Монохром

Серость не значила ничего. Она просто была. Всегда. Том и не знал, что мир мог быть иным. Он не знал, что где-то существуют рассветы, окрашенные в розовые, сиреневые, золотистые оттенки, или осенние листья, что пылают багрянцем или тлеют теплым оранжевым цветом. Для него все было одинаковым — стены приюта, лица людей, небо, которое он наблюдал свозь мутное стекло. Говорили, что солнце все делает «красочнее», но для него это слово не имело смысла. Говорили, что цветы «красивые», но все они были одинаково блеклыми. Он не понимал, что упускает. — А платье-то у нее было какое? — спросил кто-то из детей. Очередной бесконечно скучный вечер. Других здесь и не бывало. Им читали уже приевшиеся сказки. Том мог повторить любую из них наизусть. Почему остальные слушают, словно в первый раз? — Ярко-алое, — ответила воспитательница. Том сидел в углу, краем уха улавливая происходящее. Он моргнул, недоумевая. Алое? — Что значит «алое»? — спросил он вслух. Его голос разрезал комнату. Все разом повернулись к нему. — Ну, алое и есть алое, — хмыкнул один из мальчиков. — Это как?.. — Том нахмурился. — Как кровь, — добавил кто-то. На него ту же зацыкали. — Как… огонь. Том, нахмурившись, посмотрел на очаг. Дрова трещали, языки пламени поднимались вверх, облизывая такую же блеклую древесину. Он не понимал, чем этот огонь отличается от всего остального. — Ты совсем дурачок? — хихикнула одна из девочек. Воспитательница сдвинула брови, задумчиво рассматривая мальчика, но не сказала ничего. Том лишь сжал кулаки. Этот вечер был первым, когда он понял: с ним что-то не так. Он долго лежал на узкой, скрипучей кровати, вглядываясь в потолок. Где-то шуршали крысы, он чувствовал их присутствие. Ненавидел крыс. А потом вдруг, внезапно, одно из существ взлетело. Крыса зависла в воздухе, барахтаясь, цепляясь лапками за пустоту. Том с интересом наблюдал за ней. Он не понимал, почему это происходит, но ему нравилось. Впервые в жизни он чувствовал силу. Впервые чувствовал что-то настоящее. Что-то кроме скуки, злости или разочарования.

***

Том Риддл не удивлялся. Он не ахал, увидев Большой зал, не восхищался свечами, парящими в воздухе. Вокруг говорили, что замок «великолепен», что его стены украшены и «переливаются всеми оттенками драгоценных камней». Но для него это были просто стены. На распределении он сидел с идеальной осанкой, без тени волнения. Глядя на других детей, жадно ловящих каждый момент происходящего, он осознал, насколько мир, который они видят, отличается от его собственного. — Интересно… очень интересно… — прошелестел голос шляпы в его голове. «Что интересно?» — спросил он мысленно. — Ты не видишь. Том вздрогнул. «О чем ты?» — Цвета, — шляпа замолчала и даже замерла на мгновение. — Но ты найдешь способ их увидеть. Ты будешь искать. Том почувствовал, как внутри него разгорается пламя. Прямо в душе. — Слизерин, — объявила шляпа. Он в первый раз за всю сознательную жизнь искренне улыбнулся, когда студенты зааплодировали. Впервые в жизни у него появился смысл.

***

Шел четвертый курс. Том стал идеальным учеником. Лучшим в классе. Да что там класс — лучшим во всем Хогвартсе. Блестящий, холодный, уверенный в себе. Никто не мог сравниться с ним, и он знал это. Но однажды, на зельях, случилось нечто странное. — Мистер Риддл, — профессор Слизнорт с добродушной улыбкой подошел к его котлу. — Почему ваше зелье… э-э… фиолетовое? Фиолетовое? Том моргнул. — Оно должно быть зеленым, — вполголоса добавил кто-то за его спиной. Его пальцы сжались вокруг черпака. — Я… просто добавил не тот ингредиент, — ровно ответил он. Но внутри все рушилось. Том понял. Нужно действовать, чтобы не поняли они. Ответ нашелся на пятом курсе. Манускрипт пах пылью и сыростью, страницы шуршали, как засохшие листья. "Моно — люди, неспособные различать цвета. Они видят мир в бесконечной серости, с рождения и до самой смерти... Но если им повезет найти своего реагента…" Том перечитал эту строчку трижды. Или больше? "…они смогут увидеть все. Но реагенты не принадлежат моно. Они уходят. И тогда мир становится еще темнее, чем был прежде". Он сидел в библиотеке, сжимая манускрипт так, что ногти врезались в бумагу. Ему нужен реагент. Ему нужна возможность видеть.

***

Мир изменился в одно мгновение. Том Риддл чувствовал это каждой клеткой своего тела. Он знал, что должно произойти что-то важное. Он чувствовал перемену, но не понимал, что именно изменилось. А затем увидел ее. Девушку, которой здесь не должно было быть. Она стояла посреди холла Хогвартса, ошеломленно оглядываясь, ее дыхание сбивалось. Мантия, словно из другого времени, — ткань, не свойственную этой эпохе, Том заметил сразу. Но не это привлекло его внимание. Ее волосы. Их цвет. Это был первый цвет, который он видел в жизни. Рывком он опустился на лавочку, не моргая, стараясь удержать образ глазами. Его сердце бешено колотилось. Мир вокруг взорвался оттенками — камни замка больше не были просто серыми, а свечи сияли потоками теплого света. Впервые за семнадцать лет он понял, что значит «золотой». Эта девушка была его реагентом. Он порывисто поднялся и шагнул вперед. — Ты кто? — ее голос дрогнул, но взгляд оставался твердым. Том ответил не сразу. Он был слишком занят тем, что разглядывал ее. Впитывал каждый оттенок. Ее кожа не была просто бледной. Она была фарфоровой, с легким румянцем волнения. Губы темнее, чем он мог представить, почти алые. Так вот он какой… алый… Он видел, что ее глаза карие… Они были живыми. Он усмехнулся. — Том Риддл. А ты? Она колебалась. — Гермиона. — Гермиона, — он повторил ее имя, смакуя.

***

Он следовал за ней. Всегда оказывался рядом. Случайно или намеренно. — Ты странный, — сказала она однажды, хмурясь. — Взаимно, — ухмыльнулся он. Он узнавал о ней все. Какие книги она читает. Как морщит нос, когда думает. Как ненавидит несправедливость. Как втайне пробирается на кухню и пытается всучить домовикам одежду. Он знал, что она замечает его. Но она не знала, что он больше не может без нее жить. Каждое ее движение давало ему жизнь. Каждое ее слово звучало, словно музыка, открывая перед ним новый мир. Но самое страшное заключалось в другом: стоило ей уйти, как мир снова гас. Когда ее не было рядом, все вокруг снова становилось серым. Воздух — тяжелым, стены — давящими, свечи теряли тепло, а он сам — смысл существования. Это было невыносимо. Он не мог допустить, чтобы она ушла. Внутри Тома бушевал шторм. Каждая секунда, когда Гермиона исчезала из поля зрения, приносила ему мучительное осознание своей зависимости. «Смогу ли я когда-нибудь жить без этой боли? Или мое существование всегда будет мерцать тусклым отблеском ее яркости?» Эти мысли не давали ему покоя, заставляя сердце сжиматься от боли и страха. Он не любил, когда на нее смотрели другие. Никто не посмеет забрать ее. Однажды один из слизеринцев, Август Розье, слишком долго задержал взгляд на Гермионе. Конечно же, он заметил интерес сокурсника. Они стояли в библиотеке, она что-то искала на верхней полке, и Розье предложил помочь. — Не стоит, — Том появился рядом слишком быстро, его голос был мягким, но в нем звенела угроза. Розье отступил, пробормотав извинения. А через три дня его нашли. В Запретном лесу. Тело — целое, но разум сломан. Он не мог говорить… Он вообще ни на что не реагировал. Его глаза смотрели в пустоту, полные животного ужаса. Том наблюдал за Гермионой, изучая ее реакцию. Она была потрясена. Он был доволен. — Это ведь ты, да? Гермиона смотрела на него, и в ее глазах таился страх, проглядывающий сквозь яркое пламя возмущения. Том медленно положил книгу на стол. — О чем ты? — Не прикидывайся, — ее голос полон гнева. — Что с тобой не так?! Ты следишь за мной. Ты… ты заставляешь меня чувствовать себя… Она запнулась. — Скажи, Гермиона, — он сделал шаг вперед, заставляя ее прижаться к книжной полке, — ты боишься меня? Она сжала кулаки. — А мне стоит? Он улыбнулся. — Я не причиню тебе вреда. Никогда. Она медленно кивнула, но уже не сомневалась, что это ложь.

***

Она пыталась сбежать. Снова и снова. Она убеждала себя, что все это ошибка, что ей не место здесь, в этом времени, рядом с ним. Но Том не позволял уйти. Она не знала, как он это делает, но стоило ей отдалиться от него, как возникали препятствия. Исчезали проходы, двери захлопывались, время будто бы зацикливалось, вынуждая ее оставаться. Но самое страшное — ее собственные ощущения. Когда он был рядом, ее существование будто обретало смысл. Она чувствовала его зависимость. Чувствовала, как заражается ей. И ненавидела это. — Ты моя, — его голос был низким, но в нем не было обычного хищного удовольствия. Только уверенность. — Нет! — Она уверенно оттолкнула его руку. — Я не принадлежу тебе, — старалась держаться твердо. — Нет, принадлежишь, — Том сделал шаг вперед. Его пальцы коснулись ее щеки, скользнули по шее. — Ты — единственная, кто дает мне видеть этот мир. Без тебя… Он замолчал. Она замерла, глядя в его глаза. — Ты боишься, — прошептала она. — Я не боюсь, — его губы изогнулись в усмешке, но она видела напряжение в его взгляде. Он не врал — он действительно не знал страха. Но знал отчаяние.

***

Она нашла заклинание. Древнее, опасное, но… лишь оно могло разорвать связь между ними. Она знала, что если уйдет, он больше никогда не увидит мир цветным. Знала, что он не простит. Но если останется… Она сжала палочку. И произнесла первое слово заклинания. Боль пронзила их одновременно, как будто кто-то вырвал кусок сущности. Том не закричал. Он не позволял себе слабости. Но когда Гермиона закончила заклинание, когда золотистый свет разорвал связь между ними, его мир снова потускнел. Цвета исчезли. Гермиона стояла перед ним, тяжело дыша. В ее глазах плескалась надежда — на освобождение, на разрыв зависимости. Но он знал: все не так просто. — Ты думаешь, что это конец? — его голос был тих, почти ласков. Она замерла. — Том… — Ты действительно думаешь, что просто можешь уйти от меня? Гермиона чувствовала, как её сердце сжимается. Она крепче ухватилась за волшебную палочку, ещё секунду смотрела ему в глаза, но затем резко развернулась и выбежала из комнаты. Не оглядываясь. Она знала, что он будет преследовать ее. Коридоры Хогвартса тянулись бесконечным лабиринтом. Сердце колотилось в груди, а заклинания слетали с губ быстрее, чем мысли успевали формироваться. Двери закрывались перед ней, стены сдвигались, казалось, магия замка подчинялась ему. Он больше не мог видеть мир в цвете. Но видел ее. Когда он догнал, она уже не сопротивлялась. Ее руки дрожали, дыхание сбилось, но она стояла прямо. — Я не позволю тебе забрать у меня это, — его голос был низким, практически отдавая звериным рычанием. — Это не твоя жизнь, Том. Она моя! Его пальцы сжались на ее запястьях, но не с силой, а с безысходностью. — Я тебя люблю. Я не смогу без тебя. Она закрыла глаза. — Это не любовь. Ее слова были правдой. Но разве это имело значение?

***

Гермиона проснулась в незнакомом месте. Комната была просторной, но угнетающей. Великолепные гобелены, темное дерево, свечи, дающие мягкий свет… и отсутствие дверей и окон. Она сразу поняла — Том больше не позволит ей уйти. Подошла к стене, коснулась пальцами. Магия пронизывала каждую частицу этого места, удерживая ее внутри. Он запер ее. Но больше всего ужасало другое — она все еще ощущала принадлежность. Разве заклинание не сработало? Она закусила губу. Нет, не так. Оно сработало… но, похоже, Том нашел способ вернуть связь. И теперь она оказалась в тюрьме. По одной из стен проплыла тень, формируя очертания дверного проема. Дверь открылась. Он вошел, невозмутимый, безупречно собранный, как всегда. — Ты выглядишь потрясающе в этом освещении, — произнес он, скользя взглядом по ее лицу. Гермиона сжала кулаки. — Том, отпусти меня. — Я бы не назвал это разумной просьбой, — он усмехнулся, подходя ближе. — Я дам тебе все, что ты можешь пожелать. Но. Уйти — не вариант. — Ты не можешь удерживать меня вечно. — Могу. И буду. Он смотрел на нее так, словно она была единственным смыслом его существования. И, возможно, так оно и было. Гермиона сделала шаг назад, но он оказался быстрее. Его пальцы коснулись ее подбородка, и она вздрогнула от прикосновения. — Ты мне нужна, — его голос был низким, почти умоляющим, и это пугало ее больше, чем любые угрозы. — Ты… зависим. Это болезнь, Том. Пойми, это не любовь, — прошептала она. — Пусть так, — он наклонился ближе. И поцеловал ее. Гермиона чувствовала, как в этом поцелуе смешались боль, отчаяние, желание. Как он цеплялся за нее, как утопающий за последний кусок корабля в штормящем море. Но она не ответила ему. Она не могла.

***

Времени больше не существовало. Каждый день сливался с другим, словно потоки дождя, которые стекаются в одну бесконечную реку. Гермиона не знала, сколько прошло времени с того момента, как Том закрыл ее в этой комнате. Она больше не чувствовала привязанности к реальности — она была только в его мире, в этом золотом плену, который с каждым днем становился все темнее. Том приходил почти каждый день, и его присутствие становилось для нее невыносимым испытанием. Он одновременно был с ней… и не был. Он был здесь, но все равно оставался недосягаем. — Ты не можешь продолжать это, — однажды сказала она, пытаясь сдержать страх, который с каждым его взглядом наполнял ее грудь. — Не могу? — он стоял у окна, глядя на великолепный зеленый сад, который Гермиона не могла видеть. — Я ведь даю тебе все. Она сжала кулаки, не в силах поверить, что все же говорит эти слова вслух. — Ты забрал у меня все. Том повернулся к ней. В его глазах отражалось что-то дикое, что-то, что выходило за пределы привычного. — Ты даже не представляешь… — Том сжал кулаки, глядя в пол. — Ты не понимаешь, что без тебя я… Без тебя все — пустота.

***

Каждое прикосновение становилось для нее пыткой. Его поцелуи — не наслаждением, а отчаянием, которое заполняло ее нутро. Она понимала, что начинала привыкать, что становилась зависимой от этого ужаса, и с каждым днем пыталась разорвать эту связь. Но это было невозможно. Однажды, ночью, она встала и подошла к стене, где находилась невидимая для нее дверь. Знала, что дверь не откроется. Знала, что та заперта. Но надеялась, что станет хоть немного легче, если попробует. — Гермиона, — его голос прозвучал за спиной. Она не обернулась, но его присутствие ощущалось камнем, застрявшим в горле. — Ты не уйдешь, — он был рядом. Его дыхание касалось ее кожи. — Я не хочу быть с тобой, — прошептала она, но больше не чувствовала в своем голосе былой силы. — Тогда ты умрешь со мной, — ответил он тихо, но с такой твердостью, что слова упали в ее разум с гулким эхом. Том коснулся плеча. Ее тело вновь ожило от его прикосновения, несмотря на то, что она пыталась противиться. Он был единственным светом для нее, ее тенью, ее страхом и ее зависимостью. — Ты не понимаешь, — сказал он тихо, почти нежно, как никогда раньше. — Ты нужна мне, Гермиона. И я не отпущу тебя. Она устало закрыла глаза.

***

Все стало тяжелым. Ноги… руки… веки… мысли… Гермиона больше не пыталась сопротивляться. Не потому, что приняла свою судьбу, но потому, что силы иссякли. С каждым днем она все больше чувствовала, как ее сознание и тело растворяются в этом безумии. Она не видела выхода. Света не было. Том приходил к ней каждый день, и, несмотря на то, что его присутствие все еще было давящим, она больше не ощущала того страха, который испытывала раньше. С каждым днем она становилась частью его мира. Того мира, где она не могла жить, но и не могла умереть. Каждое утро она просыпалась с тяжелым ощущением, что ее душа словно оторвана от тела и подвешена где-то в пустоте. Но она не сопротивлялась. Больше нет. — Ты хочешь быть свободной, — сказал однажды Том, сидя напротив нее, не отрывая взгляда. — Да, — она едва ли могла найти в себе силы, чтобы ответить нечто большее. — Ты боишься, что я убью тебя, если ты попытаешься уйти. — Снова не вопрос, констатация факта. Она молчала. Он знала, что это правда. В его глазах был тот самый холод, который уже не пугал, а вызывал отчаяние. Однако ее внутренний страх постепенно превращался в равнодушие. — Я не убью тебя. Это не в моих силах, — он проговорил это так, будто пытался убедить и себя, и ее. Он снова оказался слишком близко. Ее тело автоматически отзывалось на его присутствие, хоть она и пыталась отключиться от этого. Но он не оставлял ей выбора. Он знал, как именно заставить ее чувствовать. Его пальцы скользнули по ее шее, и она вздрогнула. Не могла не реагировать на его прикосновения. Не получалось. Это было как наркотик. Она тоже зависима. — Ты моя, — его голос был низким и напряженным, полным власти. Она не смогла ответить, просто позволила ему коснуться губ. И в этом поцелуе не было тепла. В нем не было любви. Было только умноженное на двоих отчаяние. Он остановился, только когда почувствовал, что она сдалась. Она не сопротивлялась. Больше не могла. — Ты будешь со мной. Навсегда, — прошептал он, чувствуя, как ее дыхание становится все более тихим и безжизненным. — Я не могу быть с тобой. Это… Это разрушает нас обоих. Он лишь покачал головой. — Уже разрушило.

***

Прошли недели. Может, даже месяцы. Время стало чем-то неважным. Гермиона уже не чувствовала себя живой. Она оставалась частью этого мира, но ее жизнь была разорвана на куски. Каждый ее вдох, каждое ее движение принадлежали ему, служили ему. Но она больше не искала выхода. Не искала свободы. Том был ее миром. И она больше не могла поверить, что когда-то была кем-то другим. Гермиона просыпалась и понимала, что больше не помнит, как уснула. Мир вокруг нее отдавал серым и черным, только редкие вспышки цвета приходили с появлением Тома. Он был ее светом, ее тенью, всем, что от нее осталось. Но с каждым днем она ощущала, как его тьма поглощает ее все больше. Ее чувства стали тусклыми. В душе больше не было места для светлых мыслей. Каждый миг казался вечностью, но Том не отпускал. Он стал ее тюрьмой, ее хозяином и ее личным демоном. Однажды она заглянула в зеркало. И не узнала себя. Ее глаза были пусты. Лицо — бледным, без следов былой решимости. Во взгляде не было жизни. Она сломана. — Ты хочешь уйти? — Том стоял у дверей, наблюдая за ее отражением в зеркале. Его взгляд был холоден, но в глубине горела странная искорка сожаления. Она не ответила. Он знал, что она не может ответить. Он знал, что ее уже нет. Гермиона долго смотрела на Тома, и внутри нее что-то шевельнулось. Но это было не чувство надежды. Это был последний отчаянный порыв, отчетливо воспринятый ее разорванной душой. — Ты все же навредил мне, — прошептала она, не отрывая взгляда от его лица. Он был немногословен, как всегда. Просто подошел и коснулся ее руки. Она не отстранилась. — Ты сама позволила мне это сделать, — его голос был нежным, но от этого не менее опасным. Он знал, что она понимала, что когда-то дала ему право сломать ее, смирилась, поддалась. Она ведь тоже хотела быть кому-то нужной, оставшись одиночкой в одновременно родном и чуждом мире. Разве это плохо? Он был ее миром. Она была его. В этом не было предусмотрено ни свободы, ни жизни. Гермиона подняла руку, коснулась его лица. И на мгновение, среди всего этого безумия, она разглядела его глаза, полные горечи. Он тоже был сломлен. Для них не было пути назад.

***

Через несколько дней Гермиона окончательно приняла тот факт, что больше не может существовать. Это не жизнь. И, несмотря на все былые попытки сопротивляться, она не могла вырваться. Она ясно поняла это. И Том, конечно же, знал, что она поняла. — Не уходи, — глухой шепот. — Ты ведь сам понимаешь, что мы не можем быть вместе. Его тело напряглось. — Это неважно. Ты – мой цвет. Без тебя… — он запнулся, сжимая пальцы до побеления, — …без тебя я снова стану ничем. — А кем ты станешь со мной? Кем? Чудовищем? Узником? Том придвигается, наседая. В его глазах страх, ярость, мольба — всё разом. — Я мог бы сделать так, чтобы ты осталась. Я бы смог… — его голос на грани слышимости. — Я знаю. — Тогда почему?! — Потому что любовь — это не зависимость, — она улыбается мягко и печально. Том хочет сказать что-то еще, но понимает: он уже проиграл. Они провели последнюю ночь в объятиях, без слов. Его руки были нежными, но все еще сжимали ее стальными тисками. С приходом утра он почувствовал, что она больше не дышит. Он держал ее в своих руках, ощущая пустоту, которую создал сам. По сереющей щеке медленно стекала ярко-алая капелька крови, плавно растворяясь в стремительно теряющих краски волнистых волосах. Том все сидел, вглядываясь в стены, которые не так давно казались величественными. Теперь они были просто серыми. Безликими. Как и он сам. В его памяти мелькнул последний отблеск Гермионы — как тусклый свет угасающего огонька, оставляющего за собой кромешную темноту. Он закрыл глаза и представил ее лицо, полное жизни, и окончательно понял: эта яркая искра навсегда погасла, оставив его в бесконечном одиночестве. Может, где-то в глубине души он надеялся на искупление, но теперь поздно. Его мир окончательно утонул во мраке, и все его попытки вернуть свет тщетны. Том Марволо Риддл так и сидел в тишине, сраженный своим бессилием. Он больше не был владыкой своего мира. Его очередь быть пленником.