, что в данной ситуации вызывало лишь больший забавный контраст с детской нелепостью ситуации — явно размышляя, а можно ли? Залезать на качели с ногами — некрасиво! Однако, видя его мягкую и добродушную, и в то же время откровенно дурашливую улыбку, и не скрывающую игривого коварства его предложения, парень и себе позволил наконец устало улыбнуться — наверное, ему и правда не стоит париться о такой лёгкой, «хулиганской» мелочи, а просто насладиться предстоящим весельем. — Ну оки-доки, — произнёс Мэтт, легко улыбаясь, а его голос был полон нарочито притворной недовольной усталости, будто он в шутку демонстрировал: «Ладно, я согласен, но ответственность за это несёшь ты», — но… если сейчас кто-то придёт, — продолжил он как бы предупреждающе, все так же не всерьёз, говоря уже точно не о бывших, а обобщая, — увидит меня на качелях с ногами и прогонит нас обоих, сказав, что мы портим детское имущество — виноват в этом будешь ты и только ты, дорогуша. Он хитро подмигнул, продолжая улыбаться, чем вызвал взрывной и весёлый, пусть и короткий смешок у Эдварда. Качели оказались хоть и низкие, но весьма широкие — очевидно, новые — что и позволило бы без серьезных проблем залезть на них с ногами даже взрослому человеку. Пусть Мэтт вполне бы справился и сам, а все же Эдд помог ему переместить ноги на качели — ему так или иначе пришлось согнуть их в коленях перед собой, но теперь у них была точка опоры, благодаря которой он мог их не напрягать. — Спасибо, мой ты джентльмен, — благосклонно кивнул Харгривз Голду, словно аристократ кучеру, дающий ему понять, что время ехать. Парень мягко хмыкнул и, убедившись, что рыжеволосый удобно сидит и не соскальзывает с качелей, встал сбоку от него и принялся пока ещё медленно их раскачивать. Возможно, он и правда компенсировал этими обычными детскими качелями неудачный поход в парк, только сам об этом не думал. Эта была неловкая из-за своей детской несерьёзности, чем-то даже нелепая, но полная нежности попытка наполнить его эмоции ярким, весёлым адреналином, тем самым, что возникает при катании на быстрых аттракционах. Что угодно — лишь бы отвлечь его от негатива. Никто во двор не заходил, пока Эдд качал Мэтта на качелях — очевидно, в силу позднего вечера, весьма близкого к ночи — а лишь изредка проходили мимо домов люди. Нарцисс плавно взлетал ввысь и быстро опускался обратно вниз, моментально перед новым взлётом, радостно и оживлённо улыбаясь во все лицо и иногда подвывая восторженное «ЮХУ-У-У-У!» Он ощущал, как с каждым новым движением рук его парня, таким необычайно сильным и уверенным, будто он и не весит ничего с этими железными качелями, свежий прохладный ветерок приятно дует ему в лицо, и чувствовал, как растворяется весь доконавший его негатив. Кажется, именно этого ему не хватало — чистого, неподдельного, даже детского весёлого дурачества. Мэттью не забыл о девушках, нет. Просто, говоря прямыми словами, не думал о них на фоне того необъятного, искрящего ветреной свежестью веселья, что доставляют ему Эдвард и эти обычные качели для детей. А если он и вспоминал о девушках, инстинктивно думал о том, как же он в них разочарован, то это были совсем мимолётные мысли, не причиняющие ему той невыносимой боли, как в эти предыдущие пару дней. Он был весел и наслаждался наконец каждым счастливым мгновением своей жизни, плюя на девушек с высокой колокольни; и всё, что ему нужно было сделать, чтобы добиться этого — всего лишь выйти во двор и попросить Эдда покачать его на качелях. Кто бы мог подумать. — Смотрю, тебе лучше, детка, — заметил вдруг тот спустя приблизительно три минуты, ласково улыбаясь, пока не сводил глаз с просветлевшего, жизнерадостного личика этого рыжего очарования, летающего вверх-вниз, — плохое настроение у нас… выветрилось??? — спросил он, значительно выделяя голосом последнее слово, сдавленно фыркнул и заржал над собственным каламбуром, — ты понял? Ты понял шутку?! Ну, тут же ветер дует, все дела! Хы-хы-хы! Мэтт не сразу понял юмора, но уже спустя пару секунд после объяснения осознал, насколько же это глупо, а от того ещё более смешно, и бодро и весело засмеялся в ответ. Он не ответил на обращённый к нему вопрос, но столь яркой и позитивной реакции на очередную тупую шутку хватило Эдду, чтобы понять, что ему и правда в сто крат лучше. Это сразу заметно, даже более чем, и как же это радует — слов не подобрать. — Как же хочется… Сходить с тобой ещё куда-нибудь! — вдруг воскликнул, сияя от счастья, рыжеволосый, и голос его был полон некоего умильного, сладкого театрального отчаяния. Ему по-прежнему было очень хорошо, физически и духовно, но что-то непривычное, слегка тяжёлое, пусть и не прямо уж мучительное, поселилось в его груди от мысли о том, что ему нужно больше этих дивных моментов, проведенных с любимым человеком. Жизненно необходимо, — желательно на свежий воздух, но только не в парк… Его голос посерьёзнел на последних словах, он уверял будто даже не шатена, а сам себя, что в ближайшее время не подойдёт к этому месту и на пушечный выстрел. И Эдд прекрасно понимал Мэтта — этот злосчастный парк, который раньше прямо ассоциировался у парней лишь с нападением на него зомби, теперь стал запретной для них территорией. И, что примечательно, вовсе не из-за мёртвых, а пока что живых людей, или, точнее сказать — из-за связанных с ними, дурных воспоминаний. — Только не в парк, — так же твёрдо и очень серьёзно, даже несмотря на недавний смех, подтвердил Эдд, давая понять Мэтту, что услышал и понял его. Шестерёнки в его мозгу, почти против его собственной воли, вдруг начали крутиться чуть быстрее обычного — он резко задумался над чем-то, сам и не заметил как, — знаешь, а это ведь можно устроить. Думаю, я смогу найти, где нам с тобой отдохнуть, чтобы на свежем воздухе. Сообщил он об этом почти невольно, ему показалось, что оно как-то само сорвалось с его языка. Но спустя уже пару секунд, после своих же слов и внезапного предложения, он понял, что это очень даже неплохая идея — как-нибудь ещё раз выбраться на свежий воздух. В конце концов, сейчас самое начало лета — красиво, тепло, свежо, да плюсом… Мэтт сам этого хочет, сам сказал, что хочет как-нибудь ещё раз выбраться на улицу, а это главное. Не самый ли это хороший способ, чтобы отвлечь его? Услышав предложение шатена, точнее говоря, его обещание найти подходящее для их общего времяпровождения место на свежем воздухе, рыжий взглянул на него в излишнем, почти смешном удивлении. Спустя миг удивление сменилось ярчайшим, радостным предвкушением, абсолютно для него характерным. — О, я не сомневался в тебе! — воскликнул он почти восторженно, осматривая его в умиленном восхищении, будто был поражен его гениальностью, несмотря на то, что Эдвард пока ещё ничего особо не предложил, — тогда жду с нетерпением, пупсик, надеюсь придумаешь поскорее! — он ласково улыбнулся, поймав его уже немного задумчивый взгляд, и, отвернувшись, внезапно тихо и даже как-то робко признался: — потому что… у меня идей что-то нет. И, в противовес этому, своему же резкому смятению и робости, с возобновившейся весёлой улыбкой устремил взгляд вдаль, пока его продолжали качать на качелях: — ЮХУ-У-У-У! Эдвард усмехнулся в ответ на очередную яркую реакцию, понимая прекрасно, что Мэттью целиком и полностью пришёл наконец в себя, и финальным штрихом в улучшении его настроения стали эти качели. Но теперь в его голову и на его плечи, не позволяя расслабиться до конца и просто веселиться вместе с ним, засела новая задача: придумать, куда им сходить в ближайшее время. Он предложил это всё сам, никто не тянул его за язык, обнадёжил своего любимого, сказав, что найдёт подходящее место — и не хочет его подводить. На первый взгляд — нет ничего сложного, чтобы найти место, где погулять, верно? Но нет — Эдд моментально понял, уже тогда, когда озвучил своё предложение вслух, что это должно быть что-то особенное. Не просто прогулка, пусть даже не по этому чёртовому парку, не просто весёлые посиделки под небом во дворе, на качелях. А что-то… Более необычное, если можно так сказать, или даже… чувственное? То, что Мэтт любит, то, что он оценит своей утончённой и нежной, романтичной натурой. Только вот что именно? Но думать пока не особо хотелось — очевидно, в силу окативших весь двор, мягких летних сумерков, уже напоминающих ночные, что словно давали понять, что пора бы и домой возвращаться. Голд продолжал раскачивать Харгривза на качелях, наслаждаясь их общим, отличным настроением, и у него даже не уставали почти руки, но вот только его глаза, словно по некой команде, как раз начали вдруг слипаться. Время наверняка стояло позднее — скоро нужно готовиться ко сну, чтобы завтра, со свежей головой, продолжить строить планы. — Уже темно, лисёнок… — мягко и аккуратно начал шатен, не прекращая пока раскачивать качели, но уже устремив свой взгляд прямиком в темное и синеватое, без единого намёка на свои тёплые вечерние краски, небо, — может, домой? — предложил он, поворачивая голову обратно к парню, и, кажется, его движения в этот момент стали чуть более плавными и медленными. Мэтт продолжал наслаждаться прохладным ветерком, бодро бьющим ему в лицо, дарующим ему эти дивные ощущения лёгкости и свободы, которых он, казалось, не чувствовал целую вечность. Он не выглядел прямо уж сонным, но все же качался уже не с тем игривым ребяческим видом, как тогда, когда только залез на качели, а просто с милым и довольным, расслабленным после осточертевшего ему стресса. По нему было видно, что он устал от качелей — и вовсе не от тех, на которых его качал Эдд, а от эмоциональных, когда его только-только мучала тревога, а теперь он искренне веселится, как ребёнок, не думая ни о чем плохом. И усталость эта требовала отдыха, мягкого, спокойного — чтобы, так сказать, закрепить его хорошее, точнее говоря наконец-то поднятое настроение. — Давай, устал немного, — согласился Харгривз на предложение пойти домой, кивая своему парню головой, тем самым показывая ему, что он может остановиться. Получив согласие, Эдд тут же схватился за поручни качелей покрепче, удерживая их на месте, и остановил. Отряхнув руки с деланным важным видом, будто проделал какую-то очень важную работу, он подошёл к Мэтту поближе и молча подал ему руку, будто предлагая помочь слезть. Нарцисс умиленно и высоко хихикнул, закатывая шутливо глаза, будто его даже смешило немного то, как его парень строит из себя галантного джентльмена прямиком из девятнадцатого века. Но все же почти без единого колебания, без единой мысли отказаться, которая бы просто показалась ему абсурдной, охотно вложил свои худые длинные пальцы в его мягкую пухлую ладошку. — Благодарю Вас, любезный джентльмен, — произнёс он, и его голос искрил лениво дурашливой игривостью — он будто нежно поддразнивал любимого за данный жест — но глаза были полны чистой и тёплой, бездонной благодарностью за все то, что он для него делает. Эдд улыбнулся в ответ, аккуратно помогая Мэтту слезть с качелей, хотя тот прекрасно мог бы сделать это и сам. Той рукой, которую ему подал, он бережно и почти нежно сжал его ладонь, показывая ему лишний раз, что он рядом и всегда выручит его из беды. Его взгляд, все такой же задумчивый, устремился в сторону их дома, тёмного и незаметного в густом вечернем мраке, с одним единственным ярким жёлтым прямоугольником, сильно выделенным в темноте — окном в комнату Тома. — Солнце давно село, — произнёс Эдд, как бы констатируя факт, вновь посматривая в темное, уже почти беспроглядное небо, повисшее над двором. — Да, но мое личное солнышко — это ты, — вдруг сообщил с нежным романтичным видом Мэтт, чуть крепче сжимая его руку, преданно прижимаясь к его плечу своим. Его лицо повторно озарилось улыбкой, немного хитрой, но полной тёплой ласки и любви. Сказанное им было не просто сердечным комплиментом, а самой что ни на есть правдой. Эдвард взглянул на него будто почти в удивлении, его брови поползли слегка вверх — кажется, он просто не ожидал услышать такое моментально же после своих слов. Спустя миг удивление почему-то сменилось весельем, и парень вдруг захохотал от души тем же самым, коротким и заразительным взрывным смешком. — Боже, Мэтт, какой ты порой слащавый! — воскликнул он, отсмеявшись, улыбаясь во всё лицо, но в его улыбке не было насмешки, а лишь некое весёлое восхищение. — И тебе это не нравится? — тут же отозвался Мэттью, не обиженно и не грустно, но слегка растерянно. Шатен перестал улыбаться, едва заметив, как слегка померкло это нечто тёплое и ласковое в глазах рыжего, а голос приобрёл неловкость и в какой-то степени даже робость — кажется, ему стало неудобно. Желая поскорее показать ему, что не имел в виду ничего плохого и вовсе не хотел его обидеть, он не лишил свой голос и взгляд привычной мягкости и доброты, но мигом сделал их куда более серьезными: — Не нравилось бы, если бы это был кто-то другой, — сообщил он решительно, демонстрируя чистую искренность каждого своего слова, — а ты… ты же у меня как розочка — чем нежнее и ароматнее пахнешь, тем приятнее. Ну или, скорее, как кола, хы-хы, — Эдд позволил себе усмехнуться после данного сравнения, но продолжал говорить серьёзно и уверенно, несмотря на то, что прозвучать оно могло малость смешно, — в тебе экстремально много сахара, но это вовсе не мешает мне так сильно тебя любить. Нет, напротив, тебе идёт быть… таким милым до сладости, ты же у меня такой изящный и женственный… Он запустил машинально руку в карман худи, думая нащупать там банку вышеупомянутой колы, но наткнулся лишь на свой скетчбук с карандашом. На последних словах он окинул парня уже натурально восхищённым взглядом — совсем как тот смотрел на него, когда услышал предложение сходить куда-нибудь. Рассматривал его волосы, блестящие огненной рыжинкой даже в темноте, его обеспокоенное личико с тонкими, но самую малость надутыми от недоумения губками, его каждую милую веснушку на худых щечках. И, лишь сильнее желая показать, что в случае Мэтта слово «слащавый» является точно уж не оскорблением, Эдд повторил так серьёзно и искренне, как только смог бы: — Очень даже идёт, детка Мэтти, — молчание в пару секунд, тёплое и уверенное, как и сам Эдд, — но, если тебе не нравится слово «слащавый»… — он произнёс его медленно, будто пробуя на вкус, и смешно поморщился, словно выпил напротив очень горькое и мерзкое лекарство, — и правда, звучит оно не особо приятно, упс… Я могу говорить просто «очень сладенький». Он сообщил об этом, больше не сдерживая возобновившейся любящей улыбки, несмотря на серьёзность ситуации и своих слов, и по обыкновению спрятал руки в карман худи. Мэттью мгновенно расцвёл в улыбке, нежной, ласковой, и даже какой-то гордой — словно ему стало приятно с того, как Эдвард его назвал. И по тому, как он сцепил руки замочком, весело и как-то мечтательно поглядывая по сторонам, продолжая улыбаться, шатен мигом понял, что «очень сладенький " и правда звучит куда приятнее, чем «слащавый». По его поджатым губам создалось ощущение, будто он с трудом сдерживает довольное хихиканье. — Спасибо большое, малыш, — отозвался наконец Мэтт, отойдя от короткого приступа любовного умиления, смотря на Эдда, но продолжая держать руки в замочке, — а ты — пухлая и сильная милая булочка. Парень мягко усмехнулся в ответ, кладя свободную руку ему на плечо и ласково, будто желая ободрить, похлопывая по нему. Солнце и впрямь давно село, как было справедливо им замечено, и будто бы даже ветер «устал» и затих, так что во дворе стало тихо. Кажется, им и правда стоило возвращаться домой. Харгривз окинул двор последним внимательным взглядом. В его голове снова всплыла вдруг мысль о девушках, он мысленно вернулся к исходной теме, но… как можно догадаться — и в этот раз они не вызывали у него таких тревожных чувств и эмоций. Он просто… думал, и ничего больше. И думал рыжеволосый только об одном: как же он ошибался, когда решил, что встретит их у себя во дворе. Ему даже… было немного смешно из-за своей собственной паранойи, оказавшейся напрасной и пустой, о чем было неописуемо приятно думать. Надо же было до такого додуматься — его бывшие у них во дворе! Парни уверенно направлялись домой, держась, как обычно, за руки, будто боясь друг друга потерять, и молчаливо поглядывали в тёмное, такое высокое и бесконечное небо. Уже отойдя на приличное расстояние от качелей, что продолжали едва заметно покачиваться после того, как с них слезли, Эдд сжал руку Мэтта чуть крепче в своей, будто проверяя, на месте ли он, и уверил как бы между делом, но твёрдо, искренне и так убедительно, как может только он один: — Не бойся, все будет хорошо. Папочка рядом с тобой. И они пошли дальше, спокойные и расслабленные, в предвкушении завтрашнего дня, лишь любяще улыбаясь друг другу. *** Следующее утро не заставило себя ждать. Все тот же самый ветерок пусть и холодил порой, но даже это не делало погоду хуже — солнце светило, попадая в дом и освещая его изнутри, приятно грея кожу. Трава и листва на деревьях, зелёная и необычайно яркая, будто блестящая в лучах солнца, так и призывала к хорошему настроению. Едва проснувшись, Эдд, даже позабыв про священный обряд завтрака, перекусив лишь парой ломтиков бекона прямо из упаковки (не сырого, а сырокопченного), начал размышлять о том, как же им с Мэттом провести сегодняшний вечер. Слово «парк» он моментально выгнал из своей головы и пытался даже не думать о нём, понимая, что Мэтт ни за что туда не пойдёт, да и он сам не горел особым желанием. В его голове шёл самый настоящий мозговой штурм. Может, в кино, на что-то как раз по вкусу нарцисса — какую-нибудь подростковую мелодраму про геев? Хорошая идея, но нет — он хотел на свежий воздух, так что никаких кино, театров и прочего. На пляж? Нет, температура ещё не достаточно высокая, да плюс ветер… Просто погулять по городу? Как-то скучно, а точнее говоря, как-то слишком обыденно, чего-то не хватает, и плюсом — больше шансов встретить девушек. Такие мысли проносились в голове Эдда. Эдд сидел на диване и думал, думал, думал, слегка нахмурив брови, краем уха слушая, что говорит в телевизоре новый ведущий прогноза погоды — излишне серьезный тощий мужчина в чёрном мрачном пиджаке — чтобы узнать, что их ждёт вечером, не будет ли дождя. В руке у паренька была кружка кофе, на коленях разлеглась, греясь под солнышком, Ринго, а по левый бок дрыхнул Том, уставший ждать, когда Мэтт выйдет из ванной. Прогноз погоды закончился — началась реклама какого-то долгосрочного, супер-современного тостера, который, судя по его описанию и цене, по тому, как все его нахваливали, едва не говорит на нескольких языках. Шатену не было особо интересно, он думал о вещах посерьёзнее, однако… слово «тостер» навеяло ему о слове «тосты», которое в свою очередь вызвало новую непонятную ассоциацию ещё с чем-то, засевшую в его мозгу с внезапным упрямством. В голове вдруг словно что-то щёлкнуло — и зажглась лампочка. Кажется, он кое-что придумал… — Ванная свободна! — послышался высокий голос Мэтта из ванной комнаты, сразу вслед за хлопком двери, малость недовольный — очевидно, Том уже не один раз торопил его, пока не решил забить, поняв, что это бесполезно. — И года не прошло, — послышалось не менее недовольное, усталое мямленье рядом с Эддом. Поднявшись с дивана, плавно и с убитым вздохом, словно зомби, Томас молча поплелся в наконец-то освобожденную ванную. Голд допил свой кофе, поставив пустую кружку прямо на диван, пытаясь обдумать как следует свою мысль, чтобы убедиться в том, насколько же она хороша. Ринго зевнула со смешным кошачьим кряхтением, потянулась и покинула его колени, и парень, вспомнив, что его любимый только что вышел из ванной и наверняка пошёл в свою комнату сушить волосы феном, решил, что это знак. Встав и тоже потянувшись и зевнув, хотя вроде бы выспался, Эдд направился в комнату Мэтта. Он шёл и не то что бы нервничал, но ему все же было безумно интересно, оценит ли тот его идею. Если да — дело останется за малым, и приятный и необычный вечер, которого так жаждал Харгривз, у них в кармане! Шатен зашёл в комнату рыжего с достаточно яркими розовыми обоями, где отовсюду на вошедших глазеют его фотографии и автопортреты, с самых разных ракурсов и в самом разном виде. Едва начав встречаться, парни «переехали» вдвоём в комнату Эдда, где теперь проводят бОльшую часть своего времени и даже купили одну двуспальную кровать, чтобы иметь возможность спать в обнимку без риска свалиться на пол. Свою же комнату Мэтт использует по большей части для хранения своих вещей: одежды, мягких игрушек, зеркал, модных журналов, а также его же великолепных фотографий на стенах. И голову он сушит, переодевается во что-то новое или интересное и делает массу других пидорских вещей как правило у себя, очевидно, считая, что комната его парня недостаточно утончённая, чтобы наводить красоту в ней. Когда Эдвард зашёл внутрь, Мэттью стоял у большого золотистого зеркала в полный рост и с характерным звуком сушил свои волосы. Его волосы — настоящее чудо природы: они пушатся и стоят торчком сами по себе, без единого использования какого-либо лака для волос (который он лишь изредка покупает на «всякий случай», а по итогу почти не пользуется им, и тюбики пылятся у него в ящике), но при всем этом остаются волшебно мягкими и нежными, фактически шелковистыми. — Хэй, Мэтти, — позвал Эдд мягко, появляясь у него за спиной, закрывая за собой дверь, — у меня тут идея появилась. Мэтт сразу заметил его в отражении, но в комнате стояло такое густое, дующее гудение фена, что вряд ли разобрал хоть слово. — А? — спросил он, выключая фен, беря в руки маленькую элегантную расчёску темно-фиолетового цвета, что слишком идеально смотрелась в его длинных тонких пальчиках. Волосы нарцисса смешно распушились после фена, и кроме того стояли теперь не просто торчком, но и в разные стороны — частично это выглядело даже так, будто его ударило током. Эдд прикусил невольно губу, пытаясь подавить невольный смешок, но не смог сдержать широкой весёлой лыбы, и поскорее вернулся к разговору: — Говорю, у меня появилась идея! — убедившись, что парень слушает, взглянув на него с явным, пусть пока и слабоватым интересом, он уверенно продолжил: — как насчёт того, чтобы сходить сегодня вечером… на пикник? — он устремил глаза в потолок, будто бы что-то вспоминая. Все верно — слово «тосты» почему-то напомнило ему о таком понятии, как пикник, что показалось ему неплохой идеей, которой он незамедлительно решил поделиться, — был где-то… такой холм высокий, там вид на закат — просто во! Романтика, хы-хы. А ты же у нас любишь романтику, все дела, вот я и подумал… Это тебя отвлечёт. Как думаешь? Эдд подумал, что Мэтту покажется это романтичным — сидеть лишь вдвоём на природе, под лучами заката, и просто наслаждаться этими прекрасными минутами спокойного отдыха. Конечно, таким образом они могли бы и во дворе посидеть, как это было вчера вечером, но нет: холм — будто бы более отдаленное от всего остального место, более уединённое, да ещё и если взять что-нибудь с собой, чтобы чувствовать себя, как дома. Нахождение в таких местах словно даёт как нельзя лучше понять, насколько же ты далек от своих проблем, позволяя расслабиться и ни о чем не думать. Звучит, как очень хороший способ эмоциональной разгрузки, не так ли? Эдд не романтик — он просто обычный парень, вот самый обычный. Но он готов временами превращаться в романтика ради Мэтта, возможно, даже немного сентиментального, делать то, чего не стал бы делать ни в каком другом случае — и если это и доставляет ему какие-либо негативные эмоции, то только терпимую скуку, но никак не дискомфорт или открытую неприязнь. Как раз как тогда, когда согласился ради него смотреть ту слащавую бабскую мелодраму, чтобы просто лишний раз увидеть его счастливым, чтобы ему было, с кем поделиться эмоциями. Он готов на всё, чтобы поднять ему настроение, и, главное — отвлечь его получше от произошедшего ужаса. Услышав предложение пойти вечером на пикник, Мэтт некоторое время стоял, замерев. Его губы слегка приоткрылись, глаза распахнулись с нескрываемым любопытством, и казалось — он сейчас выронит расчёску из рук. — Пикник??? — воскликнул он так взволнованно и высоко, почти пискнул, будто впервые в жизни слышал это слово. Кажется, такое предложение пришлось ему по душе, — холм??? Закат??? Наедине??? Голд вновь не смог сдержать умиленной улыбки, когда его засыпали такими очевидными вопросами из одного слова, будто бы рыжеволосый просто-напросто не верил своему счастью. Последний, уж совсем очевидный вопрос, заданный на порыве восхищения и приятного волнения, так его рассмешил, что он все же рассмеялся — тихо, но весело, продолжая до ушей улыбаться. — Нет, возьмём с собой и Ринго, и Тома, и Сьюзан, — произнёс он, коротко хохоча после каждого третьего слова, опуская голову вниз и довольно жмурясь от веселья. — Ух ты! — воскликнул опять Мэтт, и его лицо озарилось улыбкой — радостной и заинтересованной, в искреннем, глубоком предвкушении. Его глаза блестели, и всем своим видом он лишь больше напоминал сейчас влюбленную девочку-подростка, точнее, влюбившуюся сию секунду, — я только за, детка. А во сколько выдвигаемся? А дождя точно не будет? А с собой возьмём что-нибудь поесть-попить? — опять закидал он его вопросами, словно только вспоминая про расчёску, начиная как-то немного быстро и даже нервно расчёсывать волосы — явно от волнения. Эдд поднял голову и немного призадумался. Раз уж Мэтт согласен, что не может его не радовать, до вечера им нужно успеть всё обдумать и, если потребуется — купить нужные вещи. Но времени у них навалом, так что можно не торопиться, а просто готовиться в своём спокойном темпе. — Родной, дай мне хотя бы позавтракать, окей? — спросил Эдд все ещё с улыбкой, пусть и не такой широкой, — поем — и все обсудим, а то думать о еде будучи голодным как-то не очень, у меня сразу в животе начинает урчать, хы-хы, — мягко усмехнувшись, он аккуратно взял Мэтта за запястье и слегка потянул к себе, намекая, чтобы не калечил свои волосы, — и успокойся, а не то поранишься или испортишь себе причёску. Вечер ещё не скоро, у нас полно времени. Он пытался говорить ровно и спокойно, хотя сам, что уж там скрывать, был приятно взволнован и теперь не мог думать о чем-либо постороннем. Хотя, казалось бы, что ему так волноваться из-за обычного пикника, пусть даже первого за столько времени (весна выдалась прохладной, они как-то забыли про такой вид развлечений)? Возможно, его будоражил факт того, что он, кажется, нашёл наконец способ расслабиться для Мэтта, что это принесёт ему то самое, уютно-эстетическое удовольствие, которое непременно отвлечёт его от событий в парке. Получив малость нервный, но понятливый кивок от Мэтта, Эдд ласково похлопал его по щеке, насладился напоследок любопытным детским блеском в его глазах, улыбнулся и пошёл на кухню. *** Обсудив всё самое необходимое — что им взять с собой и во сколько выдвигаться — парни уверенно начали готовиться к пикнику. Они купили: тосты, о которых как раз думал Эдвард, его любимый джем из крыжовника и арахисовую пасту с минимум сахара, которую очень любит в свою очередь Мэттью (конечно же, в умеренных количествах). Также они, решив, что не будет лишним немного выпить, дабы расслабить мозги, купили бутылку медовухи — некрепкого сладковатого пива с лёгким привкусом мёда и чего-то пряного. Выдвигаться решили в половину седьмого, когда уже начнёт постепенно темнеть летним вечером. Они нашли специальную для этого дела корзинку и сложили туда плед Мэтта, который решили постелить — плед насыщенного фиолетового цвета в крошечный белый квадратик и с бахромой, который Мэтт получил в подарок от Эдда чуть больше года назад — а также тосты, джем с пастой и медовуху. Эдд предвкушал приятный вечер и долгожданное расслабление Мэтта, да и сам, стоит сказать, немного расслабился — наконец-то они отдохнут как следует, отвлекутся от этого пиздеца. Он посмотрел прогноз погоды, где только можно, а не только по телевизору, дабы окончательно убедиться в том, что никакой дождь сегодня не собирается — не хотелось своей безответственностью нечаянно испортить Мэтту настроение — и остался доволен результатами поиска. Когда они уже собирались уезжать, и Мэтт сидел в машине, от радости аж мелко трясущийся, Эдд погладил напоследок кошку, что смотрела на него с некоторым беспокойством, и попросил Тома закрыть за ними дверь. — Не забудь покормить Ринго, понял? — произнёс он спокойно, но слегка строго и твёрдо, — и, если она начнёт беспокоиться, мяукать и бегать по дому — отнеси её в нашу с Мэттом комнату и положи ее на кровать, чтобы она почувствовала мой запах и успокоилась. Понял, Том? — повторил он, ласково похлопывая Ринго по спинке, прежде чем та убежала из коридора в гостиную. — Не понял, повтори мне в сотый раз, пожалуйста, — протянул монотонно и устало Риджуэлл, лишь пряча руки в карман синего худи в знак того, что он уже заебался слушать эту инструкцию. Эдд широко и мягко усмехнулся в знак благодарности, разместил корзину на заднем сидении и направился к водительскому месту, рядом с которым его все никак не мог дождаться Мэтт. Едва шатен опустился за руль, рыжеволосый тихо, но очень радостно запищал, будучи явно не в силах скрыть переполняющие его эмоции. — Пока, Том! — выдал он, на секунду высовываясь в окно и, как ребёнок, помахивая соседу рукой. — Пристегни ремни, детка, — предупредил Эдд, закрывая двери с характерным хлопком, пристегнулся сам и начал заводить машину. — Так говоришь, будто ты какой-то супер-опасный крутой гонщик, который сейчас поедет на скорости дохреналлион километров в секунду! — вдруг заметил шутливо Харгривз, с весёлым блаженным видом, явно в отличном настроении, и игриво, почти дразня ткнул пальцем Голду в бок. Но ремень безопасности послушно пристегнул. Эдд лишь улыбнулся в ответ на такое сравнение, будучи просто непередаваемо рад тому, что Мэтту лучше. На пару полноценных секунд ему даже показалось, что он не видел его таким радостным целую вечность, а не каких-то три дня. *** Машина ехала неторопливо — Эдд не поддался «провокации» Мэтта и вёл её с нормальной скоростью, даже немного медленной, вернее, чуть медленнее обычного. Им было некуда торопиться, и он это понимал — напротив, ему хотелось лишь растянуть эти спокойные и тихие, такие немыслимо дивные мгновения, когда они могут наконец забыть про стресс и сосредоточиться только на хорошем. И Мэтт, к счастью, не торопил его и не требовал ехать быстрее — возможно, в глубине своей детской души он тоже понимал, что такие моменты необходимо как следует ценить. Ценить каждую их секунду, каждое мгновение, и ни в коем случае не торопить события — кто знает, когда он снова будет в таком прекрасном настроении, не так ли? Нарцисс продолжал улыбаться и слегка потрясываться от волнения, как ребёнок перед походом в кондитерскую, но, кажется, всё же немного успокоился. Сперва он пялился все с тем же блаженным мечтательным видом сквозь лобовое стекло, очевидно, уже представляя, как они устроятся на холмике, а потом уткнулся в телефон. Шатен смотрел внимательно на дорогу, как и всегда, хотя иногда, конечно же, бросал короткие любопытные взгляды на своего парня. Ему было приятно видеть его таким, и, сам того не замечая, временами он даже не мог сдержать лёгкой улыбки — не налюбуешься никак таким красавчиком. Надо бы почаще выбираться на природу этим летом. — Блин! — вдруг выдал уже с немного недовольным или даже по-детски обиженным видом Мэттью, продолжая смотреть в телефон, — выложил запись, ещё когда мы собирались, пять просмотров, а лайк только один — мой! — Что ты выложил? — спросил Эдвард, окидывая его ещё одним заинтересованным взглядом. Да, он заметил, что Мэтт фотографировал себя, а потом всё сидел в телефоне вплоть до вечера, точнее, очень часто просто брал и утыкался в него носом, но не придал этому особого значения: делать селфи — вполне естественное для его самовлюблённого парня занятие, а сидит в телефоне сейчас фактически каждый человек. Мэтт посмотрел на Эдда в ответ, и его лицо выразило самую взрослую серьёзность, которую он только смог бы изобразить этими своими большими наивными глазами. — Я, типа, решил вести свой блог, — объяснил он, и его губы тронула лёгкая улыбка гордости и крутости, — ещё несколько дней назад. Это же так прикольно! Вот, смотри… Пока горел красный светофор, рыжеволосый что-то листнул пару раз у себя в телефоне и, неожиданно для шатена, показал ему… фотографию тех самых начос — художественно выложенных в миске, с сочным и ярким сырным соусом — которыми угостил его на днях. Рядом кричала буквами надпись, в которой проглядывался отчётливо знакомый стилёк: «Купил начос для любимого, такие КРАСИВЫЕ 😊😊😊😊😍😍😍😍💘💘💘💘 Я конечно не особо люблю их...... Но ночка обещает быть вкусной!!! 🔥🔥🔥🔥😋😋😋😋💚💜💚💜🎉🎉🎉» Эдд взглянул на фотку, прочитал надпись, так и искрящуюся дурашливостью и любовью, снова посмотрел на фотку. И поднял брови в лёгком удивлении — для него просто стало большой неожиданностью то, что фото этих начос, которые он с таким аппетитом съел чуть меньше, чем за час, оказывается перед этим куда-то выложили. Он не успел ничего ответить, потому что загорелся зелёный свет и ему пришлось скорее сдвинуться с места, а Мэтт продолжал, получив благодарного «молчаливого» слушателя, болтать о своём, судя по всему, новом хобби: — А сегодня я выложил запись о том, что мы с тобой едем на пикник на такой высокий холм близко к центру города! — на радостях парень аж изобразил руками, какой холм высокий, будто без этого было не понятно, — а когда приедем и все разложим, я сделаю ещё одну запись! Если не забуду… — он примолк на несколько секунд, все с той же невыразимой гордостью перечитывая собственные записи, после чего посмотрел на любимого и выдал, кажется, почти молебно: — ты меня лайкнешь? Ты будешь моим первым подписчиком? В ответ на такую просьбу Эдд, неожиданно сам для себя, коротко и громко фыркнул, согнувшись и чуть не угодив носом в клаксон. Нет, он был не против просьбы Мэтта, а напротив, только рад сделать то, что он просит, чтобы порадовать его, однако… он не мог, он просто не мог оставаться идеально серьёзным, когда нарцисс с таким детским отчаянием умоляет его лайкнуть и подписаться, словно бы от его лайка и подписки зависит вся его дальнейшая жизнь. — ПФ-Ф-Ф-ФЫ-Ы! Он фыркнул, но его глаза, удивительное дело, не смеялись, а были полны лишь искреннего, глубочайшего понимания, того самого, что видно в одном лишь только его взгляде, и охотного согласия — сразу стало понятно, что он не против. Эдд даже не в курсе пока был, что за соцсеть, в которой Мэтт ведёт свой блог, но, согласитесь, как отказать таким милым глазкам? Он был все так же не особо разговорчив — возможно, оно позволяло ему просто насладиться как следует этим неподдельным, чистым и сладким счастьем своего парня. Однако по его глазам, по его улыбке и едва заметному кивку, такому необычайно убедительному, Мэтт моментально, без единого сомнения понял — Эдд согласен. И оно не кажется ему чем-то глупым или недостойным внимания. И стоит ли говорить, как он был благодарен ему за это? Поездка продолжалась. Парни умолкли оба, но в машине продолжало стоять то деликатное, молчаливое понимание — как и всякий раз, когда они буквально слышат друг друга без слов. Слышат и понимают как никогда ярко и чётко, словно читают друг друга, как открытую книгу. *** Холм не сказать что находился далеко, и, видимо, поэтому ребята все так же не торопились — у них ещё полно времени, чтобы успеть до заката. Они не будут спешить, когда есть такая прекрасная возможность первым делом просто насладиться поездкой. Они ехали медленно, любуясь видами, точнее, Эдд просто очень внимательно смотрел на дорогу, чтобы никого нечаянно не сбить, из-за чего могло создаться ощущение, что он любуется не особо интересными городскими пейзажами из окна. А вот Мэтт, отложив телефон в сторону, с искрящейся заинтересованной улыбкой таращился в окно, разглядывая неустанно все то, что попадалось его взгляду — словно действительно не выходил на улицу минимум неделю, а не три дня, и успел за это время забыть, как вообще выглядит эта самая улица. Он полировал глазами каждый кустик, каждый дом и деревце, каждую вывеску, порой едва не подпрыгивая на месте, чтобы рассмотреть тщательней ту или иную деталь — ремень безопасности кое-как удерживал его любопытную попу на месте. Смотря на Мэттью, Эдвард молча ухмылялся, широко, но мягко и с нескрываемой любовью и нежностью. Он пребывал в несказанном восторге с этого чрезвычайно несерьёзного поведения. Какой ещё взрослый человек, помимо этого рыжего очарования, будет с таким искренним, глубоким интересом изучать каждую увиденную им деталь, пусть даже самую незначительную? Кто будет так ярко и радостно реагировать на любую приятную или красивую мелочь, по типу «идеальной цветовой гаммы» цветочков на чьем-то балконе? Это одна из тех черт характера, лёгкость и яркая впечатлительность, способность превращаться в любознательного ребёнка, за которую шатен и любит рыжеволосого. Этим он вытащил его из депрессии после переезда, этим он доказал ему, как же на самом деле прекрасна жизнь. Харгривз продолжал любоваться улицей, так внимательно и любопытно, что временами могло казаться, будто он и про пикник забыл — какой тут пикник, когда такая красота в окне. Они остановились на очередном переходе, когда горел красный свет светофора, и парень принялся тщательно изучать аккуратно подстриженные декоративные кустарники около какой-то многоэтажки — они показались ему просто бесподобными. Хотел было предложить любимому приобрести десяточек таких кустов, чтобы так и сяк подстригать их год напролёт (уже точно зная, что один из них он подстрижет в форме сердечка, а другой — в форме своего лица), но вдруг замер, как парализованный. Мэтт устремил ненароком свой взгляд куда-то в сторону, будто бы высматривая заранее, что ещё есть красивого рядом с этим домом — и увидел тех, о ком успел забыть на весьма продолжительное время. Да, всё верно — из-за угла вышли те самые, четыре до боли знакомых силуэта, которые он ни с кем никогда бы не спутал. Два высоких со светлыми волосами, где отражалось яркое солнце, средний с короткой стрижкой и низкий с косичками. Нарцисс невольно сглотнул, чувствуя, как противные холодные мурашки сковали его тело, словно при резком обморожении, а воздух просто застревает в лёгких, как какой-то кусок ледышки. Он мигом забыл и про чёртовы кустики, и про цветочки, и, пусть и временно, даже про пикник. Всё это просто взяло и вылетело из его головы, оно показалось ему таким глупым, несущественным и нелепо детским, когда эти люди, что оставили в его психике столь глубокую, ещё не зажившую толком травму, снова показались в поле его зрения. Это ощущение было слишком… странным, противно странным, даже каким-то неправильным, как некий фантастический триллер, а не происходящее в реальности — словно встретил убийцу, от которого кое-как сбежал. Конечно же, девушки не смотрели на него в ответ, а лишь разглядывали что-то, похожее на коробку или сосуд параллелепипедальной (или, как бы сказал Мэтт, просто прямоугольной) формы в руках Эшли, и, кажется, просто болтали друг с другом, как обычная компания подруг. Но… ему стало неописуемо некомфортно, просто до терпимого ужаса, говоря откровенно, от одного только факта того, что он просто проводил беззаботно время и наслаждался тёплым моментом, считал ворон в окне — и тут вдруг увидел их. Внезапно, но так отчётливо, словно судьба-сучка просто прикалывалась над ним. Что за страшное совпадение? Город не маленький, почему они возникли именно здесь и сейчас, хотя, согласитесь, могли быть где угодно? Будто какой-то невидимый, нежеланный, но чертовски сильный магнит тянет их к рыжеволосому… Это блядски пугает. В горле у Харгривза резко стало сухо, а потом и встал самый что ни на есть противный ком, в тот момент, когда он пробовал ещё раз сглотнуть. Пальцы забила мелкая дрожь, и он все так же невольно и неосознанно, словно пытаясь отвлечь себя от внезапного негатива хоть чем-то, принялся бессмысленно перебирать ими ткань собственного худи. Ему стало, чего там скрывать, не по себе — девушки будто решили его преследовать, как иначе объяснить то, что во всем городе они выбрали именно это место, прямо у него перед носом, чтобы о чем-то поболтать? Вдруг, они каким-то чудом знают, что он на них смотрит, и специально напрягают его своим присутствием? Мэтт вдохнул и выдохнул, медленно и рвано, чувствуя, как дрожь неприятно вибрирует под кожей, и закрыл на мгновение глаза, пытаясь не вспоминать в красках свою последнюю встречу с бывшими. Опять у него начинается эта дурацкая паранойя, что и вчера во дворе — ему кажется, что девушки следят за ним и в любой момент могут застать его врасплох, что они хотят, чтобы он едва не ссался под себя от одного осознания того, что они где-то поблизости… Эта странная и, возможно, в некотором роде даже нелепая, но в то же время такая ужасающе реалистичная мысль, будто бы что-то перевернула в его слишком рано расслабленном разуме, и он в абсолютном молчании, не замечая, что не дышит, просто слепо вытаращил глаза куда-то справа от Лусианы. Парень прикусил губу, пытаясь собраться с мыслями и не поддаться панике, лёгкой, но уверенно растущей внутри его груди, словно какая-то инфекция. Он отвёл лишь на секунду глаза от бывших и посмотрел на своего нынешнего и единственного — тот держал руки на руле, изредка лениво барабаня по нему пухлыми пальцами, и просто смотрел сквозь лобовое стекло, в терпеливом ожидании, когда же можно будет сдвинуться с места. Он явно не успел пока заметить, что с его дорогим соседом что-то не так, размышляя о чем-то своем, лёгком — возможно, о том, как же ему уже не терпится съесть парочку тостов с джемом. Ещё раз глубоко вдохнув и выдохнув, изо всех сил попытавшись сделать это не слишком громко, чтобы не привлечь внимание Эдда и не испортить ему настроение таким пустяком, Мэтт сжал ткань худи в кулаке и принялся за мысленные, уже полные лёгкого отчаяния попытки успокоить себя сам. Если так подумать… если бы они следили за ним, знали, что он рядом и видит их, то не стали бы это скрывать, да? По крайней мере, вспыльчивая Эшли и эмоциональная Мари, которые посчитали бы своим долгом на всю улицу оскорбить его или надавить ему на совесть — точно. А так… наверняка, это обычное совпадение, да, пугающее, но всякое бывает в этой жизни, разве не так? Так. После удивительно здравых для его настроения, данных размышлений, Мэттью, к счастью для себя, немного успокоился. Он понял, что девушки в любом случае далеко и уж точно не знают о его присутствии, иначе… ничего бы не держало их, чтобы продемонстрировать это в агрессивной форме, они бы вряд ли стали просто молчать. Он имеет полное право расслабиться — сейчас загорится зелёный, и Эдвард отвезёт их обоих в уютное, безопасное место, а девушки останутся далеко позади. Паника медленно уходила прочь, уступая место облегчению, любимому и долгожданному, словно глоток воздуха после минутного приступа астмы. Мэтт в очередной раз выдохнул, уже громче, и даже нешироко улыбнулся, чувствуя, как машина наконец возобновляет своё движение; и с невиданным счастьем, что разлилось тёплым мёдом по всему его телу вплоть до самого сердца, наблюдая, как плавно уменьшаются и без того не большие силуэты девушек. Он снова прикрыл глаза на пару секунд, стараясь забыть поскорее о том, что сейчас произошло, и, в явных попытках отвлечь себя, с нежностью представил, как заботливо будет смахивать хлебные крошки с уголков губ Эдда, прежде чем поцеловать его. Эта мысль заставила Мэтта высоко хихикнуть, но хихиканье вышло не столько умиленным, сколько нервным — испытанный им стресс ещё не до конца его оставил. Ткань несчастного худи сжал до побеления костяшек и без того бледных пальцев, словно пытаясь, если можно так сказать, переместить в этот жест хоть какую-то часть скопившегося негатива — был не в силах держать его внутри. Эдд, который тихо и почти невнятно начал петь что-то про тостер (услышал в сегодняшней рекламе и привязалось), как раз кстати услышал сбоку от себя тихий нервный смешок. Он повернул к рыжему голову буквально на пару секунд, чтобы не сильно отвлекаться от дороги, и с лёгким любопытством заметил, как тот пристально смотрит куда-то в окно. — Что ты там увидел, Мэтт? — спросил он, вернув взгляд на дорогу, но в его голосе отчётливо слышалось небольшое напряжение — Мэтт смотрел в окно так, будто увидел средь бела дня очередного непонятного монстра, которого желательно надо убить. Он хотел было предположить в шутку что-то вроде: «Зомби? НЛО? Вампира без аллергии на солнце?», но отвлёкся, чтобы включить поворотник, да и почему-то не решился — вдруг, что-то серьёзное, и его глупый юмор будет не особо уместен. Нарцисс слегка вздрогнул — бархатистый голос любимого будто вернул его в реальность, что была, к счастью, куда приятнее его тревожных мыслей. По крайней мере, сейчас точно. Услышав обращённый к нему вопрос, вполне логичный в такой ситуации, он ощутил, как весь его словарный запас просто берет и исчезает в бездне — он не знал, что ответить, как приврать, чтобы не вызвать у соседа беспокойства, какие слова подобрать. Он ни за что не станет портить ему настроение действительно таким, как ему казалось, пустяковым мимолётным волнением, с которым он в состоянии справиться сам. Но тут, к счастью — в голову ему пришла, кажется, вполне эффективная, пусть и немного неловкая идея. Может, ему попробовать отвлечь любимого? Конечно же, не от дороги, а от едва произошедшего — чтобы он не думал, что что-то здесь не так… — Я? — переспросил Мэттью, слегка раскрыв глаза, немного театрально изображая удивление. Помотал головой, чувствуя, как в горле повторно сохнет, в этот раз совсем не сильно, но ощутимо, и выдал так невинно, как только мог: — нет, нет, ничего такого… Покуда его не накрыл стыд из-за того, что он вот просто так берет и обманывает любимого человека (пусть и ради его же блага, как ему казалось, а не из недоверия или чего-то такого), Мэтт мгновенно сменил выражение лица из растерянного в будто бы флиртующее и пододвинулся к Эдду чуть ближе — насколько позволял ремень. — Знаешь, пупсик, у тебя такие сексуальные и сильные руки~ — как бы между делом заметил он, понижая голос до кокетливого полушёпота. Он взглянул с обожанием на большие ладони Эдварда, которыми он так уверенно держал руль, и ласково, но с отчётливым ложным намёком погладил его приятно напряжённые пухлые пальцы, — не могу отвести глаз~ Казалось, Эдд от смущения чуть не сбил пешехода. Его лицо мигом загорелось, а руки судорожно вздрогнули от одного единственного ласкового прикосновения. Он моментально забыл о том, что его беспокоило, и лишь прокряхтел невнятное короткое «э-э-э», полное сплошной растерянности и неловкости, когда Мэтт легонько, будто на пробу провёл подушечками пальцев по его запястью. — Спасибо, котёнок, спасибо, — поблагодарил он вежливости ради, робко улыбаясь, чувствуя, как его уши словно поджаривают на небольшом огне. Прикусив губу, он аккуратно и без резкости, но твёрдо и как мог уверенно дёрнул в сторону плечом, намекая нарциссу на то, чтобы убрал руку, — н… н-ну не надо, Мэтт, я же за рулём, — попросил он тихо, мало понимая, что это нашло на парня. Харгривз улыбнулся в ответ, куда более уверенно, но вот в его глазах продолжало плясать лёгкое смятение. Конечно, он и не собирался всерьёз приставать к Голду, ведь прекрасно знает о том, что тот не любит секс в машине прямо за дорогой — считает это слишком небезопасным. Просто… засмущать его казалось ему куда лучшим вариантом, чем забеспокоить своими нервными взглядами в окно. Мэтт не знал, правильно ли он сейчас поступил, и на пару секунд даже ощутил лёгкий укол вины, но был просто ужасно рад тому, что все обошлось — и девушки исчезли, и он пришёл в себя, и его парень наконец забыл об этих странностях в его поведении. Всё хорошо, и это ли не главное? С любовной улыбкой он похлопал Эдда по колену, прежде чем убрал от него свои руки и просто возобновил молчание, пока машина продолжала свой путь к холму. *** Поездка шла, стоит сказать, ещё совсем недолго. Уже минут через шесть или семь на горизонте показался достаточно высокий зелёный холм, почти художественно выделенный на фоне обычного города с множеством домов и улиц. Лица парней, уже малость уставших от неторопливой поездки, довольно просветлели — наконец-то вот оно, то самое место, в которое они так жаждали попасть фактически с самого утра! Казалось, эти несколько часов прошли длинной в вечность, ну или по крайней мере в пару дней точно — так им не терпелось, что каждая секунда ощущалась, как полноценная минута. Склон холма оказался заметно крутым, поэтому ребятам пришлось немного попотеть за рулём, чтобы подняться в машине на самый верх. Точнее, потел здесь один лишь Эдд, в то время как Мэтт взял ситуацию под свой контроль, неустанно подбадривая его своими ежесекундныии: «Давай, давай, ещё чуть-чуть! Почти!» и стискивая время от времени его плечо. Рядом со склоном была длинная лестница, но, конечно же, они не собирались взбираться туда пешком, ведь не могли оставить машину внизу. Оказавшись наверху, оба с удовольствием осмотрели местность. Холм весьма широкий по площади — явно обширнее их дома где-то в пару раз. Он считается весьма популярным местом у них в городе, и сюда нередко приходят другие парочки, дабы погрузиться в атмосферу романтики прямо на свежем воздухе. Но сейчас, как ни странно, он полностью пустовал — не что иное, как удивительная удача. Удача, которую они, согласитесь, не могут упустить. — Ну что ж, ликуй, родной: мы приехали! — радостно оповестил Эдвард, наконец останавливая машину и принимаясь ее глушить. — И-И-И-И-И-И! Я так рад, так рад! — отозвался Мэттью, торопливо отстегивая ремень безопасности, распахнул дверь и буквально вылетел наружу. В нос ему ударил травянисто-цветочный, сладковатый аромат, особенно приятный после малость душного салона машины и городского «скучного» воздуха. Он с радостью огляделся по безлюдным сторонам этого дивного места, принадлежащего лишь им двоим, чувствуя себя на седьмом небе от счастья и предвкушения отдыха с любимым — настолько, что полностью забыл о недавнем происшествии у пешеходного перехода. И, почему-то, даже о том, что хотел сделать новую запись. Любуясь тем, как Мэтт поджал локти друг к другу и с тихим, абсолютно детским счастливым пищанием осматривает холм, будто это были дворцовые хоромы, Эдд тоже вышел из машины. Устало, но радостно улыбаясь тому, что нарцисс получает долгожданные позитивные эмоции вместо сплошной тревоги и негатива, он открыл заднюю дверь, где расположился их небольшой багаж. Шатен вытащил корзину, аккуратно, ведь там была бутылка, захлопнул свободной рукой дверь и подошёл к рыжему. — Сейчас всё разложу — и как плюхнусь! — поделился он своими планами, так весело и почти задорно, что тоже напомнил в этот момент ребёнка. Ребёнка, который идёт из школы домой и представляет, как сядет вот-вот за компьютер, ведь завтра выходной и ему не надо делать домашку. — Я помогу тебе, малыш, — уже, на удивление, куда спокойнее ответил Харгривз, так чинно и будто бы даже немного серьёзно, словно это не он пару секунд назад пищал от радости, как мышка. С чем он ему поможет — разложить или плюхнуться — не уточнил, но выглядел полным решимости и энтузиазма. Парни дружно расстелили плед прямо на мягкой зелёной траве и принялись выгружать медовуху с тостами. Удивительное дело, но Мэтт сам предложил взять с собой именно его, свой дорогой и ценный плед, ни разу не брезгуя и не боясь нечаянно испачкать — ну, конечно же, с условием, что не будет дождя. Кажется, он напротив даже решил, что это большая честь для его пледа — послужить им верой и правдой на пикнике. Эдд сдержал своё «обещание» — когда всё было разложено, он с усталым, но довольным жизнью выдохом повалился прямо на плед и наконец позволил себе физически расслабиться после долгой дороги. Он сложил по привычке руки на животе и молча прикрыл глаза, отдыхая под заходящим, но все ещё теплым солнышком и лёгким ветерком, что почти незаметно колыхал его каштановые волосы. И с улыбкой слушал, как Мэтт уже хозяйничает справа, решив без лишних слов всё достать, открыть, налить и намазать. — Мэтти, раз уж ты так любезен… — мягко начал Эдд, машинальным жестом почесывая пухлую шею, едва его нос уловил до того приятный, сладкий аромат крыжовника. — Ммм? — отозвался Мэтт, все так же спокойно, однако по его интонации было понятно, что он умиленно улыбается. И, вероятнее всего, смотрит в этот момент не на бутылку и не на тосты, а на своего парня, любуясь его расслабленным видом. — Сделаешь мне тост… пару тостов с джемом и нальешь мне медовухи, пожалуйста? — попросил Голд, приподнимая на секунду голову, но тут же опуская ее обратно на мягкий плед, надеясь краем сознания, что долгожданное расслабление не потянет его в сон. Пару секунд продолжалась тишина — очевидно, Харгривзу было не легко так просто взять и перестать любоваться своим мальчиком. Нехотя отвиснув с едва слышным хихиканьем, он звякнул коротко бутылкой и достал из корзины пару одноразовых стаканчиков. — С удовольствием, солнышко, как раз собирался, — ответил тут же он, по-прежнему с удивительным спокойствием и будто бы даже сосредоточенно, но в его улыбке, что читалась по голосу, была сплошная нежность и любовь. — Ай, спасибо! — поблагодарил сердечно шатен, лучезарно улыбаясь, решив ещё хоть немного поваляться перед тем, как встать — что-то не очень хочется ему пить лёжа. Не глядя, он протянул руку куда-то в сторону, нащупал великолепное стройное запястье своего парня и легонько, с признательностью за такой милый пустяк, просто сжал его. *** Они немного поели этих самых тостов и попили медовухи, которая оказалась безумно приятной на вкус — нечто среднее между пивом и шампанским, но без головокружения и со сладковатым вкусом и ароматом. Они сидели и просто наслаждались природой — зелёной травкой, такой необычайно яркой и летней, что настроение растёт до небес при одном лишь на неё взгляде, свежим ветерком, что приятно охлаждал их лица, лишь больше призывая расслабиться — и, конечно же, своим уединением. Было необычайно хорошо знать, что они лишь вдвоём, вдвоём на самой вершине этого замечательного места, что, казалось, навечно принадлежит лишь им. Вдали от всего, вдали от забот — только они двое в высоте, на этой траве и под этим солнцем, до последнего светящим, без сомнений, только для них. Нарцисс чинно попивал не самый чинный напиток, ещё и отогнув мизинец в сторону, строя из себя благородного аристократа, к чему не очень шёл детский блеск в его глазах. Эдвард с большим удовольствием точил тосты с любимым сладким джемом, совсем не переживая за свои зубы, наблюдал украдкой за своим парнем, в чьих рыжих локонах так невероятно художественно играли блики заходящего солнца, и краем сознания, сам того не замечая, поражался тому, какой же он красивый. Однако, чем больше Эдд наблюдал за Мэттом, тем чётче замечал кое-что необычное: конечно, он выглядит очень счастливым и довольным, без забытого им напряжения и негатива, и то и дело улыбается в ответ на его взгляды. Но… в то же время, его глаза изредка бегают туда-сюда, будучи полными какого-то лёгкого волнения, задумчивости и, кажется, даже сосредоточенности — будто в голове его творится что-то удивительно для него серьёзное. Выглядит так, словно хочет что-то сказать. Как выяснилось спустя несколько минут — так оно и есть. Когда Эдд почти умял очередной тост с джемом и стряхивал крошки со штанов в траву, Мэтт вдруг аккуратно, почти робко подполз к нему поближе и запустил руку в карман своего худи. — Малыш… Я тут… — начал он ровно, задумчиво и почти серьёзно, что, признаться, немного забавно и одновременно так трогательно мило контрастировало с его высоким гламурным голоском, — хочу тебе кое-что вручить, — его щеки налились нежным румянцем, на губах заиграла лёгкая, но очень мягкая и многообещающая улыбка. — Неужто, ещё один сюрприз?! — спросил заинтересованный шатен, слизнув оставшиеся крошки с уголка губ, отчётливо вспоминая недавние сюрпризы, врученные ему нарциссом на днях — начос и оладьи, — мне уже неловко… — признался он, и правда чувствуя, как на щеках возникает приятное тепло — вряд ли от одной медовухи — и слегка улыбнулся в ответ, чтобы не казалось, что он против. — Ага, — с достоинством и куда увереннее ответил Мэтт, важно прикрывая глаза и явно гордясь собой за то, какой же он чудесный человек-подарок, — в общем… — уже тише продолжил он, судя по всему, сжав что-то в кармане, но пока не доставая — кажется, не мог решиться. Видимо, то, что он хотел вручить, было действительно чем-то очень важным, раз даже он, самовлюблённый и такой уверенный в себе парень, смущался, что происходит с ним ну крайне редко. — Снова еда, ммм? — поинтересовался Эдд, слегка наклоняя голову вправо в знак любопытства, с таким видом, будто ни на грамм не наелся этими тостами. Он сказал это, не подумав, да и оно было первым, что пришло в его, кажется, уже немного пьяную голову — что поделать, если это один из его любимых видов подарков. Но тут же наткнулся на взгляд Мэтта, смотрящего на него с лёгким молчаливым укором, мол, почему сразу еда, и сразу же понял, что это будет нечто другое, а быть может даже… и особенное? Он неловко поджал губы и отвёл на пару секунд взгляд в знак извинения, но тут же поднял его обратно — ему стало ещё интереснее. Ещё немного помявшись, рыжеволосый наконец достал из кармана свой подарок. Первым, что увидел шатен, была тоненькая золотистая цепочка, а когда Харгривз слегка намотал ее на пальцы, чтобы, очевидно, было видно ее целиком, заметил небольшую овальную подвеску, блеснувшую слабым зеленоватым светом. Паренёк раскрыл глаза чуть шире, сразу обратив на неё внимание, и ему было очень любопытно, что это такое — хотя, кажется, он потихоньку догадывался, просто хотел узнать точно. Мэттью заметил, что рука Эдварда непроизвольно тянется к нему, чтобы взять цепочку, и не сдержал хитрой любовной улыбки. Прикоснулся пальцем к подвеске, аккуратно огладил ее подушечкой — и тот заметил, что она не плоская, а словно бы с крохотной крышечкой, что таит под собой какой-то секрет. Мэтт передал цепочку Эдду и, поняв, что он догадывается, что это, подмигнул ему и без слов, одними только глазами сказал: «Открывай». — А ну-ка… — пробормотал тот почти беззвучно, но с сильнейшим, как никогда, любопытством. Ужасно заинтересованный, весь в предвкушении Голд раскрыл подвеску, аккуратно отодвинув крышечку с круглым изумрудиком посередине — кажется, это был медальон. И, прежде чем он наконец окончательно догадался и понял, что это, как увидел в небольшом овальчике… фотографию своего любимого парня, довольного и сияющего. Его губы сложились в восторженное «у-у-у-у-у». Эдд в приятном удивлении рассматривал фотографию Мэтта, словно не сразу понял, что это он, после чего перевёл взгляд на него самого — и выражение лица рыжего почти ничем не отличалось от того, что было в медальоне. — Ух ты… — тихо начал Эдд, чьи губы растянулись в лёгкой улыбке, аккуратно, почти ласково касаясь большим пальцем ярких рыжих волос — как сделал когда-то и с другой фотографией Мэтта, в рамочке, что тот принес ему на днях приятным бонусом к оладьям, — очаровашка, — оценил он, продолжая разглядывать медальон — тонкую цепочку, так же блестящую под солнцем, великолепный зелёный камушек и фотку любимого, что слишком идеально смотрелась внутри этой красивой подвески. Харгривз просиял лишь больше, его лицо выражало такую гордость и счастье, что сам напоминал солнце. — Я хочу, чтобы ты носил его на шее, как частичку меня, — сообщил он, все так же почти идеально гордо и уверенно, но его глаза сверкали наивным, любовным детским блеском — все его нутро явно трепетало от любви и нескончаемого, приятного волнения, того самого, когда даришь любимому человеку подарок от чистого сердца, — и чтобы всегда мог на меня посмотреть и тем самым поднять себе настроение… Эдд незамедлительно, как-то почти невольно повесил медальон на шею, слегка оттянув капюшон худи, чтобы не мешал, и продолжил его разглядывать — мало где найдёшь сейчас таких вещичек, сейчас и альбомов для фотографий-то почти никто не ведёт, что уж там говорить о таких украшениях. Однако, услышав последнюю фразу Мэтта, он не сдержал мягкой, шутливой ухмылки, и поднял на него полные нежности глаза. — Но я же почти не отхожу от тебя, детка, и всегда тебя вижу, — напомнил он как бы между делом, понимая, что ему и целой вечности не хватит, чтобы налюбоваться этим миловидным, искрящим гордостью личиком в веснушках, — и в телефоне, сам знаешь, у меня полно твоих прекрасных фоток. В четыре где-то раза больше, чем моих собственных или других, — добавил он, делая якобы задумчивый вид, будто считает в уме, хотя на деле просто придуривался. Мэтт с улыбкой и притворным недовольством, любя передразнивая Эдда, подтвердил: — Да, я знаю. Но… — добавил он моментально, и его голос стал чуть твёрже, будто предупреждая о чём-то — несмотря на весёлую атмосферу, он, кажется, был нетипично для себя серьёзен, — вдруг я отойду, например, в ванную, и ты начнёшь по мне скучать? А телефон твой… будет разряжен, — предположил он, проникновенно смотря ему в глаза, как бы говоря без слов: «Подумай над этим». — Тогда я пойду в твою комнату и буду любоваться твоими фоточками там, — ответил, не раздумывая, Эдд, мягко улыбаясь, показывая тем самым, что он напротив — не всерьёз. Он продолжил разглядывать фотографию и саму подвеску, как некую диковинную вещичку, чем она, по сути, и стала для него — никогда ему такое не дарили. Конечно, мужчинам и так не принято дарить украшения вроде таких, но просто… вряд ли его одна единственная бывшая, с которой он встречался несколько месяцев в шестнадцать лет, когда-нибудь додумалась бы подарить ему нечто не только романтичное, но и необычное и, главное, действительно ценное. А вот Мэтт додумался — и подарил ему не только подарок, но и в некотором роде совершенно новые впечатления. Эдвард вернул взгляд на парня и хотел было что-то сказать, но замер со слегка приоткрытым ртом, заметив странное выражение его лица. Его лицо выражало… нет, не обиду, не раздражение, а какую-то… внезапную неловкость и даже лёгкую грусть. Словно ему резко начало казаться, будто это он, Мэтт собственной персоной, делает здесь что-то не то, из-за чего Эдд не воспринимает его всерьёз. — Ты считаешь это… сентиментальным? — спросил он тихо-тихо, смотря на шатена с опущенной вниз головой, словно его только что застали за чем-то крайне непристойным. Говорил он стыдливо, так искренне, так удивительно не наигранно, что сердце горько сжалось и стремительно полетело вниз, — извини, ты не любишь сентиментальность… Просто… мне показалось это романтичным, — все так же тихо пробовал «оправдаться» он, и из его груди вырвался тяжёлый и горький, не осуждающий, а полный лишь густой, удушающей неловкости — и это было ещё хуже, чем если бы он чему-то возмутился. Видеть его таким было просто ужасно. Эдд поднёс руку к лицу и невольно прикрыл рот, нервно и лихорадочно почесывая щёку ногтями, понимая, что перегнул немного со своими шуточками. Вся эта изящная серьёзная романтичность, с которой Мэтт вручил ему данный подарок, как-то не особо сочеталась с его слегка пьяной шутливостью, что не позволяла ему шевелить мозгами как следует. И отвечал он, всенепременнейше, без цели обидеть, но и не думал особо перед тем, как что-либо сказать. Голду стало стыдно за своё поведение, и он сам опустил на некоторое время глаза, разглядывая банку с арахисовой пастой, будто надеясь найти в ней какую-то подсказку или совет. Да, конечно, Харгривз очень любит себя и редко испытывает чувство неловкости или чего-то такого, давящего на его самооценку, но в то же время — неописуемо чувствительный, всё его восприятие окружающего выкручено на максимум. Так что… если он вдруг будет неуверен в себе или пристыжен — то эти неуверенность и стыд будут очень, очень сильными, не дающими ему покоя, порой вплоть до слёз, и один он с таким негативом сразу так быстро не справится. Некоторое время — на самом деле, мучительные шесть-восемь секунд — между парнями шла тишина. Откашлявшись чуть громче, чем хотел, чувствуя, как уши горят от стыда, Эдд как можно аккуратнее положил руку поверх руки Мэтта и бережно погладил его пальцы своими. — Детка, ну ты что! — начал он тихо, но не холодно, а напротив — тепло и очень эмоционально, даже почти в отчаянии. Господи, лишь бы не довести любимого нарцисса до слёз, он никогда себе этого не простит, никогда… — это мило, красиво, радует глаз, спасибо большое за такой подарок. Прости, если запорол всю романтику, мои приколы были не в тему… — извинился он, кое-как переборов себя, чтобы поднять наконец голову — и наткнулся на все такой же печальный и неловкий, но уже обнадеженый взгляд, — нет, мне правда очень приятно, и я не вижу в этом ничего… сентиментального или странного из-за того, что сейчас таких вещей ни у кого нет, только у бабушек-дедушек. Это необычно, да, но оно вовсе не мешает ему стать… особенным для меня подарком, одним из самых запоминающихся так точно. Чувствуя, что ситуация потихоньку разряжается, атмосфера между ними теплеет, да и заметив, что глаза рыжего перестали быть такими убитыми и наполнились нежностью и пониманием, он ласково улыбнулся, сжал слегка его ладонь и заключил мягко, но очень серьёзно: — Это дало мне лишний раз понять, как же ты меня любишь и ценишь, если подарил то, что пусть и нельзя съесть, но зато можно повесить на шею и никогда о нём не забывать, — он значительно покрутил между пальцев подвеску, о которой и шла его речь, — спасибо тебе большое ещё раз за это, принцесса, — приподняв чужую бледную руку, он поднёс её к губам и нежно чмокнул, демонстрируя и извинения, и признательность, и необъятную к нему любовь, — и вообще, к слову… Что бы ты мне ни подарил — я буду одинаково рад и признателен тебе. И неважно даже, что это — винтажное украшение с твоим личиком и прикольным зелёным камушком, или начос или оладьи, которые я заточу за десять минут. Парень поцеловал его руку ещё несколько раз, быстро, но любовно, показывая ему все свое обожание и глубокую искренность, надеясь, что такие слова его успокоят. Он правда одинаково ценит все его подарки — ведь каждый из них полон заботы и теплоты, каждый из них лишь подогревает их чувства, подкидывая по паре дров в неугасимый огонь их любви. — Я буду носить его на шее вместе с моей счастливой цепочкой, а может и чаще. Эдвард поцеловал его руку в очередной раз, прижал к своей щеке и преданно потёрся, в знак своей признательности и безграничного доверия. Мэттью расцвёл наконец в добродушной улыбке, когда осознал, что просто неправильно понял своего любимого. Несмотря на детский и порой легкомысленный характер и его излишнюю, наивную жажду романтики, будто они в ромкоме, он не считает нарцисса абсолютным дураком, который не умеет быть серьёзным вообще никогда. Даже несмотря на то, что один как ребёнок, а другой очень любит пошутить, их отношения — абсолютно серьёзны, как у нормальных взрослых людей. И в этом заключается их особенность. Расслабившись и ощутив необычайно приятное тепло на душе, прямо в сердце, Мэтт снова вздохнул, но на этот раз уже не горько, а просто устало. Он ласково потрепал Эдда по щеке и, как и мечтал в машине, смахнул аккуратно крошки с уголков его губ. В глазах обоих сияла нежная благодарность за то, что они просто есть друг у друга. — Я всё хотел подобрать хороший романтический момент, чтобы подарить, но не мог… — сообщил Мэтт будто бы между делом, запуская пальцы свободной руки в короткие волосы Эдда и совсем безболезненно перебирая их, словно хотел тщательно изучить каждый локон, несмотря на то, что знает и помнит их, как собственное отражение. Рука, которая лежала на его щеке, перешла к шее и обхватила пальцами цепочку медальона, слегка тяня её вперёд, будто бы деликатно поправляя, — когда мы «Школу не для любви» смотрели, я был слишком погружен в просмотр, а потом и…~ — он игриво ухмыльнулся, намекая на то, что потом началась жара. Тот ухмыльнулся в ответ, прекрасно понимая, что он имеет в виду, к счастью, уже давно не смущаясь воспоминаний об этом. Он думал об этом лишь с теплотой. *** Парни продолжили тусить на пикнике, наслаждаясь компанией друг друга и приятным, успокаивающим видом перед глазами. Наедине лишь с красавицей-природой они чувствовали, как все их проблемы просто берут и отходят на задний-задний план, теперь всё это кажется какими-то совсем незначительными песчинками в этом огромном океане спокойствия. Один раз Харгривз, будто бы окончательно перевоплотившись в беззаботного ребёнка, предложил даже посмотреть на облака. И был немного недоволен, когда получил отказ по глупой причине того, что небо темнеет всё больше и уже потихоньку скрывает в себе облака, которых, кстати, и без того почти не было из-за ясной погоды. Надувшись, как павлин, он вынудил Голда добровольно согласиться посидеть здесь до наступления полной темноты, чтобы полюбоваться хотя бы звёздами. Медовуха, кстати, уже почти закончилась — когда солнце подплыло до того близко к линии горизонта, что, кажись, вот-вот начнёт в нём растворяться, в бутылке оставалось буквально на четыре или пять глотков. В то время как Эдд точил один за другим тосты и не особо-то и уставал, Мэтт чуть активнее нормы налегал на медовуху — она показалась ему безумно вкусной, пусть и лишённой какой-либо «утончённой элегантности», как его любимое мартини. Так же она, как уже было упомянуто, оказалась, к счастью, достаточно слабой — ничего серьёзного не случится с человеком, который выпьет её полбутылки, максимум он может ощутить лишь приятную расслабленность или напротив, скачок эндорфинов в крови и приподнятое настроение. Эдвард тоже изредка попивал, с удовольствием закусывая медовухой сладкие сочные тосты с любимым джемом. И, странное дело: после ещё нескольких небольших стаканчиков стадия совсем лёгкого опьянения не усилилась, а ушла, просто растворилась, плавно сменившись другим состоянием, весьма внезапным для выпившего человека — приливом сильнейшего вдохновения. Словно он взял и резко протрезвел. Мэттью, что приобрёл какой-то даже слегка игривый настрой, периодически дёргая своего парня за мочку уха или нежно пощипывая его пухлый бок (он очень любит это делать), в один момент стал свидетелем следующей картины. Шатен просто сидит и, застыв, как парализованный музой творец, в явном восхищении пялится на… солнце, будто до этого его не видел. Или будто оно только взошло, а не наоборот. — Эдди? — позвал нарцисс томно и слегка тягуче, словно флиртовал, но на самом деле был лишь удивлён и заинтересован, а голос его таким стал от лёгкого опьянения. — Вот это вид, ты только посмотри! — едва ли не заорал тот, и его глаза натуральным образом блестели. И как-то даже взволнованно, словно в жизни не видел ничего красивее, ткнул пальцем по направлению к закату, как будто Мэтт не смог бы понять сам, куда ему смотреть, — я… Я просто обязан…! После своих чрезвычайно уверенных слов Эдд не менее уверенно, но почему-то очень неуклюже принялся поворачиваться туда-сюда, один раз чуть не упав — очевидно, высматривая на пледе свой скетчбук. Пока не вспомнил, что тот лежит у него в кармане, и торопливо запустил туда руку, побыстрее, покуда солнце не убежало. — Сначала сфоткаю, сделаю набросок — а дома раскрашу карандашами! — сообщил он в азарте, почти наркоманском, пока доставал скетчбук и карандаш, — или лучше акварелью?.. Как ты думаешь, Мэтт? Или… — его лицо озарилось новой гениальной идеей, — акварельными карандашами??? Так… Так-так-так… — забормотал он, лихорадочно соображая своими пьяными мозгами, что и откуда он должен достать, чтобы сделать фотографию. Мэттью наблюдал за этим молча — за тем, как Эдвард достаёт телефон и едва не дрожащими руками фотографирует закат, а потом и принимается хаотично чиркать в своём скетчбуке. И не осуждал его за это, ведь представшее их глазам зрелище было действительно завораживающим — нежно-персиковый диск солнца неторопливо растворялся в горизонте, художественно окутывая клочки облаков и тёмное небо дивным оранжевым свечением. Пейзаж был… красивым, уютным, вызывая яркую ассоциацию с чем-то тёплым и спокойным, так что не удивительно, что шатен-художник не удержался и решил попробовать изобразить его на бумаге. Но все же, если говорить откровенно… Мэтту, пьяному и игривому, хотелось внимания Эдда. А точнее говоря — чтобы всё его внимание, целиком и полностью, было устремлено лишь на него. Как-никак, они на романтическом пикнике! Они прибыли сюда, чтобы отдохнуть и расслабиться в приятной обстановке, а не рисовать… Вот так вот он размышлял. Некоторое время рыжеволосый сидел с демонстративно недовольным видом, скрестив руки на груди и то и дело тоскливо вздыхая, мол, эх, оставили меня без внимания. Но Эдду, очевидно, так понравился этот великолепный пейзаж перед самым его носом, что он элементарно не мог думать о чем-либо другом — и просто сидел и рисовал себе, рисовал, рисовал. Не замечая надутого Мэтта сбоку от себя, оскорбленного дефицитом внимания, он отвлёкся лишь на секунду, чтобы зачем-то принять положение лёжа — и продолжил рисовать прямо на весу, периодически отстраняя скетчбук от лица, чтобы вновь увидеть закат, и бормоча что-то совсем невнятное. Харгривз хотел было уж начать размышлять, что ему сказать, чтобы отвлечь этого горе-художника и привлечь его внимание к самому красивому, но… невольно замер, едва кое-что заметил. Когда Голд лёг, его худи удивительным образом, именно в этот момент слегка задралось вверх — совсем немного, но достаточно для того, чтобы цепкие глаза Мэтта заприметили открывшуюся выпуклую полоску кожи. И за считанные секунды в его голове созрел коварный план… Внимательно наблюдая за любимым, чтобы в случае чего сразу увидеть, если он вдруг снова решит отвлечься, он как можно тише и аккуратнее подполз к нему поближе. Самыми кончиками пальцев, чтобы не коснуться случайно его кожи, он обхватил зелёную ткань и все так же очень аккуратно, даже медленно, начал двигать её выше и выше. Эдд был так погружен с головой в рисование, что, кажется, даже не заметил мягкого прохладного ветерка, коснувшегося его где-то между животом и боком. А если и заметил, то явно не придал этому значения — потом поправит, что у него там сползло, а сейчас он, как-никак, занят искусством. И, конечно же, Мэтт не мог этим не воспользоваться. С каким-то чудесным везением он не только сумел задрать худи аж до самого пупка, но и нашёл время, чтобы полюбоваться этим прекрасным зрелищем. — Как же мне это нравится… — пробормотал Мэтт с тихим фанатичным восхищением, совсем нежно, будто в первый раз, проведя большим пальцем по дорожке пушистых каштановых волос у Эдда под пупком. Его хищно-восторженный взгляд и голос так и говорили о том, что он задумал нечто коварное, и тот бы точно это заметил, если бы догадался обратить на него внимание, — вот это вид, ты только посмотри~ — добавил Мэтт мечтательно, специально повторив фразу, сказанную совсем недавно Эддом — признаться, она идеально подходила и в этом контексте. — О чем ты, Мэтт? — шатен неохотно оторвал взгляд от заката, видимо, ощутив все же, как любимые пальчики нежно тормошат его волосы в деликатном месте, что отвлекло его от рисования — кажется, муза хоть и не отпустила его, а все же перестала душить до того яростно. Он хотел уж было продемонстрировать набросок своему парню, чтобы узнать, что он думает о штриховке и не стоит ли ему использовать другую, но стал жертвой своей же любви к изобразительному искусству. Воспользовавшись его максимально беззащитной и расслабленной позой, рыжеволосый вдруг наклонился и все с тем же хищным видом пантеры на охоте вцепился в мягкую плотную кожу, будто возжелал съесть. Прямо в живот, зубами, не со всей силы, но очень ощутимо — слева от пупка. Эдд никак не ожидал такого, а потому был застан врасплох и от внезапности издал смешной звук — что-то среднее между ойканьем, вскриком и болезненным стоном: — У-уй-ах!.. — скетчбук выпал из рук, приземлившись рядом. Моментально вслед за сильнейшим удивлением от неожиданной, пусть и лёгкой боли на коже живота, его посетило небольшое машинальное смущение — с чего бы рыжему брать и кусать его за пузо, да ещё и без единого предупреждения или намёка? Пытаясь прийти в себя после атаки, он посчитал рискованным сразу так начать вырываться, а потому лишь приподнял слегка голову и аккуратно спросил: — ты не пьян, случаем, лисёнок? — Я??? Пьяный??? — тут же переспросил нарцисс, с ужасно наигранной и вообще ни разу не натуральной невинностью. Однако, судя по игривому блеску в его глазах, говорил он так специально, и, возможно, с некоторым трудом даже сдерживал смех. Эдвард усмехнулся в ответ, хотя, признаться, чувствовал себя не таким уверенным, каким хотел в этот момент казаться. Не менее аккуратно, ведь понимал, что ему не следует совершать резких движений, он протянул руку к краю худи и начал медленно и плавно тянуть его обратно вниз — желая прикрыть уязвимое место от возможных новых укусов. — Я в этом не сомневаюсь, хы-хы… — ответил он, вспоминая, сколько Мэттью выпил алкоголя, — не отвлекай папку, а, родной? — попросил он, продолжая мягко усмехаться — видимо, в качестве некой защитной реакции, прекрасно понимая, что нужно быть осторожным в выражениях; а может просто потому, что его начало смешить такое поведение. И все же аккуратно шевельнулся, — лучше посмотри на набросок и скажи, пожалуйста, как тебе штриховка? Может, здесь больше подойдёт горизонтальная или каракульная? Это стало ошибкой. Мэтт был явно оскорблён тем, что Эдд не только так бессовестно требует не отвлекать его от рисования, но ещё и пытается заболтать его чем-то своим, художническим и непонятным. Он фыркнул и закатил глаза, но, когда вернул их на него — в тех снова плясали хищные, игривые и на сей раз даже полные какого-то дикого азарта искры, совсем как у маленького котёнка, который хочет поиграть. Не дав ему опомниться, он слегка отстранился и зачем-то набрал побольше воздуха, будто готовился к нырянию. Голд понял, что хочет сделать Харгривз, буквально в самую-пресамую последнюю секунду — и его охватила дичайшая паника, заставив его мгновенно забыть о рисовании. Едва не вскрикнув повторно от пугающего чувства, напоминающего самый что ни на есть ужас, осознав, что ему сейчас предстоит пережить, к счастью для себя он вовремя додумался положить ладонь на рыжую макушку и отстранить поскорее от своего живота. — МАМОЧКИ, НЕТ, НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ЭТО, НЕТ!.. — выпалил Эдд, без особых усилий отталкивая пьяного, пусть и настойчивого Мэтта от себя, и как можно быстрее, пока его не повалили обратно, принимая сидячее положение с протянутыми вперёд ногами. Дыхание его сбилось, щеки резко загорелись — не от злости, а от какого-то странного, не успевшего пройти волнения, что забурлило в его крови, — ах ты! Хотел дунуть мне в пузо, да?! — вопросил он, чувствуя, как лицо почему-то очень приятно горит, а сердце бешено дубасит, будто он хватанул немало так адреналина. Рыжеволосый был явно разочарован тем, что не успел воплотить в реальность свой коварный замысел, но это вовсе не помешало ему кокетливо прикрыть рот ладонью и вкрадчиво захихикать — как девица на первом свидании, трогающая ножкой под столом ногу партнёра. — Ну а как не захотеть подуть тебе в пузико, детка — тебя же это так веселит~ — напомнил он, играя бровями, смотря шатену в глаза с тем самым хитрым выражением, словно молча обещая, что в следующий раз ничего не помешает ему сделать то, что он возжелал. Дрожащими руками Эдд все же поправил задравшееся худи, вернув его в изначальное положение, пока не стало слишком поздно. Он хотел было что-то ответить, но осознал, что смущение, горящее по всему его лицу, почти превратившее его в краба варёного, временно лишило его этой возможности. Всё, на что он был способен — приоткрыть рот, поднять с псевдо-важным видом указательный палец, и, не сказав ничего, а лишь побегав влево-вправо глазами, стиснуть зубы и с шумом паровоза, выпускающего пар из трубы, пропустить сквозь них воздух. — Я… Да нихуя подобного! Неправда! — отрицал он, чувствуя, как уши краснеют так густо, будто из них реально вот-вот пойдёт пар. От его собственных слов, таких, признаться, непозволительно лживых слов, смущение почему-то скрутило его ещё сильнее; он держал глаза поднятыми через огромные усилия, стиснув при том зубы и продолжая выпускать сквозь них воздух. К счастью, это был вовсе не тот мучительный стыд всерьёз, из-за которого хочется просто сбежать куда подальше в одиночестве и больше не возвращаться, а просто очень сильная, но абсолютно естественная и нормальная неловкость. Даже несмотря на то, что его лицо уже раскалилось, словно сковородка, Эдд не страдал от смущения так ярко и невыносимо, как это, возможно, могло бы показаться на первый взгляд. И злость его, удивительное дело, даже после слов Мэтта была не настоящей, а будто бы… игровой, театральной, словно он просто отыгрывал комическую роль? Он не сердился на него в действительности — скорее, его «гнев» напоминал по своей силе наивную детскую обиду на какой-то пустяк, что проходит через две минуты — просто был настолько смущён, что не задумывался ни о чем подобном. Мэтт лишь с искренним умилением похихикал, в очередной раз, и это смущало сильнее любых слов, любых дразнений и любой щекотки. Эдд уставился зачем-то на свои ноги с полностью красным лицом, сдвинутыми бровями и широко раскрытыми глазами, будто нечаянно глотнул колы без сахара. Кое-как отвиснув, он наконец решил, что с него достаточно, и он должен преподать урок этому наглому рыжему бесстыднику, который просто берет и не позволяет ему рисовать. Он снял вдруг худи, хотя ещё недавно тщательно закатывал его обратно, будто готовясь к чему-то чрезвычайно активному и потливому, положил его рядышком, остался в одной футболке и — чудо! — даже всерьёз не заметил того, с каким интересом уставился на него нарцисс. — Ну-ка, иди сюда! — велел он, бросая и карандаш, и, не дожидаясь ответа, протянул к своему парню огромные ладони. Лучшая защита — это нападение, решил он, заграбастав его в охапку, пока тот едва не повизгивал от общего веселья, оказывая не особо активное сопротивление, — не даёшь мне порисовать, значит? Ты, мелкий рыжий засранец! С неожиданной для себя ловкостью Голд сам повалил Харгривза на его же плед, нависнув над ним сверху, и крепко прижал друг к другу его запястья, тем самым предотвращая возможный побег. Мэтт даже перестал временно смеяться, а лишь взглянул снизу вверх на взволнованного и краснющего, все ещё смущённого, но решительно настроенного Эдда, и на мгновение забыл, что происходит — слишком уж интимно это было. На целых пару секунд ему захотелось одного — закинуть свои ноги ему на талию, притянув его поближе к себе, и самому выгнуться и прижаться к его большому телу. Его щеки, и без того налитые лёгким пьяным румянцем, покраснели лишь больше, а нижняя губа тотчас оказалась закушена, будто в предвкушении. Но длилось это, к сожалению или к счастью, недолго — совсем скоро он очнулся, как по команде; очевидно, благодаря той взволнованной игривости, что не сравнилась бы по своей силе ни с чем. — Понимаю, рыжий, но почему это я мелкий?! — пропищал рыжеволосый, сдерживая смех, чтобы успешно изобразить свою коронную капризную обиду. И напомнил с каким-то вкрадчивым, притворным раздражением, будто бы не хотел упустить момент, чтобы в очередной раз покрасоваться: — я старше тебя, дорогуша, на год, два месяца и тринадцать дней! Когда ты только родился, твой красавчик уже давно научился держать маленькое игрушечное зеркальце!.. — Да, но ты… ниже меня на полтора сантиметра, — напомнил в свою очередь шатен, не ослабляя хватки. Смущение плавно отступало, а на его место приходила сладкая и кипучая, словно свежесваренный сироп, та же игривость, что и у рыжего. Он сам не особо понимал своими малость поплывшими мозгами, почему, но с каждой секундой ему становилось все веселее, словно где-то на вершине холма лопнул баллон с веселящим газом, — и легче почти на сорок килограмм… — добавил он чуть тише, отведя на секунду глаза, и уверенно вынес вердикт: — поэтому ты — мелкий рыжий засранец! Официально! Мэтт не успел ни как-либо отреагировать, ни элементарно опомниться, когда Эдд, крепко удерживая его запястья одной рукой, протянул свободную вниз и пробрался ей ему под худи. От внезапности Мэтт дёрнулся и коротко ахнул, ощутив горячее тепло его пухлой ладони на своем плоском животе; но этот «ах» мгновенно перерос в продолжительный визг, когда мягкие подушечки чужих пальцев медленно заскребли по его коже. Вместо смеха Харгривз издал абсолютно девчачий, тонкий и истеричный визг — он непозволительно к этому уязвим. Мало того, что у рыжих как правило всегда более чувствительная кожа, так у него она ещё и сама по себе очень нежная, ведь он пользуется массой специальнымх средств для ее смягчения. Если Голд ещё может кое-как терпеть не слишком быструю щекотку, то он совершенно теряет контроль и начинает визжать уже с первых секунд самых лёгких прикосновений. Эдд улыбнулся, на его щеках возникли коварные ямочки, но глаза блестели непередаваемой весёлой нежностью. Ему было несказанно приятно слышать высокий смех Мэтта, ведь это смешило его за компанию с ним, так, что порой его самого порывало расхохотаться. От его злости и смущения, пусть даже ненастоящих, не осталось и следа; все заполонила собой чистая, неподдельная детская игривость, что давала ему понять лишний раз, как же ему хорошо во всех смыслах рядом с этим человеком — уютно, спокойно, весело. В порыве веселья они совсем забыли про медовуху, что печально стояла рядом, точнее, про самые ее остатки. Активно пробуя вырваться, используя для этого все свободные части тела, а точнее — ноги, нарцисс умудрился каким-то образом задеть почти пустую бутылку и тем самым благополучно ее опрокинул. Шатен замер, ощутив, как под его коленями резко возникает что-то мокрое и холодное, заставившее его вздрогнуть. Он опустил глаза и увидел, как из упавшей бутылки капают золотисто-янтарные капли медовухи, а по пледу и его снятому худи ползёт удивительно большое тёмное пятно. Парень остановился, смотря на это с абсолютной растерянностью. Отпустив любимого, он взял в руки худи и пощупал мокрую часть пальцами, словно пытаясь убедиться, что оно ему не кажется. В воздухе витал тот самый, сладковато-пряный аромат приятного согревающего напитка. Мэттью привстал, приняв положение полусидя, продолжая посмеиваться и тихо охая, явно отходя от произошедшего; в уголках его глаз блестели крошечные слезинки. Заметив, что он натворил, его и без того длинное лицо вытянулось, а глаза раскрылись едва не в ужасе, словно наступил конец света. — Детка! — воскликнул он, без характерной для себя грациозности подползая ближе, тоже трогая промокшую насквозь зелёную ткань, — прости, прости, я нечаянно… — его голос звучал пристыженно — как уже стало понятно, он ненавидит грязь, пыль, пятна в любом их неприятном проявлении, не только на своих вещах, но и на одежде Эдварда. Особенно некомфортно ему становится тогда, когда он самолично, пусть и нечаянно пачкает его вещи (чего, конечно же, практически никогда не происходит, ведь он очень чистоплотностый). Эдд не сразу ответил, продолжая некоторое время трогать худи, будто оценивая масштаб «повреждения». Повернувшись к Мэтту, он поспешил его успокоить и мягко заговорил: — А, да ничего страшного, — само собой, он вовсе не сердился на нарцисса за такую случайность, пусть и по-прежнему был немного растерян. Он не грязнуля, но, стоит сказать, не чрезмерный чистюля и не неженка, которого бросает в дрожь от одного лишь вида грязи, как его парня, — зато теперь худос будет пахнуть мёдом, а не моими потными сиськами, — добавил он с шутливой улыбкой, надеясь дать ему понять, что не стоит принимать это близко к сердцу — с кем не бывает, разве не так? Харгривз не удержался и фыркнул после таких слов, которые в любой другой момент могли бы показаться ему не культурными; но точно не сейчас, когда он был до того весел после медовухи, и не составляло труда его рассмешить. — Ну ты скажешь, конечно! — произнёс он, снова хихикнув, наконец вытерев кончиком пальца ещё не успевшие высохнуть, смешливые слезинки. — Ну, один фиг теперь стирать его… — ухмыльнулся Голд, последний раз ощупав ткань худи, после чего решительно отложил его в сторону, демонстрируя, что оно ему пока не понадобится. Несмотря на ветерок, ему не было холодно — прошедшее веселье будто согрело их обоих. Мэтт ласково улыбнулся, радуясь тому, что не расстроил Эдда, и что он, в отличие от него, всерьёз считает это полнейшим пустяком. Прижавшись к нему, он без слов, полностью молча, просто обвил руками его шею и любовно потёрся об неё носом, натыкаясь на цепочку недавно подаренного им же медальона. Он был рад тому, как они проводят сегодня время, веселятся, отдыхают и просто понимают лишний раз, как же им хорошо друг с другом — а что ещё надо для счастья? И не жалел, что согласился на пикник — где бы он ещё так расслабился? Эдвард положил руку на спину Мэттью и мягко по ней похлопал, слегка прижав его к себе, и с заботой поцеловал в лоб. Он в свою очередь был очень доволен тем, что его идея отправиться на пикник оказалась рабочей, и он вовсе не зря предложил это, ведь сумел отвлечь себя и его от того негатива, что им пришлось испытать. И даже представить себе не мог, что может пойти не так. Они просидели так не особо долго — примерно пару минут. Но в их сердечных объятиях читалась вся та вселенская любовь, необъятная, как новый отдельный мир, на которую, кажется, только способен человек. И Эдду стало очень неловко, когда посреди такой чувственной сцены он вдруг ощутил не сильную, но заметную и весьма неприятную тяжесть в низу живота, что заставила его невольно напрячься. И, как ни странно — моментально понял, что это. — Детка… — начал шатен, пытаясь выкарабкаться из тёплых обнимашек, — я пойду схожу в туалет, а то мы с тобой что-то так много медовухи убухали. А я ведь ещё и колу перед этим пил, ой… — напомнил он будто сам себе, понимая, что затягивать не стоит, и начал не особо торопливо, но и не медля вставать. Также он порадовался в глубине души тому, что Мэтт все же не успел дунуть ему в живот — иначе от смеха он бы просто уссался, у него бы не вышло терпеть ни единой секунды. Мэтт не выглядел грустным, но отпустил Эдда с явной неохотой. — Может, вон там сходишь? — предложил он шутливо, указывая большим пальцем куда-то позади себя, в неопределённое место, — всё равно же никто не видит, хи-хи. — Ну уж нет! — ухмыльнулся паренёк, когда полностью встал на ноги, и поставил руки на пояс с притворно строгим видом, взирая на рыжего сверху вниз, — чтобы меня вычислили и оштрафовали за… какой-нибудь вандализм общественного места? Мне… ссыкотно туда ходить, а у склона холма были общественные толчки, я точно помню! Они оба посмеялись с одной из последних фраз, которая прозвучала совсем как непотребный каламбур. Эдд показал Мэтту взглядом: «Не скучай, я скоро», а тот просто понимающе кивнул ему в ответ, говоря без слов: «Договорились». Немного поколебавшись в коротких поисках того места, откуда они прибыли, Голд решительно пошагал прямо вперёд — туда, где стояла неподалёку его машина — и совсем скоро оказался у склона и начал спускаться вниз. Харгривз посмотрел ему вслед с нежностью, любуясь его широкой спиной и болтающимся в такт ходьбе чубчиком, который он так любит наматывать на палец, и, желая расслабиться, улёгся поудобнее. Потянувшись всем телом, будто только проснулся, Мэтт со сладким мечтательным выдохом перевернулся на бок. Неожиданно уверенно, будто планировал это с самого начала, он взял худи Эдда, сложил его и… устроил под своей щекой на манеру подушки. Предварительно он, конечно же, перевернул его на другую сторону, чтобы вдыхать запах не медовухи, что пропитала, слова Богу, не всё худи целиком, а запах любимого. Тёплый и бархатистый, как и его голос, запах, который очень нелегко описать: слегка плотный, если вдыхать его долго, но удивительно мягкий и уютный, такой немыслимо родной, с лёгкой мужской терпкостью и, конечно же, не без примеси холодной сладости колы — а не просто «потными сиськами», как выразился в шутку тот. Мэтт лежал в обнимку с зелёным худи Эдда, пока он не видел, уткнувшись носом в ткань и наслаждаясь запахом его тела, думая мимолётно: Эдд настолько приятно пахнет, что ему, в отличие от него-модника, и никакой парфюм не нужен. Он закрыл глаза, словно готовился ко сну, прижимаясь к нему щекой, и расслабился, забыв обо всем плохом; хоть и было достаточно темно, уже почти как ночью, он не испытывал никакого страха темноты или временного одиночества — слишком спокойным и приятным было его настроение. И вот — послышались шаги и деликатное шуршание травы. Нарцисс не открыл глаза, а лишь перевернулся зачем-то на спину, хотя, стоит сказать, был немного удивлен самым краем сознания: уж больно быстро вернулся его парень, холм не низкий. Но, конечно же, так или иначе был рад его возвращению. — Ты уже вернулся, милашка? — спросил он мягко, снова потягиваясь и довольно выдыхая, думая, что теперь, когда он вернулся и почти стемнело — самое время предложить ему посмотреть наконец на звёзды. Как-никак, Эдд дал ему обещание! Ответа почему-то не последовало. Мэттью не придал этому особого внимания, машинально полагая, что Эдвард просто недостаточно близко к нему подошёл, чтобы расслышать его вопрос. Он ничего больше не сказал и хотел было просто подождать, пока он окажется рядом, но… Вдруг обратил внимание на одну, на первый взгляд не самую значительную деталь. Шаги были… мало того, что слегка торопливые, так ещё и какие-то больно частые и будто бы лишённые обычного человеческого ритма. И этот шорох травы… он пусть и тихий, а какой-то все же чуть громче нормы, и такой же более частый и густой — не такой, как под ногами одного человека. Внезапная мысль пронзила голову Мэтту, словно его просто взяли и разбудили от сладкого сна, заставив его сердце резко подскочить аж до самого горла: «Это не Эдд.» Парень не успел ни встать, ни элементарно открыть глаза, ни даже осознать в полной мере то, что происходит, когда… Абсолютно внезапно для него, заставив его повторно забыть обо всем на свете, на его лицо вдруг приземлилось что-то… пушистое и большое, напоминающую зимнюю шапку, а на грудь — что-то удивительно лёгкое и миниатюрное, но вполне себе ощутимое и даже немного давящее. Он замер лишь на мгновение, на то одно единственное жалкое мгновение, когда он ещё не успел понять всего пиздеца ситуации, и, конечно же, желая узнать, что это, рефлекторно распахнул глаза. Все тело Харгривза, абсолютно не готового к этому, сковал ледяной ужас — оказывается, на его груди кто-то сидел, а на лице разместился огромный мохнатый паук! Пару мгновений он продолжал лежать, как парализованный, молча таращась в направленные прямиком на него, восемь маленьких злых глаз, не замечая, как воздух застревает в лёгких; и истошно завопил, разрезая некогда уютную тишину вечера своим криком, отчаянно дергаясь в попытках встать. И, конечно, ему было вовсе не до того, чтобы обратить внимание на столпившиеся вокруг него, четыре силуэта. Лишь крошечная мимолётная мысль посетила его голову, одна единственная и совсем незаметная, такая жалкая в сравнении с охватившим его страхом: это они. Это его бывшие, которых он видел в окне машины, и с которыми так смертельно боялся встретиться глазами. Его страх сбылся — они вспомнили про него и каким-то образом сумели их выследить. Эшли держала паука с обеих сторон, очевидно, чтобы не убежал с лица Мэтта, рассевшись для удобства у него на груди, и смотрела на это зрелище с холодным яростным удовлетворением. Две другие девушки — он не сумел разглядеть, кто именно — расположились от него по бокам и удивительно крепко держали его руки прижатыми к земле, в свою очередь не позволяя убежать ему. Мэттью был без понятия, как девушки здесь оказались, но, само собой разумеется — ему было не до этого. Всё его сознание, успевшее расслабиться и наивно решить, что всё позади, было направлено на яростную борьбу и сопротивления, дергаясь изо всех сил, пытаясь вырваться и остановить этот кошмар. — А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!! НЕ-Е-Е-ЕТ!!! — верещал он, не жалея ни голоса, ни сил, и крепко зажмурился; но тяжесть огромного волосатого чудовища с восемью глазами продолжало безжалостно мучить его и его лицо, — УБЕРИТЕ, УБЕРИТЕ ЭТО-О-О-О!!! — Господи, Мэтт, ты визжишь как тёлка, хи-хи! — подала первой голос Мари, идущий откуда-то сверху. И судя по всему — она весело и заливисто, почти нежно, словно услышала ебучий анекдот про любовь, смеялась, — даже я так не умею! — Он и так наполовину тёлка… — послышался голос Эшли, слегка тонкий, но полный той же ледяной злобы, что была и в её взгляде, резко контрастируя с мелодичным смехом Мари. Говорила она с дичайшим отвращением, сквозь зубы, словно ей мерзко было сидеть у этого парня на груди, — и визжит так же, и с парнем встречается, и в принципе как пидор выглядит… — прошипела она с презрением, очевидно, пытаясь не взорваться так сразу в очередном приступе злости. Мэтт продолжал вопить, будто его резали ножом, не обращая никакого внимания на его уничижительное сравнение с тёлкой. Его несчастный мозг был не в силах переварить что-либо, помимо этого восьминогого ужаса у него на лице, что смотрел будто в самую его душу и хотел сожрать, и пушистого, но от того не менее противного прикосновения к нему его лапок. Он боится пауков до невозможности, до душащей паники, до лютой истерики, порой совсем неконтролируемой. Все его нутро сжимается от невыносимого страха, дыхание обрывается, будто его просто поставили на долгую паузу, а рёбра давят на лёгкие, когда он видит перед собой это — будь оно тонким и длинноногим, будь оно большим и пушистым. Это главный страх всей его жизни, заставляющий его трястись, пищать, визжать и хотеть просто сбежать как можно дальше. И рассказывал Мэтт о своём страхе: Эдду, как самому близкому человеку, как-то невзначай признался в этом Тому и, вроде бы, давным-давно, даже Торду… и, собственно, своим бывшим девушкам, которые, очевидно, посчитали забавным этим воспользоваться. — НЕТ, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА! — попросил бедняга, тщетно надеясь, что мольбы о пощаде растрогают этих сучек и убедят их остановиться. Он активно дёргался, не сдаваясь после неудачных попыток, направив все свои силы лишь на то, как бы скинуть с лица эту мерзость, которую некоторые люди всерьез считают милой. Вкусы у всех разные, он не стал бы никого за это осуждать, но и их мнения разделить никогда бы не смог, — я… я… я очень боюсь пауков… Я… А-А-А-А-А, БОЖЕ! ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ!!! — напомнил без особой нужды он, дыша так часто и сбито, что русая девушка еле держалась на его груди, и его голос периодически срывался на истеричные хныканья. — Думаю, пауки тебя тоже не особо любят, красавчик, — заговорила Лусиана, по левую руку от Мэтта. Она держала его руку прижатой к земле не руками, а просто сидела на ней поверх. Рыжий жалобно заскулил сквозь крики, когда услышал этот голос — холодный, расчётливый голос без особых интонаций, как у робота-убийцы, который он ещё вчера вдруг услышал в своей голове; и вот теперь слышал наяву, как она металлически шипит ему в ухо, — объясню всё прямыми словами, если так ты не понимаешь: ты очень рассердил нас, в том числе и меня, хотя сделать это очень трудно. И теперь… мы с большим удовольствием будем тебе мстить. Говорила она монотонно, спокойно, не повышая голоса, отчётливо и без длинных пауз — как компьютер, четко и ясно отвечающий на запрос. И Харгривз, удивительное дело, прекратил на некоторое время вопить, лишь тараща глаза, дрожа и судорожно мусоля губу в безнадёжных попытках призвать себя к спокойствию, пока пробовал осознать сказанное. Очень быстро он все понял, даже несмотря на панику, почти отключившую его мозг, да и тяжело было не понять: это месть. Месть за то, что было в парке, за то, что он обнадежил их, что он оказался просто не такой, каким они хотели его увидеть. Расплата за его наивную веру в то, что они его «подружки» и примут его таким, какой он есть. Он не видел их несколько дней, но они не успокоились, а просто затаились, как кровожадные хищники, выжидая идеальный момент для нападения. И этот момент настал. — Ч… Ч… Ч-ЧТО?! — только и был в силах произнести Мэтт, чей голос осип — от криков, от страха, от невыносимой тревоги, что медленно рвала его душу на маленькие части. — Что слышал, идиот! — рявкнула Эшли, срываясь, прижимая членистоногое к его лицу с такой силой, что парень больше не видел ничего, кроме этой чёрной мохнатой мглы. — Да, и мы специально дождались, пока твой жирный дружок укатится отсюда! — подключилась к разговору, если это можно было таковым назвать, Сара, держащая правую руку Мэтта своими собственными сильными руками. Ее на самом деле очень красивое смуглое личико исказилось в мерзкой злорадной улыбке, она явно была рада лишний раз оскорбить и другого «виновника», пусть и за его спиной, — а то, как нам кажется, ты больно смелый, когда он рядом… — добавила она уже как-то тише и зловеще, сжимая его предплечье до противной боли; на которую он, конечно же, тоже не обратил внимания. — Кстати, если ты продолжишь орать — он тебя укусит, — вдруг сообщила Лусиана, в чьем металлическом голосе мелькнула улыбка — она либо очень неудачно шутила, либо, что куда вероятнее, просто получала несказанное удовольствие от всего процесса, от криков и страха их жертвы, — так, к слову… Нарцисс услышал это, и даже осознал, в какой же пиздец он вляпался: он может умереть от укуса паука, а им, с полным пониманием этого — плевать. Он отказывался верить в то, что они настолько его возненавидели, что всерьёз желают его смерти, точнее, были бы не против, если бы он умер. Но он был слишком сломлен и разбит, слишком его поглотили истерика и паника, чтобы он хотя бы попытался убедить себя в том, что Лусиана пошутила; а от того его охватило лишь бОльшее отчаяние, вызвавшее у него неконтролируемый поток слез. Жить ему ещё не надоело, и он мог бы просто замолчать, чтобы не провоцировать паука на укус, но не сумел этого сделать: ужас всей ситуации не позволял ему сохранять холодную голову. Он по-прежнему отчаянно мечтал просто вырваться и убежать — что угодно, лишь бы остановить это, чтобы он мог хоть немного выдохнуть — и не оставлял попытки побега. — Хватит, ХВАТИТ!!! — заголосил опять Мэтт, чувствуя, как горькие слёзы сочатся из глаз, просто текут ручьём, а в лёгких отчаянно жжется, требуя нормального потока воздуха. Но девушки только смеялись над ним из-за его смешных визгов, — И-И-И-И-И!.. ПОЖАЛУЙСТА, ПРЕКРАТИ-И-ИТЕ-Е-Е!!! — снова взмолился он, не понимая, как ещё не сошёл с ума, как ещё не потерял ебучее сознание, хотя был бы всеми руками за. И, словно вдруг вспомнив что-то, чувствуя, как внутри загорается слабый, почти неосязаемый огонёк надежды на спасение, со всей силы крикнул в пустоту вершины: — На помощь, Эдд! ЭДД! Э-Э-Э-ЭДД!!! — повторил он три раза, пусть его горло уже болело от нескончаемых визгов, — ПОМОГИ!!! Он знал, что Эдвард услышит его в любом случае, и рано или поздно вернётся и спасёт его. Но все же хотел, чтобы он прибежал сюда как можно скорее — каждая секунда происходящего доставляет ему смертельные мучения, он больше так не может. — Дай человеку отдохнуть после долгого спуска вниз! А не то его точно хватит инфаркт на четвёртом метре… — опять не удержалась от противной шутки девушка-спортсменка, явно довольная собой. — Меня бесят его визги! — опять рявкнула Эшли, едва не скрипя зубами, снова приобретая вид маленькой бешеной собачки. Такой бешеной, что готова разорвать на части лежащего под ней рыжеволосого парня, — заткните ему рот, чтобы не орал, хорошо?! У меня руки заняты. Мари, не стой без дела! — скомандовала она, будто была здесь самая главная. — Не командуй, я и сама бы догадалась… — заносчиво процедила Мари, наверняка даже закатив глаза. Харгривз вмиг ощутил, как на рот ему грубо и небрежно ложатся ладони Мари в перчатках, с силой надавливая на его губы. Теперь он не мог кричать, чтобы звать на помощь или умолять их отпустить его, а только лишь жалко и тоненько пищать, мысленно цитируя Библию. Слёзы задушили его с утроенной силой, когда его оставили наедине с этими холодными и пушистыми паучьмими лапами, перебирающими по его лицу, иногда слишком резко — очевидно, бедному животному это не нравилось, и оно тоже пыталось убежать. Хорошо хоть, что ему не зажали нос, чтобы он вообще не мог дышать — кто знает, что на уме у этих сучек… — Не умеешь ты наслаждаться местью, Эшли, — заметила Лусиана, тихо и почти мечтательно, словно обсуждала любовные отношения персонажей в каком-то сериале, — в этом и вся прелесть — в его визгах, — мудро изрекла она, в очередной раз демонстрируя свою садистскую сущность. — Никакой прелести не будет — скоро этот прибежит, он сто процентов его услышал! — опять заговорила Мари, что до этого почти лишь смеялась, с явным разочарованием в голосе. — Ой, Мари, пока он прибежит, вечность пройдёт, вот увидишь, — снова вставила шутку Сара, которую хорошее настроение толкало на её идиотский юмор. Мэттью не слушал, он даже не слышал, что они говорят. Он молча давился слезами, уже и не надеясь на то, что разжалобит девушек своим жалким видом, и отчаянно ждал возвращения своего парня — самому ему не вырваться из их лап. Конечно же, Эдд услышал крики с холма. Ещё давно, когда Мэтт только начал визжать, но в силу отдалённости туалета от холма и закрытой двери сперва подумал, что ему кажется. Однако… когда в ушах у него, пробившись сквозь стены, зазвучало что-то, ужасно напоминающее его имя, выкрикнутое с болью и отчаянием, начал в этом сомневаться. К счастью, успев сделать свои дела (но забыв от неприятного волнения помыть руки), Эдд открыл дверь, высунул голову и замер, прислушиваясь. Крики повторились, а потом резко оборвались, но он успел сообразить, что доносятся они с холма. С холма, на котором он оставил на минуту Мэтта. И осознал, чувствуя, как его затылок словно наполняют ледяной водой: это его крик, его писклявый, беспомощный на данный момент крик, который он узнает из тысячи. Голд не мог даже предположить, что произошло за те пару минут, пока он отсутствовал, почему его любимый вдруг начал кричать и звать его на помощь. Но, как можно догадаться — у него не было времени об этом размышлять, и он, вылетев из кабинки и совсем забыв закрыть дверь, припустил обратно на вершину. — Что, неприятно, да?! — с вызовом вопросила Эшли, не ослабляя своей хватки. Кажется, то, что виновник получает наконец по заслугам, не сильно ослабило её бесконечный гнев, которому просто не было предела, — а не стоило, блять, бесить нас в парке! Теперь пожинай плоды, или как там говорится — сам виноват! — помолчав, она добавила уже чуть спокойнее, неожиданно раздельно и отчётливо, так, что каждое ее слово болезненно врезалось в уши Мэтта и отдавало там бесконечным эхом, от которого гудела голова: — ты думал, мы оставим просто так то, что ты с нами сделал? Мы бы не делали это, если бы не ты, уродец! — Думал, думал… Вряд ли он вообще это умеет, — тихо и презрительно прошипела Сара. Ощутив новую, уже какую-то машинальную попытку побега со стороны парня, она резко приняла суровый вид и сжала его предплечье с какой-то нечеловеческой силой, заставив его высоко простонать. Боль была такая, словно ему хотели сломать руку, и ему оставалось лишь со всхлипами надеяться, что она не станет этого делать, — сидеть, сучонок! — Ага. Всё, что он умеет — это быть красивым, но тупым! — с трагичным видом добавила Мари, снова демонстрируя, как и тогда, в парке, что очень разочарована в парне, который некогда так ей нравился. — Эшли, тебе нужно было прихватить с собой парочку ужиков — если не ошибаюсь, он ещё и змей боится, — заключила Лусиана, так же мечтательно и задумчиво, как и до этого, гордо рассевшись на чужой, судорожно дергающейся руке, и с удовлетворением наблюдая за происходящим, — было бы ещё веселее. Как тебе идея? Та не успела ей ничего ответить — шуршание травы у склона холма повторилось; на фоне почти исчезнувшего персикового диска солнца, про который все забыли, резко вырос огромный тёмный силуэт, и девушки тут же к нему обернулись. — Мэтт, ты… Уф… в порядке? — спросил Эдд, едва взобравшись на холм, ещё не успев разглядеть и понять, что происходит. Подниматься бегом по крутому склону холма, пусть даже и по лестнице, оказалось для него проблематичным и он слегка запыхался, но вся его голова была занята абсолютно другим, — что случилось? Почему ты кричал?! — вопросил он, уже невольно повышая голос, и его глаза принялись лихорадочно оценивать ситуацию. Мари взвизгнула от неожиданности, будто паук укусил её, и Мэтт ощутил, как исчезают ее ладони с его лица — видимо, она испуганно поджала их к себе. Воспользовавшись этим, он за считанные мгновения набрал сколько ему нужно воздуха и громко оповестил, пусть Эдд и сам бы смог увидеть и понять, что ему нужна помощь: — Эдди, помоги! ПОМОГИ, ПРОШУ!!! Шатен впал в секундный ступор, молча разглядывая открывшееся его глазам зрелище, на которое падали остатки солнца. Он ожидал увидеть всё что угодно (хотя, признаться, даже предполагать боялся, что именно это будет, поэтому решил просто прибежать как можно скорее и не накручивать себе почём зря), но только не бывших своего парня, две из которых держат его руки прижатыми к земле, а третья… сидит у него на груди…? Да, это были они — он прекрасно их запомнил и ни за что бы не спутал ни с кем другим. Девушки, которые во всех возможных смыслах смешали его парня с грязью, оставив ему чудовищную травму, снова «обрадовали» его своим присутствием. Шок от внезапности их появления прошел так же быстро, как и возник; отчётливо ощущая, как сердце катится куда-то в живот, а лицо почему-то резко краснеет, Эдд подбежал к Мэтту и девушкам и, не думая, что делает, принялся их просто расталкивать. Точнее, оттолкнуть у него вышло одну Эшли, которая сидела к нему спиной и не успела отреагировать как следует; она полетела в сторону с коротким удивлённым вскриком, прямо на Сару сбоку от неё, и руки той невольно расжались. Мари вскочила и отошла от греха подальше на пару шагов, а Лусиана последовала ее примеру, только с куда бОльшим, плавным достоинством — очевидно, сразу поняв, что веселье закончилось, и лучше просто встать, пока и ей не досталось. Сестры-блондинки отошли, Эшли и Сара, ойкая, отстранились друг от друга и тоже встали. Эдд наклонился к Мэтту, схватил его за плечи и резво, как на пружине, поднял на ноги и прижал к себе — намереваясь дать понять девушкам, что он не позволит им трогать его даже одним ебучим пальцем. Нарцисс не мог поверить в то, что опасность миновала, что его наконец спасли, вытащили из этого кошмара, в котором он, как ему казалось в остром отчаянии, застрял навсегда; и, давясь лишь новым потоком слез от переизбытка стресса, крепко обнял и сам прижался к его большому и уютному телу своим дрожащим. Он был абсолютно разбит, но долгожданное появление любимого, который непременно его защитит, очень медленно, а все же «чинило» его. Эдд ещё не успел понять, что происходит, но уже был бесконечно зол — настолько, что в раз забыл обо всем постороннем, его лицо горело. Он слышал, как Мэтт плачет, горько скуля и надрываясь, чувствовал судорожную дрожь его тела, и сердце противно заныло, как одна сплошная рана — слышать это было дикой пыткой. Ему стало отвратительно больно, аж до мгновенной лёгкой тошноты и боли в груди, от кипучего гнева и глубокого, как ледяной омут, сочувствия и жалости к несчастному, ни в чем не виноватому любимому человеку. Он обнял его за спину, чуть крепче прижимая к себе, но глазами уже сверлил четырех сучек, которые как ни в чем не бывало наблюдали за ними с наглым любопытством — только попкорна не хватало им в руки. — Что вы творите, суки?! — взорвался он, стискивая зубы, и его ладони резко вспотели на спине рыжего. Он был готов поколотить этих противных девушек, которые опять взялись за старое, за каждую слезинку и судорожный всхлип у себя под ухом, что разрывает ему сердце, — что вы вообще здесь делаете? — задал он менее важный вопрос, чисто машинально, ведь не понимал от слова нихуя, но тут же вернулся к основной теме: — вы часом не обнаглели, а?! Какого хера?! Эдвард дышал не настолько часто, как Мэттью, которому едва хватало дыхания, а напротив очень медленно и гневно — как бык, раздувающий ноздри перед нападением на обидчика. Быстро, но так колко, будто бы смог порезать их одним своим взглядом, словно ножом, он осмотрел каждую девушку по отдельности, сам не зная зачем, как будто искал какие-то зацепки; и вот — заметил, как Эшли берет в руки что-то маленькое, чёрное и мохнатое, разместившееся на клетчатой ткани пледа и сильно на нем выделяющееся, и сажает его в какой-то большой прозрачный сосуд. И мгновенно разглядел, что это. Эдду повезло не бояться пауков, в отличие от Мэтта, но это не помешало ему крупно вздрогнуть и вытаращить глаза. Вовсе не от самого вида паука, нет — страшное осознание сковало все его тело, как кандалами, он моментально понял, что именно произошло и какая же это блядская катастрофа, для них обоих. — Он… он же боится пауков!.. — выпалил он, кажется, не столько девушкам, сколько сам себе. В его злом голосе прорезался дикий ужас, и он, забыв о них на несколько секунд, тревожно обратился к своему парню: — детка, ты как??? Дыши, дыши, пожалуйста… — добавил он почти с мольбой, мягко хлопая его по спине, едва услышал, каким громким, резким и излишне частым стало дыхание нарцисса — явно на почве испытанной им паники. Вся его душа стремилась лишь к одному — привести бедного в чувство, чтобы у него, чего доброго, не началась паническая атака, от одной мысли о которой ему самому стало страшно, — вот так, умничка. К счастью, нервное дыхание Мэтта постепенно приходило в норму. Он все ещё был вдребезги разбит, как хрупкая фарфоровая посуда, до сих пор видел перед глазами этого громадного паука и будто бы даже чувствовал на лице его лапки, но все же присутствие Эдда делало своё дело: паника и тревога плавно отступали, оставляя после себя лишь некий усталый ужас. Очень усталый, но без страха перед новыми издевательствами — он знал, что его защитят, и пытался не терять этой мысли и желательно быть на ней сосредоточенным, чтобы не поддаться новому приступу всех самых мерзких негативных эмоций. — Ну всё, он пришел, нам больше нечего здесь делать, — заговорила наконец Лусиана, первой подав голос, когда рыжеволосый дышал почти идеально ровно, — по домам, девочки, — лениво, даже небрежно бросила она, открыто намекая на то, что ей скучно без издевательств над кем-либо. — Вам что, нечем заняться, сволочи?! — опять спросил шатен, в чьем голосе возобновился необъятный гнев, страшный по своей силе — он был в бешенстве, таком диком, что вот-вот, кажется, загорится трава под ногами у девушек, — зачем вы это сделали? — спросил он, хотя, кажется, все прекрасно понимал — эти дуры до сих пор не могут смириться с тем, что их бывший «разбил им сердце», променяв их на парня, а потому и мстят. — А что, не имеем права? — с вызовом спросила Эшли, делая к ним шаг. Она говорила достаточно дерзко, но её глаза смотрели на Эдда с откровенным, пусть и едва заметным беспокойством или даже страхом — с её-то ростом, ей было явно некомфортно в присутствии разгневанного, огромного двухметрового парня, — это всего лишь букашка, маленькая и пушистая, и милее вас обоих вместе взятых! Эдд почему-то не сразу ответил, лишь приоткрыв рот и сверля Эшли яростным, откровенно убийственным взглядом. Говоря честно — он был просто в охуе с такого абсолютного отсутствия совести. Этим стервам хватило наглости не только всерьёз обвинять Мэтта в какой-то херне, не только загнобить его и толкнуть в лужу грязи, но и вернуться и жестоко, до слёз и истерики, напугать его тем, чего он боится больше всего на свете — пауком. После всего этого они не стесняются стоять рядом с ними, будто их тут ждали, смотреть шатену в глаза и придумывать какие-то издевательские подколы. Что за мерзость? Что за дерьмо эти девушки??? Злость медленно закипала в его венах, росла в его теле, как на дрожжах — он и не заметил, как сжал зубы до скрипа. — Ты сейчас серьёзно??? — рявкнул Эдд, испепеляя Эшли ненавидящими глазами, так пристально и яростно-дико, будто желал прожечь ее насквозь. И — заставив вздрогнуть всех, в том числе и хлюпающего носом Мэтта — коротко и без какой-либо радости, а лишь в странной злобной истерике рассмеялся: — ХЫ-ХЫ-ХЫ! Отлично, сука! Раз уж тебе так нравится эта милая маленькая букашка — целуйся с ней на здоровье! — и добавил резко куда грубее, намекая, что шутки кончились, несмотря на его смех: — а на лицо моего парня больше сажать не вздумай, а не то я затолкаю её тебе в глотку, блять! — Что?! — возмутилась русая, вздрагивая всем телом и глупо тараща глаза. Ее голос сорвался на полный ярости писклявый фальцет, что, конечно же, ни разу не устрашило парня — а только раскалило до белого каления. — Что слышала! — отозвался он, по иронии судьбы, повторив то, что она недавно сказала Мэтту. Какой бы вспыльчивой она ни была — в этот момент Эдд был в сто крат злее, ее гнев казался обычным капризным раздражением на фоне его кипучей ярости, на тяге которой он, кажется, правда мог бы сделать все что угодно. У него нет проблем ни с гневом, ни с самоконтролем эмоций, но… только не сейчас, только не этим вечером. Эшли надулась, сжала губы и кулаки, смотря снизу вверх на Эдда с таким видом, будто уже была готова просто наброситься на него, но выглядело это смехотворно и жалко. Несмотря на приобретенный суровый вид, она ничего больше не сказала — ее злые глаза продолжали беспокойно бегать, страх перед ним явно никуда не делся, а лишь уверенно усилился. Это придавало ей ещё больше сходства со злой, но трусливой собачкой. — Мы хотели просто пошутить над ним, мы не думали, что твой парень такой неженка, боится пауков, — подключилась Мари, тонким весёлым голосом, издевательски изображая учтивое сожаление, будто просто нечаянно наступила кому-то на ногу, а не приняла участие в акте этой чудовищной травли. Слышать это — ее «нежный» сарказм, притворную невиновность — было мерзко и неуютно одновременно, — хотели их познакомить, хи-хи. — Думаешь, он не заслужил этого после того, что с нами сделал? — добавила Сара, ее голос звучал твёрдо и строго, не дав Эдду сказать ни слова. И, конечно же, ну куда ей без этого, вновь не удержалась от неприятной шутки в его адрес касательно его телосложения, на сей блядский раз прямо ему в лицо (он как раз был снова без худи, а лишь в одной футболке, что слегка обтягивала его фигуру): — променял нас на… какого-то шарообразного кабанчика и набрался наглости подойти к нам с этой новостью, да? От этих слов — «твой парень такой неженка», «набрался наглости» — Голд повторно охуел. От нечеловеческой злости он уже почти рычал, чувствуя, как бешено дубасит его сердце в груди, а вспотевшие ладони как-то сами по себе сжимаются в кулаки. Он действительно это слышит? Он слышит этот бред сумасшедших шизоидов, которым нехуй заняться?! После всех произошедших ужасов — парка, лужи, паука — они ещё и выставляют его парня виноватым во всех бедах! Харгривз шумно всхлипнул, услышав про наглость. Он успел миллион, даже миллиард раз пожалеть о том, что решил подойти к ним в парке просто потому, что у него было отличное настроение. Его душило, крепко и без надежды на освобождение, горькое осознание того, что ничего этого бы не произошло, если бы ему не взбрело в голову разговориться с ними. Ни о чем в жизни он так никогда не жалел, как об этом, никогда он не жаждал так отчаянно повернуть время вспять, чтобы этого не случилось. Мэтт обнимал Эдда за пояс и спину и молча смотрел вдаль, в темное, почти без солнца, покрытое долгожданными им звёздами небо, пока тот продолжал ругаться на девушек: — Пизда! — парировал он в ответ на «да» Сары, злобно скаля зубы, сам напоминая бешеного пса, который уже был готов перегрызть им всем глотки — но пока лишь только лаял, — закройте рты, сволочи, пока я не сделал с вами то, что заслуживаете вы — спустил вас с этого холма вверх тормашками, или… — он повернулся к Мари, показывая ей дрожащий от злости, кулак огромной ладони, — не познакомил вас с моими кулаками! И… И… — посмотрел на Сару, едва не слыша, как яростно стучит кровь в его висках, уже медленно теряя над собой контроль — его гнев почти перешёл более-менее допустимую отметку, как ртуть в термометре, уверенно растущая до сорока двух градусов, — Я — ТЕБЕ — НЕ — КАБАНЧИК!!! Это было то ещё испытание для нервов Эдда, для его привычной собранности и адекватного спокойствия, что давали огромные трещины. Ещё секунда — и он либо взорвётся, либо… воплотит одну из своих угроз в жизнь. Мэтт хранил молчание, будучи смертельно напуганным и разбитым, до сих пор не полностью веря в то, что Эдд его спас. Но паника ушла, перестав давить на мозг и мысли, и теперь его уши отчётливо ловили каждое услышанное ими слово, пусть и как-то сами собой по большей части. И… ему стало некомфортно. Он не вспомнит, чтобы когда-нибудь видел его настолько сердитым и ругающимся, почти безумным. Он не мог увидеть в такой позе выражения его лица, но прекрасно слышал его голос, некогда мягкий и спокойный, ставший раскалённым и агрессивным, как кипучая лава. Его сердце противно сжалось; он знал, что девушки виноваты, принимал заботу Эдда и прекрасно понимал его злость, но… это было странно и страшно — слышать, как твой вполне себе уравновешенный и дружелюбный парень так яростно ругается и не боится в открытую угрожать. Эдд услышал дрожащий шёпот Мэтта, который долго не мог произнести ни слова — то ли боялся, то ли просто не имел физической возможности (хотя, в его случае это, скорее всего, было одним и тем же): — Э… Эдди… д-домой… П-пошли домой, пожалуйста-а-а… — рыжеволосый снова тоскливо всхлипнул, он не считал, что любимый резко сошёл с ума, но все же очень хотел просто собрать вещи и уехать с ним домой — куда угодно, лишь бы подальше от бывших, и побыстрее, — малыш, прошу, идём, — добавил он более ровным, но тихим и полным мольбы голосом, будучи больше не в силах слушать, как эти сучки провоцируют его милого мальчика. Эдд понял каким-то чудом, со своими вскипяченными мозгами и противным густым шумом пульсирующей крови в собственных венах, что Мэтту неуютно слушать, как он ругается на девушек, пусть и вполне заслуженно. Поэтому решил, что пора бы уже завязывать и ехать наконец домой — не за чем им тратить остатки нервов на этих блядей, будто в глупой надежде, что их вдруг начнет грызть совесть. Да уж, что-то он увлёкся… Надо бы отвезти Мэттью домой, успокоить и обеспечить ему комфорт, дать понять, что опасность правда миновала. И как-нибудь обязательно извиниться за адресованные девушкам ругань и крики, которые пугали его своей агрессией и гневом. Эдд честно не знал, как ему себя успокоить, после такого-то и в его состоянии, когда он был готов хоть поднять свою машину и раскрошить капотом четыре глупые черепушки девушек. Но решил попытаться ради Мэтта, ведь не хотел, чтобы он и дальше мучался — бедняга и так натерпелся, ему нужны его ласка, забота и любовь, его твёрдая уверенность и поддержка, а не бесполезная злость на виновниц. А если и полезная — то явно не сейчас. Шатен сделал глубокий вдох и ещё более глубокий выдох, надеясь привести в порядок ебанувшийся пульс и дыхание. И, кажется, опять же каким-то чудом — у него это вышло. Видимо, он сам уже устал от всего этого, в том числе и злиться и угрожать, выдохся и как никогда мечтал отдохнуть. — Проваливайте отсюда, пока кости целы, — прошипел Эдд, с большущим трудом сделав более-менее спокойный голос, без открытой агрессии. И погладил Мэтта по спине, ласково и бережно, успокаивая и обещая скорый отдых, что так и контрастировало с его злобной, предупреждающей интонацией и злющими глазами, которыми он впырился в девушек. Те переглянулись, но из-за темноты он почти не видел выражения их лиц. Да и, говоря честно — ему уже потихоньку становилось плевать. — Ты нам угрожаешь, мудак?! — возмутилась уже Мари, делая шаг вперёд, скрещивая руки на груди. — Проваливайте, я сказал! — повторил Эдвард, злее и громче, но отнюдь не так яростно, как до этого, когда он едва не забыл от злости своё имя, а может и что похуже не сделал. Не услышал вопроса. Или просто посчитал не нужным отвечать на него, — и не смейте больше к нему приближаться! Я понятно объясняю, или мне ещё раз повторить? Он обнял нарцисса нежнее и крепче, заботливо целуя его в щеку и висок, демонстративно игнорируя коллективное «фу-у-у» от его бывших. Он и правда стал куда спокойнее, чем минутами ранее, и как мог терпеливо ждал, когда они покинут холм. А если они не уйдут, он им поможет мгновенно оказаться у подножия… точнее, соберёт вещи и увезёт себя и любимого обратно домой — у него есть гордость, но лучшим решением будет задуматься о их состоянии, и в случае чего просто самим покинуть это чудесное место. Все равно им больше нечего здесь делать… — А мы посмеем! — вдруг пискнула после некоторой тишины Эшли, достаточно внезапно для всех. Кажется, ее снова что-то очень рассердило, несмотря на то, что Эдд говорил спокойно — видимо, то, что он их прогоняет, — мы не терпилы, нас, блять, не устраивает его поступок! И мы планируем дальше ему мстить, тебе понятно?! — выдала она непозволительно уверенно и с неким фанатичным энтузиазмом, словно видела издевательства над нарциссом дальнейшей целью всей своей жалкой жизни, — я права, девочки? — спросила девушка, резко оборачиваясь к подругам и смотря на них будто в ожидании поддержки ее слов. Голд до боли прикусил язык, понимая, что если он скажет хоть слово этой бешеной мелкой сучке без капли совести — его опять понесёт и будет не остановить, а он ведь только начал успокаиваться. Он ничего не ответил, а лишь посмотрел ей прямо в глаза тем же пристальным, убийственным взглядом, так и говорящим без слов: не провоцируй меня лишний раз — себе же сделаешь хуже. — Эшли, да забей на них пока, — так же лениво и почти скучающе, будто едва не засыпала, предложила Лусиана, махнув рукой, — лучше пойдем реально по домам, здесь больше нечего делать. Классные фотки, красавчик, — вдруг обратилась она к Мэтту, который, несмотря на то, что она не назвала его по имени, мгновенно понял, что это адресовано ему; и так и вздрогнул в руках Эдда, будто его ударили, — вот только надписи к ним писала как будто бы восьмилетняя девочка. Мэтт в очередной раз всхлипнул и уткнулся носом в плечо Эдда, пачкая его футболку уже немного высохшими слезами, будучи все так же не в силах смотреть на лица этих девушек, которые издевались над ним без единого угрызения совести, да ещё и так жестоко. Ему было страшно до ужаса, ещё страшнее, чем перед пауком, и он продолжал просто молчать; ведь понимал, что если они скажут в его адрес очередную безжалостную издёвку, как до этого — он не вынесет и снова разрыдается. И это слово — «красавчик», которое ещё вчера так напугало его во дворе… Стоит ли говорить, какие страшные мучения оно ему принесло? Он вжался с силой в чужое широкое плечо, будто искал в нём укрытие, дрожа и почти беззвучно поскуливая, пытаясь не вспоминать в красках ни происшествие в парке, ни то, что было прямо сейчас. Он уже устал, душевно и физиологически, от всего этого, ему хотелось просто отдохнуть без риска для его ментального здоровья — неужели это так тяжело? К счастью для обоих парней, девушки, кажется, начали наконец понимать, что им и правда лучше проваливать отсюда подобру-поздорову, а может просто начали скучать. В любом случае, последовав совету Лусианы, они медленно, совсем не спеша, развернулись и пошли в противоположную от них сторону — очевидно, ещё одна лестница находилась в другой части холма. И, судя по всему… именно через неё они прошли незаметно для спускающегося Эдда. Оставался незакрытым лишь вопрос: как они всё-таки их выследили? Так или иначе, у них есть время подумать. Эдвард хотел было сказать Мэттью что-то мягкое и успокаивающее, а потом и начать наконец собирать вещи, но… временно забыл, отвлекшись на другое. Слово «красавчик», которым эта сука в джинсах в очередной раз назвала его парня, своим холодным и тягучим, но полным колкой издёвки голосом, от которого тот аж весь сжался, вызвало новый прилив гнева. Только в этот раз у него, к счастью, получалось совладать с этим гневом. Но он не мог, просто не мог оставить ее без ответа, не дать ей понять, что он и только он один на всем чертовом свете, один во всей вселенной и не кто-либо другой, может называть его красавчиком. Эдд обратился напоследок к Лусиане, покуда она не ушла — пригрозил не так зло, как до этого, но… страшным, почти безумным голосом, и при том с каким-то пугающе твердым, как гранит, уверенным взглядом, которого на своё счастье не видел Мэтт, будто он не просто потерял снова контроль, а самым настоящим образом сошёл с ума: — Ещё раз назовешь его красавчиком… я вырву тебе, сука, твой поганый язык… — говорил он тихо, но отчётливо, холодно и металлически, почти чеканил, как компьютер или робот — или как раз как сама Лусиана, только куда более жёстко, без какого-либо прохладного сарказма. Он слегка, но с прежней открытой угрозой погрозил ей пухлым указательным пальцем, который заметно дрожал от злости и отвращения перед всеми четырьмя. От его мягкого дружелюбия не осталось и следа. Обернувшаяся Лусиана почти бесслышно хмыкнула, вряд ли восприняв его слова всерьёз, и просто продолжила свой путь за подругами и сестрой. Эдд и Мэтт снова остались одни на этом холме. Но в этот раз, витающая в воздухе атмосфера кардинально изменилась — из мягкой и безмятежной, как некогда плывущие над их головами облака, она стала ледяной и напряжённой, словно резко наступила зима. Мэтт кое-как отлепился от плеча Эдда, к которому прижимался до того близко и чувственно, что едва не прирос, и впервые за это время посмотрел в сторону девушек — слава Богу, уже ушедших. Им овладело невероятное облегчение — он уж и не надеялся, что они когда-нибудь исчезнут, ему всерьёз казалось, что они намерены хоть вечно стоять здесь и издеваться над ним и его парнем. Убедившись, что они одни на холме, Мэтт на дрожащих ногах — явно ослабевших, если такое возможно, от стресса — опустился на плед и молча схватился за лицо. Он не понимал, за что ему это всё, каким грехом он это заслужил, и пребывал в состоянии дикого шока. У него не хватило бы фантазии, чтобы описать все то, что он чувствует. — Ой Господи… — простонал он невнятно, трясясь и дрожа, медленно и будто в неком трансе мотая головой — будто в тщетных попытках выбросить оттуда эти последние десять минут. Но ничего не выходило — скорее всего, они будут преследовать его минимум всё лето, которое он надеялся весело провести. Вот и повеселились… — Тише, тише, родной… — охрипшим от недавней злости на девушек, но искренне мягким голосом прошептал Эдд, присаживаясь рядом с Мэттом. Он обнял его за плечи, снова притянув к себе — нежно и аккуратно, не желая ему навредить или напугать резкостью, но дав крепкое чувство надёжного уютного укрытия — и чмокнул в лоб, — я рядом, не бойся. Эти сучки ушли, они больше не побеспокоят тебя, — уверил он, к сожалению, почему-то не так решительно, как ему бы хотелось, — и как они только узнали, где мы… — спросил он скорее сам у себя, все так же мягко и тихо, но его глаза жёстко и пристально, как у дикого зверя, пялились в сторону ушедших. Контраст был немного пугающим. Мэтт замер не мгновение и слегка заерзал и завозился, будто намереваясь что-то ответить, однако, судя по всему, не решился или передумал. Он молчал и продолжал держаться за лицо, но охотно прижался к Эдду, положив голову ему на ключицу. Он чувствовал себя… не кем иным, как маленьким глупым ребёнком, которого обидели старшеклассники. И который так наивно надеялся, что раз уж прошло целых два дня спокойствия, это автоматически означает, что никто больше не будет его трогать — они быстро потеряли к нему интерес, забыли его или нашли себе новую игрушку. Как же жаль, что его надеждам не суждено было сбыться — даже если девушки действительно забыли о нём на некоторое время, это вовсе не помешало им найти нужный момент, чтобы атаковать его, уязвимого и напрасно спокойного, снова. И где гарантия того, что это не повторится вновь? Рыжеволосый сидел пустой и разбитый, боясь даже предполагать, что ждёт его в ближайшее будущее — одна мысль об этом вызывала у него противный холодный мандраж. Единственным по-настоящему приятным и прекрасным, горячо им любимым, единственным лучиком солнца в этом непроглядном мраке, есть и всегда будет Эдвард. Одно лишь его присутствие все же расслабило слегка его настрадавшиеся нервы — от осознания того, что любимый человек будет рядом и всегда его защитит, что бы ни случилось, ему правда становилось чуть теплее на душе. Удивительно, но это его простое «тише-тише» и «не бойся, я рядом» на пару с нежными объятиями действует временами, как полноценный антидепрессант. В полной темноте, оставшись наедине со звёздами, что, увы, не могли упасть на головы их недоброжелательницам, они просидели приблизительно пару минут. Без слов, Эдвард лишь держал Мэттью в ласковых объятиях, даруя ему долгожданное утешение после испытанного стресса, демонстрируя, что заботливый папочка рядом и готов на всё, чтобы ему стало лучше — выслушать и побыть его подушкой для слёз, и в любой момент увезти его отсюда. И, говоря начистоту — это было самое сильное и лучшее, самое сердечное, что он мог для него сделать, чтобы хоть немного успокоить. По крайней мере, сейчас, на первое время точно… Мэтт наконец-то убрал дрожащие ладони от лица и медленно повернул голову к Эдду, смотря на него со смесью тревоги, вернувшегося к нему шока и ещё чем-то, тяжёлым и горьким, выглядящим ужасно непривычно на его вечно жизнерадостном красивом личике. Он больше не плакал, но его глаза были красными и усталыми от пролитых слёз. И, признаться честно… бедняга имел до того жалкий вид — бледнее обычного кожа, закушенная от стресса нижняя губа, брови домиком — будто вот-вот расплачется снова. И видеть его таким было дьявольски больно, настолько, что Эдд сам невольно прикусил губу и почему-то задержал дыхание — ему было страшно предположить, что сейчас будет. — Это… э-это я… я в-всё винова-а-ат!.. — вдруг запищал Мэтт, резко опуская голову обратно вниз, рассматривая свои дрожащие колени. Из его глаз снова хлынули слёзы, не дав ему толком отдохнуть — кажется, это было то, что он давно понял, но ему просто не хватало решимости произнести его вслух, осознать, что оно правда. Не дав любимому успеть что-либо ответить, он запустил длинные пальцы в волосы и начал быстро и беспорядочно их перебирать, одновременно с этим нервно и высоко бормоча, как в жутком трансе: — я… я же выложил запись… з-запись… о том, что мы с тобой едем на пикник… н-на этот дурацкий холм… и они… Они… выследили нас с тобой! Эти… Эти… Те п-пять просмотров были… один м-мой и четыре и-и-их!.. Он сам не понял, в какой конкретно момент это осознал, но так или иначе — ни разу не сомневался в том, что это правда. Каким ещё образом девушки могли узнать, где они находятся, точнее, куда направляются? Если бы это было какое-то невероятное совпадение — они бы вряд ли стали приносить с собой паука… Очевидно же, в каких целях они все это сделали — чтобы выбрать момент, когда их бывший будет максимально уязвим, и атаковать его пауком. Они настолько его ненавидят, что не поленились ни прийти на холм, преодолев множество ступенек, ни, очевидно, сидеть некоторое время неподалеку от них, в терпеливом ожидании, когда Голд ненадолго уйдет. Осознание этого едва не задушило Харгривза нафиг — теперь ему казалось, что девушки готовы буквально на всё, лишь бы поднасрать ему. Кто знает, на что они ещё способны? Он прижался к чужой ключице виском и неустанно ревел, в ужасе перед тем, чего ещё не произошло, но что вполне себе может произойти. Шатен долго не мог ответить, молча поглаживая его дрожащую в истерике стройную спину, с трудом сохраняя холодную голову, пытаясь хоть немного отойти от душащего его гнева и понять все сказанное рыжим. Ему было просто невыносимо осознавать то, что он чувствует себя виноватым, хотя вовсе не мог знать, что так получится. Его сердце сжималось от жалости к любимому, он кусал губы и смотрел в сторону ушедших девушек, ненавидя их всеми фибрами души — никогда он не простит их за то, до какого состояния они довели его парня. — Не исключено, что так и есть, — отозвался он, искусственно ровно и спокойно, чтобы самому не демонстрировать стресс и ярость, но при этом — очень аккуратно и мягко. Он пытался рассуждать логически, чтобы не обнадёживать почём зря как и себя, так и его, — но… это не означает, что ты виноват, родной. Ты всего лишь… делился позитивными моментами из своей жизни, хвастался тем, что у нас сегодня пикник на вершине холма. Кто же знал, что так будет? Что эти… — он в очередной раз примолк, снова кусая до боли губу, понимая, что с трудом может назвать этих сучек просто «девушки». Он как никогда боялся снова сорваться на гнев, ведь иначе он не сможет успокоить любимого, и держался спокойным со всеми возможными и невозможными силами, — …сучьи дети этим воспользуются? Мэтт посмотрел на Эдда неопределённым печальным взглядом, поджимая губы и щурясь от свежих слёз. Он все равно чувствовал себя виновником всего этого ужаса — из-за кого ещё это произошло, если не из-за него? Если бы он, горя желанием похвастаться, не сболтнул о пикнике, то, возможно, бывшие не нашли бы способ оставить ему новую травму. И одна только мысль об этом была готова хоть скрутить его в трубочку, а внутри все ужасно болело, вызывая новые и новые слёзы. Он уже устал от всего этого. — Я б… Я б-больше… Я больше… н-никогда не буду ничего публикова-а-ать!.. — протараторил он тем же измученным тревожным писком, почти на одном дыхании, будто думал, что чем быстрее он это произнесёт — тем меньше его ждёт боли, — в-вдруг… вдруг они…! Решат вычислить, г-где мы живём, и…! И!.. Ему страшно было даже предположить, что может произойти, и с высоким испуганным взвизгом он снова захлопнул лицо ладонями, как бы говоря сам себе без слов: «Нет, нет, ты не должен об этом думать!» Он с трудом верил в то, что ему, судя по всему, придется отказаться от его нового хобби, которое он приобрел меньше двух недель назад, к которому успел до того проникнуться — иначе ему следует быть готовым к последствиям. Его сердце разрывалось на всё новые и новые части, он сидел и буквально захлёбывался в слезах и собственном ужасе. Эдд немного торопливо, но заботливо поцеловал его несколько раз в висок, отстранился и прикусил губу в разы сильнее, чувствуя, что ещё немного — и он сам заплачет при виде этого Мэтта. В его глазах уже начинало щипать, и явно в связи не с поздним временем суток. Он сомневался, что девушки способны на подобное, точнее, что им настолько нехуй делать, но его настроение ползло по наклонной с такой пугающей скоростью, что ему стало резко тяжело выразить данную мысль и убедить в ней и его. — Не… не вычислят, Мэтт, не беспокойся, — произнёс наконец он, взрогнувшим и тихим, но, удивительно, более-менее решительным голосом. Природа наделила его нескончаемой уверенностью и оптимизмом, которые не редко помогают ему сохранять хотя бы относительно положительный настрой. Вот и сейчас он, несмотря на состояние обоих, не сомневался в своих словах ни на грамм, — подумай сам: мне кажется, у них полно дел помимо того, чтобы издеваться над тобой. А даже если и вычислят… — он сделал паузу, чувствуя, как эта самая решимость резко перешла через край, словно вода за пределы ванны. Он вдруг понял, что выход из этого коричневого болота, вероятнее всего — только один, — …то пожалеют об этом. Очень сильно пожалеют, Мэтти. Последнее Эдд добавил уже без искусственного спокойствия, а с самым натуральным и естественным, без усилителей, так сказать, вкуса. Его интонация была не холодной, но очень ровной и уверенной, без единой заминки, без единого сомнения. Он понимал как никогда ярко и отчётливо, даже знал, видел наперёд, что теперь, когда девушки сами показали, что не желают успокаиваться, оставили его парню новую ебучую травму, он обязан положить этому конец. Паук мог и правда укусить Мэтта; пусть их яд не смертельный, а все же вреден для людей, да так или иначе — после того, какими жестокими способами они над ним издевались, они не заслуживают прощения. Это чувствовал даже такой адекватный и дружелюбный человек, как Эдд — а это уже многое означало. Нарцисс плавно перестал реветь, снова взглянув на своего парня. Его глаза вновь стали мокрыми и красными, а губы безудержно дрожали. Он до того устал, что почти ничего не соображал, и всё, чего жаждал его несчастный настрадавшийся разум — это просто отдохнуть. Отдохнуть в обнимку со своим любимым, которому был очень благодарен за то, что он выслушал всё его нытье и неустанно пытался его утешить. Жаль, у него не вышло успокоить его полностью… — Прости меня, мой хороший… — заскулил он, уже без сильной дрожи в голосе, а лишь с тихой, уставшей грустью. Он вытер слёзы с правой щеки тыльной стороной ладони, очевидно, предпринимая машинальные попытки хоть немного привести себя в порядок. В груди у него зияла огромная чёрная дыра, он устал от собственного стресса, разъедающего его изнутри, — мне так жаль… — почти прошептал он, не зная, что ему ещё сказать, лишь смотря на парня с виноватой преданностью, как бездомная кошка, которую чуть не загрызли собаки — ее спасли в последний момент. — Не извиняйся, лисёнок, — попросил Эдд ласково, как и прежде, и аккуратно, совсем нежно, будто держал в руках драгоценность, вытер Мэтту ползущую вниз по другой щеке слезинку. Ярость на девушек и то секундное решительное безумство вдруг исчезли, будто их и не было, оставив после себя лишь некую печальную нежность. Он знал, что нужно им обоим — просто поскорее вернуться домой, а там найти любой способ отвлечься, — ты не виноват, поверь папке. Он рискнул и ободряюще улыбнулся — впервые за эти несколько ужасных минут, и уголки его губ неприятно кольнули с непривычки. Мэтт нежно улыбнулся в ответ, действительно очень ценя его заботу, но его глаза были убитыми и мутными от недавних слёз. Он сомневался, что скоро успокоится… — Эдд… — почти неслышно пролепетал он, прижимаясь к нему ещё крепче, ласково и как-то растерянно трясь щекой о его плечо, мокрое от его слёз, — малыш, я хочу домой… — попросил он почти с мольбой, понимая, что больше не в силах здесь оставаться. — Да, конечно, сейчас поедем, — поспешно заверил Эдд, вставая с пледа, и все так же очень аккуратно помог встать и Мэтту. Ноги рыжеволосого дрожали и даже слегка подгибались, ему явно было необходимо снова присесть, — залазь в машину, котёнок, а я пока все уберу. Но Харгривз не собирался пока никуда садиться — вместо этого он продолжал стоять, вплотную прижавшись к Голду, и, кажется, не горел желанием его отпускать. Тот лишь тяжело вздохнул, не прогоняя его, а просто похлопав мягко по спине и рукам — в знак понимания. Парни все молча убрали, сели в машину и, включив фары, ведь уже было темно, поехали. Мэтт не прекращал обнимать Эдда, будто боялся, что потеряет его, что он снова уйдет и оставит его уязвимым. Его больше не тянуло в слёзы, но и та звенящая пустота, напоминающая огромную черную дыру, пробившую его грудную клетку насквозь, ни за что не желала его покидать. Он был сломлен, напуган, совершенно опустошен — он не знал, что ему ожидать дальше. И мысли об этом выматывали его, как клубок ниток. Эдд держался за руль, внимательно смотря на дорогу, чувствуя, как его переполняют самые негативные эмоции: невыносимая жалость к Мэтту, разрывающая ему сердце, и ярость на девушек, от которой его кровь медленно кипела. Он не мог оставить это просто так — он должен, он просто обязан положить этому конец, чтобы не допустить его снова. Только вот… не знал пока, что конкретно он должен сделать, чтобы избавить любимого от этого ужаса, но в любом случае — у него полно времени, чтобы подумать.