Пятнадцать минут

      В воздухе висело напряжение.       Тишину маленькой комнаты таверны «Ржавая клетка» нарушало рваное дыхание. Проходит секунда, еще одна, и с губ срываются приглушенные хрипы. Чувствуется тяжесть. Тихий стон. Капли пота стекают по лбу. Дышать становится труднее. Не из-за того ли, что нечто так сильно сжимает горло?       Ариэль резко открывает глаза и чувствует, что задыхается. Привстать и согнуться пополам удалось чудом. Тело дрожит, а нечто с невидимыми, но крепкими пальцами продолжает сжимать шею. Не отпускает, давит сильнее. Все-таки желает убить?       

Он задыхается.

      

Он задыхается.

      Он задыхается.       Ариэль пытается как можно глубже вдохнуть ртом. Он бледнеет. Воздуха не хватает, а судорога с каждой секундой усиливается.       Хотелось душераздирающе вопить. Но с губ не сорвалось ничего, кроме хрипов.       Хотелось разрыдаться, чтобы полностью сорвать голос. Но ему лишь оставалось давиться. Ничего не выходило.       Ариэль продолжает задыхаться, лихорадочно пытается глотать воздух ртом, но громко кашляет. Становилось хуже. Казалось, что горло сжали сильнее.       Кричать. Ужасно хотелось кричать.       Может быть, невидимые создания оставят его, перестанут мучать, сжалятся хотя бы немного? В глазах начинало темнеть.       Неужели он умирает?       Тело Ариэля пронзает леденящий ужас. Умирать он еще не готов. Ариэль теряется во времени и пространстве, из-за чего забывает о том, где находится. Мысли путаются.       На несколько секунд Ариэль видит перед собой силуэт опекуна. Его горячие и пахнущие табаком пальцы сдавливают горло, а глаза безумно пылают. Ариэль вскрикивает и падает с кровати. Он поднимает напряженные руки вверх, словно в немой мольбе о помощи, но быстро обхватывает себя, с силой сжимает плечи и сворачивается на полу.       Дышать. Нужно дышать. Продолжать лихорадочно пытаться, потому что он умирает,       

умирает,

      

умирает.

      Сердце сжимается внутри с омерзительной силой. Ему кажется, что оно вот-вот выпрыгнет из груди или вовсе остановится. Ариэль часто моргает и смотрит в пустоту, старается выровнять дыхание и кусает губы, издает стон.       Он слышал, ощущал, как бешено колотилось сердце, точно у раненого и загнанного в ловушку животного. Ариэль чувствовал себя так же.       Попытаться встать? Нет, не выйдет.       Он садится на пол и снова сгибается, прижимает руки к груди, пытаясь утихомирить учащенное сердцебиение, и в очередной раз кашляет. Страшно. Как же страшно.       Дышать.       Д͎ы͎ш͎а͎т͎ь͎ ͎г͎л͎у͎б͎ж͎е͎.͎       Из-за резких вдохов начинает кружиться голова.       Как же сильно хочется рыдать.       Он чувствует, как внутри обрываются все нити совершенства и сдержанности, превращаются в беспорядочный комок – животный ужас и панику. Судорога не прекращалась. В груди все еще болело. Похоже, он тонет в бесконечности или плавится в кругах бездны. Нет, не в них. В чем-то худшем.       На короткое время кажется, что он является всего лишь актером дешевого спектакля. За ним наблюдают пристально, скрываются в тени и едва сдерживают смех от того, насколько он жалок. Ариэль готов поклясться, что слышит их тяжелое дыхание совсем близко и видит глаза огненно-красные, как само пламя. Наверняка притаившиеся зрители довольны представлением. Никто другой, кроме Ариэля, не смог бы справиться с главной ролью настолько блистательно. Никто другой, кроме человека, выглядевшего разбитым и сломленным в подходящий момент.       Он пытается сглотнуть. Горло невыносимо жжет. Из-за этого кажется, что с каждым вдохом застрявший внутри раскаленный металл спускается глубже. Ариэль ударил по полу. Это отозвалось в руке тупой болью – мелочь, по сравнению с удушьем. Он напрягается, надрывается и с силой царапает горло.       Достаточно, достаточно, достаточно.       Или он просто сойдет с ума.       Уже сходил.       Ариэль снова задыхается, захлебывается в кашле и хрипах, едва сдерживает слезы.       Какой же жалкий.       Подобное зрелище наверняка позабавит кого угодно, в этом нет сомнений. Такие мысли заставили тело содрогнуться. Необходимо прийти в себя. Сейчас же. Для этого не помешает хорошая пощечина, но кто поможет с этим?       Ариэль закрывает глаза и прижимает ладони к ушам, чтобы не слышать себя. Если пройдет еще немного времени, он точно сорвется на крик, который будет равноценен отчаянному признанию на людной площади о внезапной слабости и уязвимости.       Вдох. Выдох. Вдох.       Нужно взять себя в руки. Чем больше Ариэль произносил эту фразу мысленно, тем отчетливее осознавал, в каком положении оказался. Он пытается встать. Ноги двигаются плохо. Голова кружится, невыносимо пульсирует, а внизу живота тянет и давит. Тошнит.       Как только Ариэль поднялся, сразу схватился за спинку деревянного стула. Лишь это помогло устоять на ногах. Он пытается выровнять сбившееся дыхание и не спеша вдыхает полной грудью. Горло обжигает. Ариэль сжимает спинку стула до боли и выдыхает через нос. По крайней мере, пытается. Повторяет снова и снова, старается сосредоточиться на мыслях, прочистить рассудок и забыть о том, что разрушает уже не первую ночь.       Вдох.       Сейчас глубокая ночь, многие спят. Если он, конечно, не разбудил других постояльцев. Даже если и разбудил, никто не осмелится прийти к нему ночью, чтобы узнать о случившемся. Он ненавидит других так же сильно, как ненавидят здесь его, поэтому никто не соизволит спросить о самочувствии даже на следующий день       

(̵е̵с̵л̵и̵ ̵е̵г̵о̵ ̵н̵е̵ ̵б̵у̵д̵е̵т̵,̵ ̵в̵с̵е̵м̵ ̵с̵т̵а̵н̵е̵т̵ ̵л̵е̵г̵ч̵е̵)̵.̵

      Выдох.       Он запер дверь и проверил несколько раз перед тем, как сесть за стол. Чтобы войти в комнату, нужно хорошо постараться, потому что замок неисправен.       Вдох.       Он сейчас совершенно один. Один, один, один, и по-другому быть не могло       

(он готов повторять это снова и снова).

      Выдох.       В комнате спрятано оружие. Только Ариэль знает, где его найти. Он сможет защитить себя в любом состоянии. Сможет, сможет, сможет.       Становилось легче. Ариэль медленно вдыхает и выдыхает. Было трудно сказать, сколько раз он повторял упражнение. Любой бы наверняка сбился со счета.       В голове постепенно прояснялось. По крайней мере, он четко осознавал, где находился и с какими целями.       Ариэль отрывает руки от спинки стула и выпрямляет пальцы, надеясь, что не упадет в эту же секунду. Они все еще дрожали от напряжения. Неприятно. Ариэль стиснул зубы. Он старался контролировать и это, и эмоциональное состояние, но попытки рушились быстро. Создавалось впечатление, будто телом управлял кто-то другой, или же оно и вовсе существовало отдельно от разума.       Ариэль прочищает горло. Напряжение не исчезло. Он пытался сбежать от прошлого, но оно, наверняка имевшее цели полностью уничтожить рассудок, продолжало преследовать по ночам. Мерзко.       Ариэль осматривает комнату из-за внутреннего беспокойства и давних привычек. На письменном столе, награжденном длинными царапинами, аккуратной стопкой стояли бумаги, чернильница и догорающая свеча – единственный источник света в мрачной комнатушке. За короткое время пребывания здесь Ариэль сжег уже восемь свечей. Девятая наверняка возмутит хозяина таверны, но и пусть. Ариэлю все равно.       Он прижимает ладонь ко лбу, а после поправляет выбившуюся прядь, убирая ее за ухо. Не помешает умыться.       Пахло воском и пылью. Это было ничтожно маленькое и тесное помещение, назвать которое «комнатой» не поворачивался язык. Скорее, правильнее говорить «конура», чем использовать иные слова.       Внутри некомфортно. В комнате едва помещались узкая кровать, с трудом вмещающая одного человека, письменный стол, стул и сундук, с любезностью оставленный здесь для хранения личных вещей. Из-за большого количества пыли и паутины в углах Ариэлю оставалось брезгливо морщить нос. Иного выхода не было. Потому что это – единственная свободная комната, в которую никогда бы не сунулся любой уважающий себя человек. Лучше проводить время в одиночестве, чем с людьми, тайно мечтающими перерезать ему горло.       По словам Эрнеста, хозяина «Ржавой клетки», это место никто не занимал больше года. Если быть точнее, он лично следил за этим. Хозяин таверны с глубокой горечью назвал эту комнату проклятой и, казалось, сам искренне верил в это. Эрнест помнил каждого постояльца и с ужасом вспоминал то, что происходило.       Он помнил священника, прятавшего запрещенные книги под кроватью, в сундуке – да где угодно, лишь бы посторонние глаза не видели их. Но Эрнест видел.       Он вспоминал о том, как часто святой отец молился, рассуждал о Богах и вещах правильных и неправильных, а после по вечерам держал руки над свечами и просил прощения за совершенные грехи. Священник молился, читал вслух священное писание, а после выводил лезвием на коже хорошо знакомые символы того правильного и неправильного, каждый раз содрогался. Это происходило до тех пор, пока однажды святого отца не нашли с петлей на шее. Все действительно закончилось. На короткое время.       Еще был поэт. Мальчишка, несмотря на все предупреждения сказавший, что комната отлично подойдет для отдыха. Эрнест посмотрел в чужие усталые глаза и сжалился.       Поэт писал любовные письма и запирал на ночь комнату. Все писал и писал, пачкал пальцы в чернилах и читал некоторые из стихотворений Эрнесту, который считал мальчишку весьма забавным. До тех пор, пока не выяснилось, что бóльшая часть прокля́тых стихов оскверняла императорскую семью. В то утро мальчишку арестовали: схватили за волосы, вывели из таверны, не позволив собрать личные вещи, и Эрнест больше не видел его.       Было довольно трудно доказать свою непричастность к этому недоразумению. Он все же смог. Что случилось с мальчишкой – неизвестно: возможно, его давно повесили; возможно, он до сих пор гнил в холодной камере. Эрнест не знал, знать не хотел, но понимал одно: изменники, какими бы они не были, не заслуживали императорского прощения.       Похоже, был еще кто-то, но, благо, хозяина вовремя прервали коротким и требовательным: «достаточно». В противном случае, Эрнест, и без того побледневший и ужаснувшийся своих слов, безвозвратно утонул бы в воспоминаниях.       Эрнест ко всему сказанному добавил, что в этой комнате жили лишь те, кому было, что скрывать: своих чудовищ или все те же непристойные записки, способные обеспечить прямой путь к виселице. Он не хотел сдавать ее, но Ариэль умел давить и добиваться желаемого.       Эрнест треснул, пусть и недостаточно быстро, но недоверчиво смотреть не перестал. Даже трижды спросил, не занимался ли он написанием каких-либо непристойных стишков, не пытался ли спрятать то, что позже вызовет сожаления. Эрнест говорил, что прошлые постояльцы «тоже выглядели порядочными людьми», поджимал губы и долгое время хмурился – то ли действительно боялся оказаться втянутым в неприятную историю, то ли притворялся. Замолчал лишь после того, как за Ариэля поручились и пообещали достойную оплату.       Здесь оставались лишь те, кто пытался что-то скрыть. Ариэль невольно усмехнулся. Скрыть, значит? Кажется, подходит идеально.       На плоской крышке сундука стояла небольшая миска с водой. Чтобы дойти до нее, достаточно сделать пару шагов. Ариэль вздыхает и чувствует, как дрожат колени.       Ноги едва удерживали. Ариэлю казалось, что он стоял на узком канате, подвешенном высоко над землей. Сделаешь шаг – непременно упадешь, если не обладаешь достаточным количеством умений или удивительной удачей. Поэтому он стоит, не имея ни того, ни другого. Точнее, во второе просто не верит.       Тело ломит. Ариэль смотрит по сторонам. Его действия кажутся чересчур резкими, быстрыми и сопровождаются головными болями, которые дают о себе знать при каждом повороте головы. Ариэль сделал шаг, но тут же пошатнулся. Он стиснул зубы и шумно выдохнул. Тело не слушалось и казалось бесполезным. Ариэлю пришлось прижать ладонь к стене такой же старой и пыльной, как эта комната, чтобы не упасть. Он скривился и быстро отдернул руку, потому что вспомнил о плесени в углах.       Лучше ни к чему не прикасаться здесь без острой необходимости, – напомнил себе Ариэль. В глубине души он надеялся как можно скорее покинуть это место.       Из-за непрекращающейся внутренней дрожи Ариэль готов царапать стены, делать все, что угодно, лишь бы попрощаться с паникой. Он делает глубокий вдох ртом, но кашляет, подавившись и согнувшись. В горле было слишком сухо и мерзко. Последний необходимый шаг делается с бóльшим успехом.       На крышке сундука кроме емкости с водой лежали бумаги, в некоторых местах сильно помятые, и разбитое зеркальце. Эти вещи не принадлежали Ариэлю, как и некоторые другие в сундуке: рубашки и листы бумаги с заметками, вырванные из личного дневника и священных книг. Конечно же, он осмотрел все сразу, как только поселился здесь.       Записи, оставленные на сундуке, похожи на бессмысленный любовный бред: весьма неаккуратные и быстрые, с цветами, нарисованными в углах, и беспорядочными четверостишьями, восхваляющими какую-то молодую особу с «оленьими глазами». Несомненно, это написал упомянутый ранее поэт.       Другие записи, как казалось, были написаны человеком, мучавшимся в агонии. Из-за неразборчивого почерка и чернильных пятен, усугублявших ситуацию, удалось лишь разобрать что-то о Боге и о том, что автора казнят, если увидят записи (а ведь некто уже увидел), что так продолжаться больше не может, потому с этим необходимо закончить здесь и сейчас. Одежду Ариэль осмотрел не менее тщательно и вернул на место. Ничего интересного.       По его мнению, небольшое зеркало, осколки которого давно оказались на полу, принадлежало кому-то третьему. Быть может, прошлый владелец – женщина, или все-таки мужчина, с особым трепетом заботящийся о своей внешности. Подобный обыск не принес важной информации, но в тот день у Ариэля получилось развлечь себя на короткое время.       Хотелось прийти в себя. Только очнуться от вечного кошмарного сна, забыть о першении в горле и давлении невидимых пальцев. Ариэль не спеша стягивает белую перчатку и касается воды. Чувствуется обжигающий холод. Ариэль с трудом выпрямляет мелко дрожащие пальцы, кривит губы и снимает вторую перчатку.       Чтобы помнить места, где остались старые следы от ожогов, источники света не нужны. Уродливые шрамы выглядят слабостью и доказательством того, что идеальная оболочка может треснуть в очередной раз. Ариэля тошнило от одного вида омерзительного изъяна, трясло, точно он в очередной раз чувствовал обжигающую боль. Поэтому шрамы (не только они, но и стертая до крови кожа во время очередного мытья рук) успешно скрывались за белой тканью от чужих глаз даже ночью.       Ариэль с лица стирает краску, скрывающую все недостатки. Со временем она маской въелась в образ и превратилась в еще один показатель идеальности.       Через некоторое время с этим было покончено. Ариэль научился наносить краску быстро, потому что того требовали обстоятельства, а еще быстрее он научился стирать ее с себя. Однако сейчас Ариэль не спешил, а всего лишь пытался привести мысли в порядок.       Происходящее казалось далеким, нереальным и туманным. Ариэль до сих пор чувствовал себя отделившимся от тела. Он надевает перчатки (с ними спокойнее) и на несколько секунд закрывает лицо руками, шепчет что-то, понятное лишь ему, и касается головы, надеясь, что это поможет казаться ей не такой раскаленной. Ариэль не помнил, когда успел заснуть, но и возвращаться в постель не собирался – просто не смог бы.       Он перемялся с ноги на ногу. Мышцы напряжены. Пусть подобное происходило не в первый раз, Ариэль не знал, что могло бы помочь вернуться в норму. Создавалось впечатление, что такого средства не существовало. Из-за этого стоило свыкнуться с мыслью, что удушье не прекратится. Оставаться в тени легче, чем сражаться.       Ариэль сминает рубашку и чувствует, как сердце все еще болит и бешено стучит. В голове пусто. Ариэль чувствовал неприятный давящий ком внизу живота, который с каждым движением давал о себе знать. Необходимо отвлечься.       Он делает несколько шагов и чувствует подступающую тошноту, прикрывает рот и сжимает сухие губы.       Пусто. Пусто. Пусто.       В голове слишком пусто.       Он не знает, чего хочет больше – выбраться из этой темной конуры или уничтожить себя. Слишком сильно тошнит. Тошнит от собственной слабости, собственного разрушения и медленного гниения. Хотя постепенно это начинало казаться привычным.       Ариэль направляется к двери. Пол неприятно скрипит. Из-за сломанного замка дверь открывается только с третьего раза. Это раздражает. Ариэль практически с таким же успехом запер дверь. Если замок снова подведет, он глубоко об этом пожалеет.       В коридоре тихо и прохладно. Ариэль ненавидел шум и не единожды обращался с жалобами к капитану. Результатов не следовало. Эти животные шумели, когда хорошо выпивали, и только через несколько часов отправлялись спать. Ариэль не знает, что хуже: страдать от невыносимого шума или несколько часов наслаждаться тишиной, осознавая, что проклятый шум рано или поздно вернется.       Шаг, еще один, и он падает. Проклятье, синяки останутся наверняка. Ариэль глухо стонет и прикрывает рот рукой. Рвотный позыв едва удается подавить.       Ни звука. Значит, никто так и не проснулся. Отлично.       Ариэль поднимается и глубоко вдыхает, дальше двигается аккуратно. Кажется, что он бредит, что коридор на самом деле бесконечен, и что происходящее – всего лишь ложь. Разве можно думать иначе?       В голове все также пусто. Шаг. Второй. Третий. Действия Ариэля кажутся машинальными, словно он подчиняется не рассудку, а чему-то внутреннему и игнорируемому ранее. Он смотрит под ноги, сглатывает не менее нервно. Они сами несли его. Ариэль же очнулся лишь в тот момент, когда остановился около знакомой двери. Он замер в нерешительности.       Пять. Десять. Пятнадцать. Тридцать.       В соседней комнате скрипнула кровать. Дальше – тишина, заставившая задуматься над тем, действительно ли необходимо предпринимать что-то? Или правильнее остаться стоять до самого утра? Может, лучше сбежать и запереть дверь в своей комнате снова? Ариэль, кажется, не дышит.       Он дернул дверную ручку без преждевременного стука. Комната оказалась не заперта. Простите, что?       Ариэль закатывает глаза, сдержанно выдыхает и мысленно проклинает временного хозяина комнаты, сотни, нет, тысячи раз называя его идиотом. Если не бережешь свою жизнь, сбереги хотя бы бумаги с отчетами, которые уж точно принесут больше пользы. Ариэль злился и проклинал его за беспечность. Он помнил, что дверь запиралась слишком редко – к слову, практически никогда, если хозяин находился внутри. Хотя Ариэль беспокоился только за сохранность сведений, а не за жизнь этого глупого человека.       Он наконец-то вошел. Магнус, хозяин этой комнаты и по совместительству капитан одного из главных кораблей империи, отсутствовал. Неудивительно. Ариэль прикрыл дверь и бегло оглядел комнату, оценив обстановку.       Она намного просторнее, чище и светлее конуры, в которой он вынужденно поселился. Комната идеально подходила для любовников и наверняка использовалась именно таким образом: кровать, способная вместить два человека, прикроватные столики, на которых расположились свечи, два стула и мягкий ковер, привезенный из колонии, создавали более комфортные условия для проживания. Письменный стол расположился около небольшого окна.       В своей комнате Ариэль чувствовал себя кротом или вовсе червем, который вынужденно выбирался на свет, а после – страдал. Его глаза болели, потому что привыкли к темноте и крохотному замкнутому пространству. Сейчас же Ариэль мог пройтись, открыть окно и наконец-то почувствовать себя живым человеком. На время.       Он присел за стол – место, которое и без того занимал слишком часто здесь или где-нибудь еще. Медленно горели свечи.       Бумага везде: на столе, на крышке сундука, разместившегося в углу, на полке, висевшей над кроватью, и даже на полу. Ариэль устало потер переносицу и взял первый попавшийся лист, скорее, по привычке, а не любопытства. В руках оказалась одна из жалоб, написанная лично им некоторое время назад. Никаких изменений, кроме того, что лист оказался помят. Он был возвращен на место.       Ариэль едва боролся с желанием вынудить Магнуса убраться здесь. Разве возможно продуктивно работать в такой комнате? Однако Ариэль уверен, что это будет бессмысленно: Магнус, скорее всего, проигнорирует просьбу, нет, приказ.        Ариэль смотрел в пустоту и больше не осматривался, потому что давно изучил комнату лучше любой другой. Он считал, что она была одной из лучших в таверне, хотя это не мнение, а общеизвестный факт. Люди, обладавшие деньгами, не могли устоять перед качественной мебелью, оттого и поддавались порыву обладать такой комнатой хотя бы несколько дней.       Эрнест назвал ее уютной и с большим удовольствием отдал ключ Магнусу. Для Ариэля это понятие оказалось чуждым: он не чувствовал дом в местах, где прибывал.       После Эрнест показал удаленную от других комнат конуру. В тот момент скривился даже Магнус, по своим словам, способный приспособиться к абсолютно любым условиям. Он настоял на том, чтобы Ариэль остался в его комнате: ему не трудно потесниться. Слухи были не нужны, поэтому уговоры не принесли результатов. В одной комнате вместе с кем-либо Ариэль не останется. Он знал: будь конура немного больше, Магнус без лишних раздумий поменялся бы местами.       Ранее в комнате сильно пахло дурманящими благовониями и парфюмом, из-за чего голова раскалывалась и пульсировала. Если в маленькой комнате Ариэль задыхался от пыли и плесени, то здесь – из-за резкого запаха. Благо, Магнус (на котором это никак не отразилось, потому что он, видите ли, привык) догадался открыть окно и отложить разговор на более подходящее время. Но это не отменяло факта, что запахи казались отвратительными. Может быть, Ариэль вспомнил об этом сейчас лишь потому, что голова болела не менее сильно, чем в тот день, пусть причины и различались.       Чем дольше он сидел, тем сильнее болело в груди; узел внизу живота продолжал тянуть и увеличиваться. Ариэль не желал уйти, даже не пытался, поскольку ощущал себя приклеенным; чувствовал, будто лично запустил механизм без возможности вернуть все так, как было.       Он обхватил себя руками. Становилось холоднее. Почему-то.       Чем больше он думал, тем сильнее чувствовал, как привычное постоянство ускользало сквозь пальцы, рассыпалось и терялось. Это было невыносимо, потому что Ариэль начинал сомневаться в идеальности созданной оболочки, чего допускать не мог. Нельзя, иначе чужое устоявшееся мнение сотрется в один миг. Все то, что он годами строил, растворилось бы. Смешно, как больно от осознания хрупкости всего окружающего. Ариэль глубже вдыхает, надеясь, что воздух больше не обожжет горло и легкие, и поджимает губы, не желая нарушать главенствующую тишину.       Больше ни звука.       Ариэль выдыхает и прикрывает глаза. Не обязательно видеть, чтобы детально помнить о каждом моменте, связанном с этой комнатой, с этим заведением, с этим временем.       Когда они говорили о работе, Магнус всегда садился напротив и слушал (или делал вид, что слушал), кивал, изредка трогал плечи, что вызывало дрожь. Он также пытался прикоснуться к ткани перчаток, но действие казалось бессмысленным и отчасти глупым. Ариэль быстро отдергивал руки, занимал их чем-то другим.       Таким образом он пытался сказать о непозволительности, о неприемлемости прикосновений и о том, что личные границы должны, обязаны существовать. Ариэль сомневался, что Магнус правильно понимал ситуацию, потому оставалось прожигать его взглядом и ограничиваться словесными предупреждениями, иногда переходившими в действия. Здесь действовало простое правило: «не прикасайся, пока я не позволю тебе». Хотя можно ли называть его действительным после бесконечного количества нарушений?       Прикосновения Магнуса обжигали. Во многих смыслах. Когда Магнус прикасался к нему, Ариэль вздрагивал и кусал губы, быстро отстранялся сам. Неожиданные ободряющие прикосновения не были спасением, не приносили чувство расслабления и комфорта. Из-за них Ариэль ощущал себя незащищенным, жалким и маленьким. Такое близкое присутствие другого человека, пусть и хорошо знакомого, заставляло задыхаться и метаться по углам в попытках найти безопасное место. Единственный выход – ударить противника и сбежать, не так ли?       Магнус был единственным человеком, который просил, нет, умолял остановиться. Однажды он крепко обнял Ариэля, прижал голову к своей груди и безнадежно шептал лишь одно слово: прекрати. Прекрати работать до потери сознания. Прекрати так мучить себя и издеваться над телом. Прекрати быть ледяным человеком, выстраивающим вокруг себя неприступную крепость и нападающим при первом малейшем шорохе. В конце концов, прекрати грубить другим людям, даже если все сказанное тобой – чистейшая правда. Ведь никто не оценит. Ариэль не слушал его – не видел необходимости и не чувствовал выгоды. Пустая трата времени. Определенно.       Вдох. Выдох. Вдох. Все в порядке.       Ариэль открывает глаза. Прошло достаточное количество времени, чтобы в голове прояснилось. На что он, в конце концов, надеялся, когда пришел сюда? О чем думал? Быть может, посчитал, что Магнус будет здесь и поможет? Вот только с чем? С едва известным недугом, терзающим рассудок?       Нет.       Ариэль кривит губы. На самом деле, он с первой секунды пребывания здесь надеялся, что Магнус не вернется. В таком случае не придется объяснять – никто никому ничего должен.       Ариэль медленно поднялся. Время было потрачено зря. Он надеется, что никто не увидит его. Меньше свидетелей – меньше проблем.       Шаг. Второй. Третий.       Дверь открывается со скрипом. Ариэль замирает и чувствует, как сердце в эту секунду перестает биться. Силуэт узнался бы даже при плохом освещении.              

▽

      Магнус удивился, когда увидел незваного гостя. Он на несколько секунд оцепенел, потому что знал: Ариэль не приходил просто так. Сердце Магнуса сжалось. Что-то случилось. Определенно случилось.       Магнус делает шаг вперед, пытается задушить беспокойство, но его губы едва заметно дрожат. Ариэль не двигался и был похож на идеальную статую из хрупкого льда.       – Что ты здесь делаешь? – Магнус пытается привлечь к себе внимание, говорит четко, но смотрит с опасением.       Что на этот раз? Еще одна драка? Отвратительное поведение членов команды? Или очередные недочеты в документах?       Магнус осознавал: одного неверного слова или движения достаточно, чтобы ночной гость ушел. Но Ариэль почему-то до сих пор так и не сдвинулся с места, не произнес ни слова. Тишина начинала давить.       – Что случилось? – Голос Магнуса прозвучал непривычно тихо.       Он все еще чувствовал пропасть и ледяные шипы, которые упирались в горло, стоило оказаться слишком близко. Ариэль поднимает взгляд, смотрит туманно и растерянно.       Он выглядел усталым и напряженным. Магнус не мог смотреть на него без боли в сердце. Эта тяжесть в воздухе чувствуется из-за присутствия Ариэля или из-за не менее тяжелого вздоха, дополняющего картину?        Магнусу крайне трудно молчать и устоять на месте. Он делает еще один шаг вперед, но сразу же замирает, словно пытается подобраться к опасному дикому зверю.       Глаза Магнуса жадно рассматривают Ариэля, цепляются, словно за единственную или последнюю возможность запомнить все мельчайшие детали его образа. Что-то было не так. У Ариэля мелко дрожали ресницы. Он до сих пор стоял, затаив дыхание, словно был пойман на воровстве или чем-то худшем. Магнус знал, что Ариэль заходил часто, забирал документы, чтобы снова перечитать все по десять раз. Однако не похоже, что он пришел ради этого.       На секунду Магнусу показалось, что его гость выглядел хуже, чем обычно, хотя ранее старался закрывать на это глаза и не думать о том, как сильно Ариэль изводил себя работой. Он пытался не вмешиваться в те вещи, в которые не следовало, хотя часто волновался. В этот раз проиграли оба: Магнус, желающий лезть на стену из-за обострившегося чувства тревоги, и Ариэль, готовый упасть от напряжения? Усталости? Или его мучило что-то другое?       У Ариэля рыжие волосы, собранные в небрежный хвост шнурком, выглядят неаккуратно. Магнус хочет прикоснуться к ним, потому что ему нравятся длинные волосы других людей, или все-таки потому, что Ариэль редко собирает их. Магнус в волосах видит особое очарование, но никогда не решается произнести это вслух: боится, что это поймут как-то неправильно, или вовсе посчитают сумасшедшим.       У Ариэля худое тело, совершенно не предназначенное для тяжелой физической работы, и слишком закрытая одежда даже для сна: длинная ночная рубашка немного помята и застегнута на все пуговицы, штаны полностью скрывают ноги. Его тело кажется привлекательным только за множественными слоями ткани.       Когда Магнус прикасается к рукам, запястьям, спине Ариэля, чувствует отвратительные и старые следы испорченной кожи, из-за которых хочется отдернуть руку и навсегда забыть о происходящем. Ариэль ненавидит, когда к нему прикасаются и пытаются заставить обнажить душу, всегда сопротивляется.       Магнус смотрит на него и замечает нездоровый цвет кожи и глаза, покрасневшие от напряжения. Очередные бессонные ночи? Или работа? Магнус безнадежно вздыхает и качает головой. Он запускает руку в свои влажные волосы и чувствует, что желание принять ванну в такой час – глупая ошибка. Что случилось, если бы Магнус вернулся раньше или вовсе не покидал комнату? Он полагает, что тогда узнать у Ариэля о произошедшем было бы намного легче.       Взгляд Ариэля невозможно забыть. Обычно он смотрел на людей холодно, словно с вершины высокой башни, построенной лично им. Именно взгляд, не выражающий ничего другого, мог говорить о том, что все под контролем. Под его контролем. Сейчас Магнус отмечает, что взгляд Ариэля такой же пустой и отчасти растерянный, а сам Ариэль выглядит так, словно хочет сбежать и скрыться, будто происходящее – случайное недоразумение, а не целенаправленный визит. Стоит ли ожидать попыток исправить положение в дальнейшем?       Магнус цепенеет, как только осознает, на что смотрит Ариэль. Взгляд был прикован к темной повязке на правом глазу, к уродливым шрамам, которые она не могла скрыть. Холод пробегает по спине Магнуса. Он касается повязки кончиками пальцев, осторожно проводит по ее краю и поджимает губы. Это произошло слишком давно, но воспоминания настолько свежи, словно это случилось несколько дней назад. Ариэль все еще молчал и смотрел на него, а Магнус не знал, о чем тот думал и чего хотел добиться. Тело начинало ломить.       Магнус чувствует, что не может молчать, что рассудок больше не выдерживает, выдыхает тяжело и сдается первым. Он подходит к нему, кладет ладонь на плечо и аккуратно сжимает. В ответ на это Ариэль напрягается лишь сильнее и пытается спрятать взгляд. Магнусу тяжело. Ему хочется поговорить, спросить, в чем, будь он проклят, дело, но боится давить. Магнус осторожно прижимает ладонь к чужому лбу. Ариэль резко отворачивает голову в сторону, вынуждая убрать руку.       – Скажи что-нибудь, – Магнус ненавидит тишину и боится ее. Его кости всегда начинали ломаться, стоило на короткий срок оказаться наедине со своими мыслями. – Не молчи.       – И что я должен тебе сказать? – голос Ариэля звучит хрипло, с нотками раздражения. Магнусу, признаться, все равно, о чем говорить; все равно, что слушать, – лишь бы слушать и не мучить себя тишиной, а если повезет, то и включиться в разговор. Бесполезно ли пытаться?       – Что угодно, – Магнус отвечает просто, не думает о последствиях и наклоняется, потому что хочет прижаться к нему лбом. Ариэль отшатнулся:       – С каких пор мои слова стали необходимым развлечением для тебя? – его губы скривились. Ариэль поморщился и сделал шаг назад.        Магнус не теряется и быстро оказывается рядом. Еще один шаг назад. Очередное наступление со стороны. Еще шаг, и Ариэль упирается спиной в угол стола. Отступать больше некуда.       Быть может, романтик сказал бы, что их шаги похожи на своеобразный чувственный танец. Любой из них же ответит, что это – преследование дикого зверя: шаг, еще один, и животное оказывается загнанным в угол, срывается и рычит, но в тоже время ощущает свою беспомощность и поражение. Этим диким зверем сейчас являлся Ариэль, такой же загнанный и затравленный. Он смотрел так, словно в любую секунду был готов наброситься и перегрызть горло. Из-за пронзающего взгляда Магнус чувствует, будто змея, длинная и скользкая, обвивается вокруг шеи и душит. Такое простое предупреждающее «не приближайся», но терять было нечего.       Разговор не клеился. Напряжение грозовой тучей висело в воздухе. Чем больше Магнус думал, тем сильнее мысли разрушали его.       Нечего терять, нечего терять, нечего терять.       Он клянется себе, что однажды перестанет чувствовать себя человеком, безрезультатно приручающим дикое животное. Вероятно, только после избавления от большого количества риска и напряжения.       Магнус вздыхает:       – Давай присядем.       Магнус не дожидается ответа, потому что боится услышать отказ, крепко сжимает чужое запястье и ведет за собой к кровати. Садится и тянет за собой. Ариэль закатывает глаза, но сдается и все-таки оказывается рядом.       Найти место для рук оказалось тяжелее. Магнусу хотелось прикасаться: хотя бы ободряюще похлопать по плечу или сжать его, накрыть чужую руку своей. Чем больше времени проходило, тем сильнее обострялось желание. Прикосновения к Ариэлю заставляли пальцы покрываться ледяной коркой. В каждом случае исход был одинаков.       У Магнуса горячее крепкое тело и крайне тонкая рубашка, ни единую пуговицу которой он не удосужился застегнуть. Если и накинул на себя, то исключительно для общего приличного вида. Ничего более. На его смуглой шее висел серебряный оберег в форме восьмиконечной звезды с острыми лучами, заключенной в круг. Ариэль часто обращал внимание на амулет, смотрел на него и сейчас.       Подобные вещи особенно любили люди с холодных, покинутых Богами земель. Магнус нередко упоминал это, как и то, что вещица подарена женщиной, являвшейся выходцем из северной колонии. Он носил это из-за воспоминаний и скорби по прошлой хозяйке амулета, а не из-за веры в разговоры, что оберег являлся единственным спасителем и лучшим другом для путешественников. Будь это так, люди, не заслужившие смерти, остались бы живы.       Тишина разрушала. С каждой секундой сильнее хотелось делать все, что угодно, отвлекаться на все, что угодно, лишь бы не терзать себя из-за долгого молчания, казавшегося бесконечным.       – Мне не нравится, что ты всегда избегаешь разговоров не о работе, – слова Магнуса звучат приглушенно. Вероятно, он хотел сказать: «это разбивает мне сердце», но выбрал совершенно иную формулировку.       С прикованным взглядом, идеальной осанкой Ариэль едва похож на живого человека. Магнуса пожирает интерес: если позволит себе немного больше, выражение лица Ариэля изменится?       Магнус привык участвовать в беседе; если не говорить, то хотя бы активно слушать. Но Ариэль больше не произносил ни слова. Магнус привык, что любую неловкость получалось скрыть рукопожатием или несколькими бокалами вина. Однако Ариэль не пил и не любил, когда к рукам прикасались.       Магнус осторожно приобнял его за плечи, притянул к себе. Ариэль напрягается и, кажется, не дышит. Магнус сжимает его плечо крепче.       – Я бы хотел узнать тебя лучше.       Магнус осознал, как двусмысленно прозвучала фраза, не сразу. В голове щелкнуло: он, вероятно, выглядел грязным и неправильным прямо сейчас. Магнусу захотелось оправдаться; сказать, что это совершенно не то, что имелось в виду, но пришлось прикусить язык из-за последующей реакции.       

▽

      Ариэль вскочил. Его грудь резко поднималась, дышать было тяжело. Слова Магнуса в голове отозвались тупой болью, рассыпались эхом.       Нужно бежать. Скрыться и больше никогда не возвращаться в эту проклятую комнату.       По спине Ариэля пробегает дрожь. Он пытается сбежать, но запястья перехватывают, сжимают так сильно, что могут сломать. Ариэль старается вырвать руку, но кольцо из чужих пальцев становится крепче. Его усаживают на стул небрежно и резко, трясут за плечи.       – Что с тобой такое?!       Слова Магнуса звучат далеко. Ариэль дергает плечами, разводит руками, пытаясь сбросить тяжесть, но движения кажутся неуклюжими. Он пытается успокоиться, вдыхает медленно и глубоко, но ничего не выходит. Ариэль ничего не видит. Руки Магнуса давят на плечи, прожигают их.              Перед глазами образ опекуна. Его фигура нависает грозной тучей, заслоняет свет. Дыхание опекуна опаляет шею. Его пальцы зарываются в волосы Ариэля и резко тянут. Заставляют поднять глаза. Ариэль ненавидел встречаться с ним взглядом. Глаза опекуна смотрят тяжело и пристально, пробираются под кожу. Обнажают.       Прикоснется? Снова ударит?       Пальцами второй руки опекун надавливает на шею, поднимается выше и сжимает щеки.       Во рту у Ариэля сухо. Он не может говорить, двигаться, даже существовать, когда опекун рядом. Внутри все замирает, выворачивается наизнанку. Ариэль ожидает: наказания, слов, чужих рук, блуждающих по телу.       Опекун поворачивает его голову в сторону и разжимает пальцы, хлопает по щекам. За якобы безобидным жестом скрывается предостережение и клеймо вещи. Ладонь опекуна сжимает край рубашки Ариэля, но после накрывает бедро.       Ариэль ощущает себя уязвимым и униженным. Хуже всего, когда на ужине присутствовали другие люди, а опекун трогал его под столом. Все остальное – обыденность, с которой стоило смириться.       Ариэль не должен говорить. Двигаться. Все в порядке. Не происходит ничего странного. Он должен быть благодарен «отцу» за образование, крышу над головой, пищу, хо-ͅро-ͅше-ͅе от-ͅно-ͅше-ͅни-ͅе̿.       Никто и никогда не узнает, что происходит за закрытыми дверьми.       Ариэль мог кричать и пытаться отыскать помощь, но был ничтожной песчинкой по сравнению с остальным миром. Никому не было дела. Никто не узнает, какое грязное животное пожимает их руки при встрече.       Дом опекуна – огромный кукольный домик, в котором все двигается по его велению, а Ариэль – главная достопримечательность. Маленькая канарейка в золотой клетке. Игрушка, которую так нравилось сгибать и ломать.       – Ты разочаровываешь меня, Кассиэль. Опять. – Опекун повторяет одни и те же слова из раза в раз, желая потешить самолюбие, и Ариэль содрогается. Наказание, сопровождаемое унижениями, вскоре последует.        Ариэлю хочется сбежать. Он желает подняться, но тело не слушается. Ноги кажутся ватными, а ладони Магнуса удерживают на месте, подобно гвоздям.       Воспоминания перемешиваются, разноцветным стеклом рассыпаются по полу. Ариэлю хочется перерезать свое горло. Почему он вспоминает о прошлом прямо сейчас?       Почему? Почему? Почему?       Потому что Магнус напомнил об опекуне? Вероятно?       Магнус настойчивый. Когда его огромная фигура приближалась, Ариэлю хотелось сжиматься и ничего не видеть. Опекун такой же – опасный и пугающий, вынуждающий прятаться в углах, подобно мыши.       Магнус навязчивый. Его случайные прикосновения вызывают зуд и напоминают о том, что больше ничто не может стереть с Ариэля грязные пятна. Честь, самоуважение, гордость – пустые звуки.        «Я бы хотел узнать тебя лучше», – брошенные слова – вихрь, сметающий все на своем пути. У Ариэля сердце готово остановиться в любую секунду. Слова, сопровожденные прикосновением к плечам, стали удавкой, брошенной на шею. Ариэлю хочется исчезнуть. Ему ничего не нужно: ни связи, ни кто-либо другой, ни сближение.       Магнус непозволительно близко; опекун, навеки поселившийся в голове, – тоже.       Ариэль сгибается, прячет лицо в ладонях. Ему хочется сползти на пол. Пальцы Магнуса разжимаются, отпускают.       – Что не так? Тебе плохо?       Ариэль не может ответить. В голове шумит.              Ариэль ощущает себя грязным. Каждое прикосновение заставляет его желать сдирать кожу. Зуд вынуждает до красных пятен царапать запястья, шею и бедра. Оскверненный однажды – оскверненный навеки.       Тело ломило. Ариэль пытался скрыть синяки под одеждой. Удары опекуна нередко становились такими, что темнело в глазах, и весь воздух выбивался из легких.       Все просто: ему нравились хорошие и послушные дети.       Ариэль таким не являлся. Он мечтал, чтобы проклятый дом вместе с опекуном уничтожили. Не важно, кто. Не важно, как.       Ариэль думал о смерти опекуна, о разборе дома на дощечки много. Больше, чем кто-либо мог представить. Ариэль думает, что сразу же отправится в небытие следом: он ни за что не вернется в приют; других мест больше нет.       Уничтожить все. Закончить мучения здесь и сейчас и больше никогда не открывать глаза. Слишком заманчивый исход событий, на который никогда не хватало смелости.       – Держи руки над жаровней пятнадцать минут. Если увижу, как ты трясешься, – удвою время и оставлю без ужина. Все понял? Ты должен благодарить меня за великодушие.       Пятнадцать. Они всегда начинали с п͝я̊тн̃а̉дцͅӑтӣ.       Ариэль уверен, что руки снова подведут. Ему хотелось рыдать каждый раз, когда приходилось находиться рядом с огнем. Ариэль пытался отворачивать голову, старался дышать глубже, чтобы унять дрожь, но опекун все видел и заставлял смотреть на пламя. Глаза слезились.       Ариэль знает, что в следующий раз опекун накажет иначе. Заставит опуститься и стоять на коленях часами. Вынудит обхватить руками горячую посуду. Скажет держать ладони над огнем. Прикажет обнажиться. Скрутит табак в бумаге и зажжет, выдохнет дым прямо в лицо; потушит о запястье Ариэля. Оставит без еды. Попытается воспользоваться его телом с͛но̀в̽ӓ.        Все это – всего лишь вероятности, десятки из возможных.              У Ариэля кружится голова. Он отчетливо слышит собственное сердцебиение, растворяется в пространстве.       Ариэль не может дышать. Пытается глотать воздух ртом, но давится. В глазах темнеет.       Кто перед ним? Что делает? Кто такой А̀р͐и͐ӭ́ль̿? Ему снова одиннадцать?..       Он чувствует, как огонь лижет его ладони. Ощущает, как чужие руки спускаются ниже живота.       Ему хочется сжаться. Раствориться. Наконец-то задохнуться.              Опекун говорил, что прежде не видел такого уродливого ребенка. Опекун говорит – нет, приказывает – опуститься на колени и умолять его. Ариэль – неблагодарный и отвратительный ребенок, недостойный подаренных благ. Ариэль – уродливый мальчик, не заслуживающий места под солнцем. Ариэль – ничтожество, которое стоит отправить обратно.       Конечно же, все можно изменить. Если хорошо попросить. И Ариэль умоляет.               – Что ты делаешь?! – Магнус отрывает пальцы Ариэля от шеи, сжимает его запястья.       – Н-не… трогай… м-меня… – Ариэль не узнает собственный голос. Слова едва связываются между собой.       – Что мне сделать для тебя? Позвать доктора?       – Нет!       Ариэля душил ужас. Доктор увидит его тело, обязательно что-нибудь спросит. Некоторые из них любили цепляться за темы и события, в которых их мнение оставалось ненужным. Ариэль ненавидит сожаления, бессмысленные и неспособные что-либо исправить, терпеть не может осуждения, далекие от истины догадки и глаза, с жадностью скользящие по телу. Обнажение перед любым человеком и куски прошлого, брошенные в разговоре поверхностно, равноценны медленной унизительной смерти.       Голова пульсирует. Магнус молчит – вероятно, ждет других слов. Ариэль предпочтет умереть в эту же секунду, чем рассказать хотя бы что-нибудь, в очередной раз вспомнить то, что вынудит почувствовать себя оскверненным и беззащитным.              Когда приходят другие люди, опекун кладет ладонь на плечо Ариэля Кассиэля, обманчиво ласково называет любимым воспитанником. Для чужих глаз они играют в семью без единого изъяна.       Кассиэль всегда называет опекуна «̷о̷т̷ц̷о̷м̷», расплывается в благодарностях и рассказывает о том, какой счастливой является его жизнь. Опекун прожигает взглядом; под столом сжимает его бедро, если сидит рядом.       Выученная история – идеальная песня, от которой запрещено отклоняться.       Когда они спрашивают, откуда тот или иной синяк, Кассиэль отвечает, что слишком неуклюжий. Конечно же, отец предоставил ему самые лучшие мази и проконсультировался с семейным доктором. Больше никто не задает вопросов. Кассиэль не понимает, почему ему так легко верят.       Кассиэлю хочется сбежать, броситься к чужим ногам и попросить помощи. Возможные последствия пульсирующей болью отзываются в голове. В приюте Кассиэль в комнате наказаний снова будет стоять на коленях часами; учитель вновь заставит читать вслух молитвы и ударит хлыстом за малейшую заминку и непослушание; другие дети, слишком никчемные и глупые для него, в очередной раз станут раздражать и смеяться. Руки опекуна тянут обратно, давят и душат, заставляют проглотить язык. Они продолжают играть выбранные роли.       Когда часы приема приближаются к концу, рука опекуна на плече Кассиэля тяжелеет с каждой секундой. Кукольный домик закроется, и больше никто не узнает, что произойдет за запертыми дверьми.       Они останутся вдвоем: опекун, сильнее и крупнее чуть ли не втрое, и Кассиэль, больше не контролирующий дрожь. Если повезет, получится сбежать на второй этаж и запереться в комнате. Если повезет, опекун не отправится следом, не станет кричать и прислоняться к двери. Если повезет, бӱ́д̈е͜т ̃т̒ӥ͝хо.              Ариэлю хочется задушить себя. Он пытается освободить руки, но Магнус продолжает держать слишком крепко.       – Как я могу помочь? Послушай, я… – голос Магнуса дрогнул, – не знаю, о чем ты успел подумать, но я не пытался тебе навредить.       Ариэль пытается выпрямиться, дышать ровно и заново собраться в единое целое. Сердце быстро бьется. В груди болит.       – Пусти… – прохрипел Ариэль. Ему хотелось говорить внятнее, повернуть время вспять. Ариэль отчаянно желал, чтобы больше никто и никогда не прикасался к нему.       – Хорошо. Я больше не трогаю тебя, видишь?       Хватка на запястьях ослабла. Магнус отпустил его и сел напротив. Ариэль выпрямляет пальцы, сжимает кулак. Пытается сфокусироваться на ощущениях. Перед глазами все расплывается.       Ариэль прижимает ладонь к груди, мнет рубашку. Пытается дышать глубоко и медленно. Ариэль не может избавиться от мыслей, что это тело принадлежит другому, а он – всего лишь случайный гость, насильно запертый наедине с чужими эмоциями и мыслями.       Ариэль дышит. Моргает часто и поднимает взгляд. Он обращает внимание на оберег, висящий на шее Магнуса. Серебряный. У звезды восемь острых концов, взгляд Ариэля медленно очерчивает каждый из них. Отдаленно напоминает солнце.       Ариэль дышит. Слышит, как Магнус тяжело вздыхает, но не понимает, почему. Раздражен? Устал? Недоволен? Хочет, чтобы он наконец-то ушел?       Ариэль дышит. Отрывает ладонь от груди, вновь выпрямляет пальцы, шевелит ими и концентрируется на кончиках.       Ощущения возвращаются постепенно. Ариэлю кажется, что он спускается на землю; что вписывается в общую картину успешно, точно кусок подходящей детали. Ариэль чувствует, как пальцы шевелятся по его велению, а грудь поднимается и опускается медленно. Он – единое целое, собравшееся из осколков. Ариэль снова контролировал тело.       С роем мыслей предстояло разобраться: протолкнуть внутрь любое, что вынуждало колебаться; сконцентрироваться на более важных вещах. Осознание, что Магнус увидел то, что не следовало, обрастало твердым скелетом.       Ариэль стыдился эмоций и мыслей, пытался понять, как выпутаться из веревок, свитых собственными руками. Сделать вид, что ничего не случилось?       Он всматривается в лицо Магнуса. Черты становятся четкими.              

▽

      Магнус сидел на стуле, скрестив руки на животе, и ждал. Время тянулось медленно. Каждая секунда отражалась на теле, песчинками сыпалась в общую кучу.       Из-за Ариэля внутри ломались кости. Магнусу хотелось сжать и потрясти его плечи, похлопать по щекам, чтобы привести в чувства. Принести воды, позвать доктора – все, что угодно, если это поможет.       Однако Магнус замирает и не делает ничего. Боится, что сделает хуже.       – Ты ничего не видел, – голос Ариэля звучит сухо. – Забудь.       – Ладно.       Возможно, в ином случае ни о каком «ладно» не могло идти речи. Магнус обещает себе, что спросит позже, в более подходящее время, но подозревает, что комментария не последует. Они проходили через личные вопросы и отсутствующие ответы бесчисленное количество раз. Магнусу не хотелось испытать очередное потрясение.       По крайней мере, Ариэль больше не дрожал. Магнус смотрел на его руки, в любой момент готовился их перехватить. Ариэль, нестабильный и непонятный, несколько минут назад сжимающий горло, вызвал холодную дрожь. Воспоминание перед глазами не исчезало и сдавливало грудь.       – Я вышел за рамки?       Ариэль кривит губы, отвечает небрежно:       – Ты всегда за них выходишь.       Вина грызла внутри. Каждый раз, когда Ариэль заставлял усомниться в действиях, Магнус начинал думать, что все испортил. Снова.       Магнус приоткрывает рот, уже желает задать вопрос, который в эту же секунду посчитается глупым, но Ариэль перебивает:       – Пятнадцать минут, Магнус.       Голос прозвучал так ровно, словно они обсуждали бытовые вещи. Кажется, Магнус был готов к чему угодно, но только не к этому. Он с немым вопросом посмотрел на Ариэля.       Пятнадцать минут?       Прозвучало как условие. Нет, скорее, как что-то с идеальной точностью запланированное. Эти слова кажутся Магнусу снисхождением и великой милостью, за что хочется поблагодарить. Только ком, застрявший глубоко в горле, мешает сделать это.       – И что потом? – Магнус не планировал спрашивать, потому что предугадывал ответ, безрадостный и ломающий, но слова сорвались с губ. Лучше знать наверняка.       – Потом я ухожу.       Конечно, иного ожидать и не следовало. Неужели это и есть тот самый способ исправить положение, повернуть все в лучшую сторону? Магнус не понимает, чего Ариэль хочет добиться, но чувствует, что играет по чужим правилам. Ариэль, вероятно, тоже загнал себя в угол, попался в охотничьи сети без возможности выбраться.       Пятнадцать, пятнадцать, пятнадцать.       От этого слова кружится голова. Оно кажется той самой милостью, дарованной Богами, на несколько мгновений спустившимися вниз ради одного смертного человека.       Пятнадцать, пятнадцать, пятнадцать.       Звучит слишком лживо и обнадеживающе. Так, как не должно, казалось бы, звучать. Это слово, к удивлению, имеет горько-соленый привкус, по сравнению с которым морская вода кажется приятнее.       – Тринадцать минут, Магнус.       Его голос снова заставил замереть, вынудил задуматься. Сердце пропускает удар. Стоило ли расценивать эти слова как отчаянный крик: «давай же, сделай что-нибудь, время идет!». Или это мольба о помощи?       – Ты считаешь? В самом деле?       – Да. Считаю.       Пятнадцать. Пятнадцать. Пятнадцать.       От этого все еще болит голова. Магнусу трудно понять мотивацию чужих поступков, трудно осознать, почему Ариэль так часто кривит губы, и трудно не рассыпаться от очередного копания в себе. Ему хочется продолжать так привычно и отчаянно шептать: пожалуйста, остановись, но сдерживается.       Пятнадцать, пятнадцать, пятнадцать.       После очередного удара сердца Магнус осознает, что время для отдыха остро необходимо. Короткие минуты, проведенные в тишине и уединенном месте, позволят стереть границы и забыть о ролях. Время спокойствия залатает трещины; для чужих глаз не будет существовать изломанности.       Пятнадцать минут. Необходимо всего лишь пятнадцать минут, чтобы забыть обо всем и побыть уязвимым.       – Итак, я не должен прикасаться к тебе.       В ответ Магнус получает равнодушное:       – Да.       Слышать это горько.       – Почему? Уверен, что причины есть. То есть... должны быть. Ты хочешь поговорить о том, что с тобой произошло? Мне нужно знать, есть ли какие-то особые причины, из-за которых тебе тяжело находиться со мной наедине или терпеть прикосновения.       Причины, конечно же, были. Магнус знал Ариэля и осознавал, что у этого человека ничего не бывало просто так. Обязательно существовала четкая и логичная последовательность, объясняющая каждое действие. Ариэль какое-то время молчал и смотрел в сторону.       – Ты можешь решить меня задушить. Думаешь, мне хочется находиться рядом с тобой, имея подобные мысли? – Уголки губ Ариэля изогнулись в кривой полуулыбке. Ариэль провел пальцами по своей шее и несильно надавил, имитируя удушение.       Магнус поперхнулся. Чтобы он когда-либо сделал подобное? Какой вздор!       – Я бы ни за что...!       Магнус резко поднялся. Он собирался оторвать пальцы Ариэля от шеи и уже потянулся к ним. Ариэль опустил руки на колени и приподнял брови. Его глаза моментально остудили пыл. Магнус почувствовал себя неловко, отвел взгляд и с тяжелым вздохом вновь опустился на стул.       Ему хочется обнять Ариэля и заверить, что все хорошо; пообещать, что такого никогда не произойдет, но осознает, что это не нужно. Ариэль громко хмыкнул. Вероятно, специально. Хотелось произнести: «я никогда не поступлю так с тобой», но он не мог.       Магнус знает, что Ариэль не умеет шутить. «Совершенно не обладает чувством юмора», – так о нем говорили, параллельно обсуждая и иные описания, менее безобидные. Ариэля стоило воспринимать только серьезно, никак иначе.       Слышать ответ об удушении от человека, пытавшегося сотворить с собой подобное несколько минут назад, чудовищно. В поток мыслей невольно проскользнуло: неужели Магнус – настолько отвратительный и опасный человек, не заслуживший доверия, что лучше причинить вред себе, чем оставаться наедине и сходить с ума от ожидания насилия?       – Девять минут.       Вдох. Выдох. Вдох.       Магнус долгое время смотрит на чужие пальцы. По сравнению с ним Ариэль всегда выглядел хрупким и изящным. Магнус не раз задумывался о том, что Ариэль отлично смотрелся бы среди людей из высшего общества.       – Знаешь, мне приятно, что ты трепетно относишься к моему подарку, – Магнус кивает в сторону перчаток, – но тебе не кажется, что носить их в ночное время – слишком?       Слишком дискомфортно. Слишком странно. Слишком долго.       – Я не сниму их, – слова Ариэля звучат как: «это не твое дело». И действительно не его.       Однажды Магнусу удалось увидеть ожоги на руках Ариэля. Предположения о том, что могло произойти, в голову не приходили. Потому что на руках, казалось, не осталось ни единого живого места.       Шрамы были старыми. По венам Магнуса разливалась ярость, вынудившая сжать кулаки. Шрамы не выглядели случайностью и самоповреждением. Выходит, Ариэлю причиняли вред умышленно. Чудовище, иными словами невозможно назвать человека, сотворившего подобное, видимо, выжгло не только кожу, но и сердце.       Из-за того, что Магнус смотрел на чужие руки слишком долго, Ариэль, казавшийся уязвимым, сорвался. Магнус никогда не видел его таким: покрасневшим, смотрящим не с осуждением, а ненавистью. Он судорожно прятал руки за спиной, но, несмотря на это, был готов в любую секунду наброситься и задушить. В те минуты Магнусу действительно было не по себе. Желание уйти и сгладить углы казалось совершенно нормальным – а как еще реагировать, когда на тебя смотрят с такой злобой?       Не двигайся. Не смотри. Не дыши. Это всего лишь то, что ты не должен видеть.       У каждого человека существуют секреты, о которых не должны знать окружающие. Из-за стыда Магнус подарил новые перчатки; без предательского жжения в груди не получалось смотреть на обезображенные руки. Он боится думать о том, как сильно мог страдать Ариэль, и не хочет, потому что утонет в размышлениях. Чем больше мыслей, тем хуже они становятся. Магнус выдыхает:       – Как пожелаешь. Я не пытаюсь принудить к выполнению того, что тебе не хочется делать.       «Я просто хотел сказать, что тебе не нужно стыдиться своих шрамов. Только не рядом со мной».       Слова застряли в горле. Магнус хочет сказать многое, но не может. Он, скорее, сломает себе пальцы или сгорит живьем, чем произнесет что-либо из того, о чем думает. Слова на вкус ощущались горькими и расплавленными.       В их отношениях все было честно: Ариэль не снимает перчатки, а он – повязку. Магнус считает свои шрамы омерзительными. В глазах Ариэля шрамы – не меньший изъян, который хотелось скрыть.       Из-за них Магнус редко смотрит в зеркало. Стоило увидеть безобразные шрамы, тянувшиеся от нижнего века до конца щеки, он сразу вспоминал день, когда потерял правый глаз. Магнусу хочется плевать ядом в отражение уничтоженного жизнью мужчины и навеки стереть свое существование. Он ненавидит свои шрамы, потому что считает их своей слабостью, своим стыдом, своим проклятием. Магнус мысленно благодарит людей, которые быстро привыкают и перестают открыто смотреть. Для всех них шрамы с честью получены в бою. Ему хочется сломать пальцы за отвратительную ложь, которую мог раскрыть любой, кто знает его с детства. Но Магнус не может иначе.       Из-за них Ариэль носил закрытую одежду даже в самые жаркие дни и язвил людям, чтобы никто и никогда в здравом уме не приближался к нему. Магнусу кажется, что Ариэль не менее сильно стыдится своих шрамов, пытается спрятать их, нет, скорее, безвозвратно зарыть в песок. Потому что идеальная оболочка трещит по швам, но никто не должен об этом знать.       Шрамы не делают тебя чудовищем. Чудовище лишь тот, кто сделал это с тобой. Магнус не мог не вспоминать слова возлюбленной. Он надеется, что однажды сможет сказать это Ариэлю вслух.       Шрамы должны были объединить их. На самом деле же только оттолкнули.       Повязка и перчатки, перчатки и повязка. Все честно. Жизнь сломила их обоих. Заставила прогнуться. Треснуть. Но они не могли поговорить об этом и не могли открыться друг другу. Жизнь – тяжелый болезненный опыт, но каждый из них молча хранит его в своем сердце. Точнее, не в сердце, а в том, что от него осталось.       – Я хотел сказать, что…       Магнус неуверенно начинает, но в тот же миг захлебывается. В словах. В мыслях. В попытке стать ближе.        «Я ценю все, что ты делаешь».       «Ты действительно бесценен, и я рад, что ты здесь».       «Ты в безопасности рядом со мной, ничего не бойся».       Мысли жужжат хуже, чем рой пчел. В горле у Магнуса сухо.       Не может сказать.       Ариэль выжидающе смотрит, нахмурив брови. Магнус пытается прочистить горло, но это не помогает. Он не может понять, что мешает говорить. Наверное, пустые глаза, из-за которых кажется, что Ариэль видит людей насквозь? Собственная трусость? После вздоха выдавливает короткое:       – Ничего.       – Ладно.       К удивлению, Ариэль не стал докапываться до истины, как делал обычно. Он кошмарно устал и не выглядел способным играть в поиск правды, лжи и прочих деталей, помогавших воссоздать картину целиком. Магнус видит это, но чувствует себя бессильным.       – Семь минут.       Тик-так, тик-так. Минуты продолжают сыпаться, подобно песку сквозь пальцы. Магнус начинает жалеть, что не умеет управлять временем. Он снова все теряет.       – Ты не выглядишь здорóво, – Магнус находит в себе силы, чтобы произнести это. – У тебя все нормально? Хочешь, на несколько дней освобожу тебя от работы?       Магнус перестал пытаться гадать, что на самом деле произошло, и с какими целями Ариэль пришел в такое позднее время. Единственное, что мог предложить Магнус, – быть рядом, если потребуется. Он больше ни на что не способен.       – Нормально. И нет, – слова прозвучали железно. Ариэль посмотрел на Магнуса с осуждением. Его передернуло. – Об этом не может быть речи. Я не буду отдыхать больше, чем это необходимо, и твои слова ничего не изменят. Вентура задерживается. Не думаю, что у тебя получится должным образом объяснить императору, почему мы остались здесь дольше, чем планировали.       Вентура. Так назывался его корабль. Название, произнесенное Ариэлем, прозвучало особенно. Не мягко. Не с любовью. Не с трепещущим восхищением. Просто идеально красиво, что открывало новые, ранее неизвестные стороны. Магнус любил свой корабль больше всего на свете и не скрывал это. Действительно, а зачем? Вентура прекрасна. Об этом мог сказать любой видящий человек без лишних раздумий.       Вентура была огромным кораблем из древесины желто-коричневого цвета и с великолепными парусами цвета золота. О таком раньше Магнус мог мечтать только во снах. Отныне это было такой же истиной, как и то, что он являлся капитаном одного из лучших кораблей империи. Стоило бы гордиться.       Магнус любил море, потому что оно пахло свободой. Или отдаленно пахло, а он пытался внушить себе, что ни от чего и ни от кого не зависел. Корабль помогал в этом. При первой возможности, при первом зове Магнус убегал в море. Убегал от ответственности, прошлого, бытовых забот и, в конце концов, от самого себя. Казалось, что получалось. Ему было легче думать о том, какие приказы отдавать членам команды, чем разрывать больной разум ранящими сердце воспоминаниями и мыслями, каким отвратительным человеком он мог являться. Когда-то давно, десять-пятнадцать-двадцать лет назад, и, возможно, сейчас.        Магнусу недавно перевалило за сорок. Этого было достаточно, чтобы свободно говорить о болезненном опыте; достаточно, чтобы оглядываться назад и сокрушенно качать головой, понимая, что ничего не исправить. Достаточно, чтобы осознать бóльшую часть своих грехов и в очередной раз обжечься. Достаточно, чтобы понять, как сильно хочется вырвать испорченные страницы жизни и начать заново. Поэтому Магнус назвал свой корабль именно так.       Вентура означает шанс, а он считает, что каждый человек достоин второго шанса. Шанса все изменить. Шанса все исправить. Шанса на лучшее будущее. Магнус хочет надеяться, что его корабль станет тем самым золотым шансом не только для него, но и для всех на борту.       – Команда заслуживает отдых. И ты тоже его заслуживаешь. Мне не обязательно повторять, сколько мы бываем в море, и как сильно люди могут скучать по суше, – Магнус пытается казаться невозмутимым и уверенным в сказанных словах. Он не намеревался отчитываться перед ним и говорить об истинном положении дел, поэтому прикрывался общей усталостью и заботой.       – «Команда»? Ты смеешь называть так грязных животных, в жизнях которых нет ничего более ценного, чем алкоголь и шлюхи? Многие из них набросились на выпивку сразу же, как только оказались здесь! – Ариэль продолжил с отвращением:       – Они выпили столько, что сейчас являются бесполезным мусором. Ты и они… Вы вместе создаете отвратительный масштабный фактор, который разрушает ранее обговоренные планы, и из-за которого корабль задерживается. Полагаю, тебе крупно повезло, что мы едва укладываемся в сроки. Мы, конечно же, можем отправиться завтра, – голос Ариэля звучит холодно. Он накручивает выбившуюся из хвоста прядь волос на палец, – но я сомневаюсь, что найдется человек, который будет убирать, когда они заблюют весь корабль. В таком состоянии их проще скинуть за борт акулам. В качестве корма для морских обитателей они будут более полезны.       Ариэль замолкает на несколько секунд, вдыхает медленно и глубоко. Словно собирает силы по крупицам; продолжает:       – Но так ведь нельзя, – он передразнивает Магнуса, некогда сказавшего эти слова; интонация передается с идеальной точностью. – Я бы хотел поступить с ними так. Еще буду рад, если тяжелое отравление или смерть научит их чему-нибудь. Они слишком мелочные и не достойны уважения или того, чтобы тратить на них время.       Магнус трет переносицу. Слова Ариэля кажутся ядом. Он не знает, действительно ли Ариэлю легче, или он так успешно выдавливает слова, что кажется в привычном «порядке». Ясно одно: то самое яростное чудовище, грызущее и поливающее всех ядом, проснулось.       – Для меня важно, чтобы ты был в порядке и отдохнул.       – Отдохнул где? – Ариэль хмурится. – В дешевом баре? Не пытайся повернуть ситуацию в сторону, словно делаешь это исключительно ради меня, а не потому, что сам хочешь отдохнуть и выпить. У тебя получается жалко.       Ариэль, возможно, прав. Его слова всегда прожигали сердце. Несмотря на это, Магнус старался относиться к Ариэлю с пониманием. Если и Магнус возненавидит его – это будет неправильно. Отчаянно хотелось стать островом безопасности и понимания. Каждому человеку необходим тот, кто выслушает и не станет осуждать, не так ли?       Ариэль не был со всей командой. Он, скорее, был против всех. Ариэль на корабле сравнивался с ненавистной и неразрешимой проблемой, «подстилкой капитана». Для других людей, не знакомых с ним так тесно, его имя равноценно слову «идеальность». Здесь же Ариэль не мог перепрыгнуть звание «беда». Потому что знал грязные секреты каждого и мог шантажировать людей. Потому что мог придраться к любому движущемуся объекту. Потому что докладывал о малейшей провинности капитану. Там, где были чужие секреты и доклады о любой непозволительной мелочи, обязательно существовали личные обиды.       Проблема, которую хотелось стереть.       После появления Ариэля на корабле начались беспорядки. Магнус не знал, в ком именно заключалась проблема: в Ариэле или все-таки людях, не умеющих игнорировать его. Ариэль был единственным человеком, так усердно составлявшим жалобы. За неделю их могло набраться пятнадцать. Десять. Семь. Пять. Но когда не набиралось ни одной – стоило напрячься. В конце недели получать дополнительную стопку листов, исписанных аккуратным каллиграфическим почерком, вошло в привычку.       – Четыре. Я знаю, что ты выпил перед тем, как вернуться сюда.       Что?..       Магнус не ожидал, что Ариэль добавит что-то еще, кроме проклятого числа, отвратительно шептавшего, что время на исходе.       – Элементарная вещь, – Ариэль наклоняется к нему. Магнус ощущает чужое морозное дыхание рядом с губами. Ариэль продолжает так, словно его об этом просят. – Ты выпил не больше двух бокалов вина. Думал, что я не почувствую?       Магнус едва дышал. Сердце билось быстрее из-за того, что Ариэль находился близко. Магнус заглядывает в его глаза:       – Да? Что заставило тебя сделать такой вывод?       Магнус горячо выдохнул в его губы. Это вынудило Ариэля мгновенно откинуться на спинку стула и небрежно продолжить:       – Ты обычно пьешь столько, когда не хочешь напиться. Сейчас ты явно в адекватном состоянии. Более чем. Иначе я бы не стал сидеть рядом с тобой.       Возражать не было смысла. Магнус выпил, действительно два бокала. Наблюдательность Ариэля не могла не напрягать.       Ариэль обычно контролировал Магнуса и не позволял пить больше. В некотором роде он был благодарен: трезвый рассудок сохранялся, и Ариэль его не ненавидел. Наверное.       Магнус не хотел обсуждать поднятую тему, потому что знал о высокой вероятности поругаться. Они часто ссорились из-за мелочей: Ариэль ненавидел то, что нравилось Магнусу, а Магнус ненавидел то, что нравилось Ариэлю. Ариэль пьет только кофе, а Магнус ненавидит этот напиток и предпочитает черный чай. Ариэль ненавидит алкоголь и табак, а Магнус грешит этим. Ариэль не боится применять насилие, Магнус же старается этого избегать. Эти и другие мелочи преследовали и рисовали иную, полностью черную полосу в их жизнях. Они не были готовы уступать, меняться или смириться, потому что оба слишком упрямые. Это действительно обжигало.       Ариэль смотрел на него. Серо-зеленые глаза оставались пустыми. Магнусу кажется, что погружается в глубину и замерзает. Он замирает, когда чувствует, как холод пронзает сердце и пробирает до кончиков пальцев. Глаза Ариэля, вероятно, созданы для того, чтобы их ненавидеть. У Магнуса едва не заканчивается воздух в легких.       Ариэль даже моргает слишком медленно и изящно, оттого и становится похожим на фарфоровую куклу, когда не двигается. Такую неживую, красивую снаружи и пустую внутри. Казалось, согни ты его руку или ногу вот так – и она в ту же секунду послушно согнется. Придай особую позу, и он будет стоять именно так до вечера, ожидая тебя. Выбери другую одежду и преподнеси ее в качестве подарка – и он обязательно поблагодарит тебя мысленно. Идеально послушные и пустые внутри обладают особым очарованием и привлекают внимание.       На некоторое время они замолкают.       Магнус понимает, как сильно скучает по морю. Он думает, что чувствует себя запертым здесь, как и в любом другом месте, служащим временным домом.       Стены душили. По ночам, когда было темно и тихо, особенно сильно. Магнус никому не говорил, но в такие моменты отчетливо слышал звон цепей – пламенный привет из прошлого, которое хотелось забыть. Это оглушало и делало больно. Отвлечь мысли на что-либо другое – лучший вариант. Он пытается расслабиться и вспоминает известные факты о месте, в котором находится.       Ржавая клетка. Говорящее название. На скромной, время от времени скрипящей вывеске изображена металлическая птичья клетка, внутри которой робко сидит птица. Магнус сомневался, была ли она вообще живой. Даже если и была, то где-то внутри птичья душа наверняка являлась изломанной неволей и мертвой. Каково это, смотреть сквозь сдерживающие прутья на своих сестер, парящих в небе? Наверняка птица чувствовала себя одиноко, потому и теряла перья, которые оставались рядом с клеткой и накапливались.       Магнусу было ее жаль. Но он не знал, почему. Вероятно, всего лишь оттого, что Магнус был таким же одиноким и запертым. Может, он жалел вовсе не ее, а себя? Преградой для птицы оказалась клетка, преградой для него – дурные мысли, из-за которых невозможно сделать шаг вперед и вдохнуть полной грудью.       Магнус нередко думал о том, являлся ли Ариэль таким же одиноким и сломанным внутри. Ему казалось, что да. Хотелось горько смеяться. Потому что они, выходит, попали в идеальное место. Ржавая клетка, запиравшая души, существовала только для них двоих.       Название таверны, красовавшееся на вывеске красно-оранжевым цветом, не нравилось ему. Как-то раз Магнус спросил Эрнеста о смысле, но получил длинную историю о том, что наименование важно для какого-то дальнего (или не очень) родственника; что это, видите ли, какие-то традиции, о существовании которых крайне редко вспоминали. Магнус мало что понял, но решил не предлагать изменить слово «ржавая» на «птичья», что казалось более уместным. Что он мог понимать в привлекательных названиях, в особенности для чужих заведений? Кто знает, может, эта таверна действительно является ржавой клеткой для всех заблудших душ?       Эрнест нравился Магнусу. Он оказался трудолюбивым мужчиной, любившим поговорить. Магнус же радовался тому, что появился человек, с которым он мог свободно поговорить о городе, путешествиях и семье. Правда, последней у Магнуса не было. Зато Эрнест с огромным удовольствием рассказывал о детях и жене, которая часто появлялась здесь вместе со старшими отпрысками. После нескольких бокалов вина слова Эрнеста начинали перемешиваться. Сейчас мужчина говорил о красавице-дочери; через секунду – о каком-то павлине из столицы, который желал выкупить таверну; через какое-то время – о постояльцах старых и новых; о том, какие многие из них грубияны, и о том, как сильно он боялся потерять заведение, и прочее-прочее. Магнус поймал себя на мысли, что глубоко сожалел, что ничем не мог помочь.       Магнус тихо спрашивает, нравится ли Ариэлю здесь. Ариэль не менее тихо отвечает, что нет. Ожидаемый ответ. Магнус говорит, что ему тоже не нравится, хотя считает это минутным порывом слабости. В ответ на это Ариэль лениво бросил, что комната досталась Магнусу лишь потому, что Эрнест понадеялся на доплату. Звучало правдиво.       Ариэль, обладавший большим количеством сведений, иногда выбрасывал лишние факты, даже если они казались неподходящими в той или иной обстановке. И пусть. Их шепот создавал атмосферу практически интимную или секретную, и Магнусу нравилось это.       Они еще немного говорят о таверне, о непривлекательном названии, а после переключаются на колонии. Случайно. Потому что Ариэль также неуместно бросает, откуда, по его мнению, привезен ковер. Они говорят о поставках, колониях и едва ли не глупо спорят о том, в каком месяце лучше всего посетить зависимое от империи королевство на востоке. Магнусу нравится слушать его предположения, нравится видеть то, как он хмурится в попытках объяснить, каким нелогичным является иное мнение. Было сложно, но хотелось понять, что творилось в голове этого человека.       Магнус лениво пытался угадать, откуда Ариэль прибыл. Без какой-либо цели, просто так. Хотя, вероятно, и от того, что не знает иных тем для разговора. Магнус пытается учитывать легкий акцент и, к своему же удивлению, угадывает герцогство империи со второго раза. Ариэль не отрицает, не скрывает правду, и Магнус улыбается, потому что на короткое мгновение чувствует тепло в груди. Они также коротко перебрасываются мнениями, касающимися этого портового города и императорского дворца, ведь о работе говорить гораздо легче.       Потому что Ариэль сложный. Он отвратительно неконтактный, напрягается при любом прикосновении и кажется выточенным изо льда. Магнусу остается довольствоваться короткими мгновениями близости до тех пор, пока Ариэль не оттолкнет. Магнусу хочется большего: например, иметь возможность называть его своим другом. Так по-детски и глупо хочется, но Ариэль не понимает его. Как и Магнус не понимает Ариэля. Точнее, пытается, но ничего хорошего из этого обычно не выходит.       Магнус не готов терпеть так долго, не готов полностью меняться (по его мнению, уже слишком поздно), но готов… закрывать глаза на происходящее и плыть по течению. От взгляда на идеальный холодный профиль телом овладевает мелкая дрожь. Потому что Магнус знает о нем слишком мало, и Ариэль не позволяет стать ближе, не рассказывает о себе и закрывается сильнее.       – Минута.       Магнус чувствует, как сердце разрывается. Печально приходится довольствоваться тем, что время ускользает,       

ускользает,

      ускользает.       Дышать становится тяжелее. В груди болит, но Магнусу легко не подавать вида. Он думает о том, что готов пожертвовать всем на свете, чтобы подобного рода разговоры не прекращались или радовали душу как можно чаще.       В такие минуты Магнус чувствовал, что сближался с ним. Пусть разговоры будут короткими. Пусть разговоры будут о работе. Пусть разговоры будут такими же сухими. В конце концов, пусть Ариэль продолжает осуждать его, если подобное представляет значимость. Это все неважно. Важно лишь то, что Магнус слушал и мог узнать его позицию, мог послушать его голос, что необходимо, как и воздух, пища, море и чувство свободы.       Магнус понимает, как сильно хочет двигаться дальше и не оглядываться назад. Двигаться дальше. Звучит слишком прямо и невозможно. Для них обоих.       Магнусу впервые за долгое время хочется закрыть глаза и расслабиться, поговорить с Ариэлем о многих, таких глупых, но жизненных вещах. Будет хорошо, если их позиции хотя бы единожды совпадут. Отыскать к Ариэлю правильный подход слишком сложно, да и… не хватает времени? Внутренних сил? Терпения?       Магнусу хочется спеть колыбельную в слепой надежде, что у Ариэля получится отвлечься от мыслей, этого мира, себя самого. Хотелось убаюкать, как ребенка, для которого подошло время отправиться ко сну. Он, честно говоря, совершенно не умеет петь, но знает огромное количество песен, историй, легенд, трепетно собранных с уголков всего мира. Такие знания могли впечатлить, но за них Магнус благодарил море и людей, встретившихся на пути случайно или по велению судьбы.       Он с трепетом вспоминал день, когда впервые увидел корабль в бутылке на полке в доме женщины, впоследствии заменившей ему мать. Магнус, являвшийся тогда еще мальчишкой, по каким-то причинам замер, а руки его мелко дрожали. Находившийся внутри корабль восхитил его не менее сильно, словно в тот момент он смотрел не на крошечную копию, а на настоящее судно, готовое отправиться в плавание и ожидающее только его. Отчего-то хотелось плакать. Вероятно, море уже тогда звало его.       С того дня Магнус загорелся желанием: сотни раз прикасался к бутылкам с кораблями, в каждый раз содрогался от приятного волнения; втайне читал книги о покорителях морей и мечтал, что однажды обязательно станет таким же хорошим капитаном, как в одном из любимых романов, и будет исследовать океаны. Это однажды превратилось в его сегодня.       Однако Ариэль давно стал первым человеком, который смог разрушить тот самый сладкий привкус свободы, превратив его в солено-горький. Ариэль однажды сказал, что вся эта свобода – всего лишь глупая детская выдумка. Потому что Магнус никогда не был и не будет свободным. Потому что Магнус зря размечтался. И потому что Магнус был цепной собакой императора, возвращавшейся по первому зову. Это оставалось правдой.       Магнус осознает, что хочет снова посмотреть с Ариэлем на ночное небо. Кто знает, может, получится увидеть падающую звезду и загадать желание? Тогда они смогут вдохнуть свежий воздух и оказаться подальше от теснящих стен. Заманчиво.       Магнус слишком поздно понимает, что хочет уберечь его душу. Даже несмотря на то, что Ариэль является всего лишь временным спасением, оберегающим от ощущения собственной никчемности и ненужности.       Если дело касалось Ариэля, Магнус чувствовал себя противоречиво: с одной стороны, он действительно хотел, чтобы Ариэль перестал гнить рядом и продолжил развиваться; с другой – не хотел, чтобы он покидал его. В привычку странно вошла забота о ком-либо, и именно она делала жизнь немного лучше.       В Магнусе боролись все внутренние стороны, потому что он в глубине души понимал, что здесь Ариэль, так сильно походивший на холодные и далекие звезды, губил свои таланты. Он умел быстро анализировать ситуацию, с удивительной скоростью производить математические вычисления и замечать мельчайшие детали, практически невидимые глазу обычного человека. И почему Ариэль оказался на корабле, а не в казначействе?       Магнус ловил себя на мыслях, что завидовал Ариэлю. Он не был талантливым и прожигал молодость бессмысленными занятиями и отвратительными поступками.       Магнус пытается смириться с мыслью, что однажды придется отпустить его, и это будет правильно. Ариэль был одной из привычек, вредных и разрушающих рассудок. В Магнусе на смерть боролись стороны: одна ценила Ариэля как человека, о котором можно заботиться, другая – как талантливого человека, на которого можно положиться. Вероятно, это и являлось основной проблемой – такое глупое неумение разделять работу и личные отношения.       Ариэль поднялся. Слова не нужны, чтобы понять: время закончилось. Магнус протирает глаза и встает следом. Ариэль смотрел на него.       Пятнадцать минут.       За это время можно закончить некоторое количество мелких дел, приготовить еду, написать письмо, пожелать спокойной ночи, закончить читать книгу, рассказать о кошмаре.       За это время можно принять решение, способное исправить ошибки прошлого.       За это время можно изменить жизнь или навсегда уйти из нее.       Магнус же чувствовал, что не совершил за пятнадцать минут ничего хорошего или полезного, чем можно гордиться.       – Магнус.       Он заглядывает в глаза Ариэля со слепой, но искренней надеждой. Магнус практически не дышит, волнуется и хочет скрестить пальцы. Пусть что-нибудь скажет, что-нибудь скажет, что-нибудь скажет, не важно, что.       – Да?       Пожалуйста, останься.       Пожалуйста, останься.       П͂ож̚а͘лу̾йст̾а͝–͝       – Я возьму свечу.       Надежда в его глазах потухает так же быстро, как и появляется. Кажется, все снова начинает рушиться. Магнус качает головой, задаваясь вопросом: как можно надеяться на что-то хорошее рядом с этим человеком? Ему известно, что Ариэль сжигает слишком много свечей, потому и не отказывает. Это мелочи. Магнус запускает руку в свои волосы и с трудом сглатывает.       – Конечно.       Ариэль коротко благодарит. От них обоих пахнет усталостью. Ариэль кажется таким же бледным, но менее потерянным. Магнус не знает, стало ли ему лучше, однако надеется. Магнус не имеет понятия, смог ли Ариэль отвлечься от своих внутренних чудовищ, но верит.       Проходит пять-десять-пятнадцать секунд.       Ариэль выпрямляет спину и расправляет плечи, из-за чего выглядит слишком неестественным и привычно кукольным. Магнус не успевает схватить его за руку, но и не видит в этом смысла, продолжает смотреть опустошенно. Ариэль берет свечу с прикроватного столика, вертит ее в руке, будто бы рассчитывает, на сколько часов ее хватит, и лишь тихо хмыкает. Магнус наблюдает за ним без лишних слов. Они действительно ни к чему.        Ариэль делает шаг вперед. Сердце Магнуса пропускает тяжелый удар. Почему Ариэль стоит? Он не был человеком, так просто бросающим слова на ветер или по щелчку пальцев изменяющим ранее принятые решения. Почему? Потому что ждет действий со стороны Магнуса?       Пять-десять-пятнадцать-тридцать.       Ариэль направляется к двери. Медленно. Магнусу кажется, что постепенно пропадают холод и пустота, поселившиеся в комнате после его прихода. Но к лучшему ли?       Ариэль не оборачивается и уходит. Магнус ложится на кровать, закрывает глаза рукой и тяжело дышит. Он чувствует себя опустошенно. Сломлено. Потерянно. Разбито. Ничтожно.       Потому что они так ничего и не добились.       Впрочем, никогда и не добивались.       В коридоре скрипит пол. Через несколько секунд становится также тихо. Тишина через короткое время снова начинает давить и разрушать.       Ариэль никогда не узнает, что Магнус так и не ляжет спать, просто не сможет заснуть.       Ариэль не узнает, что Магнус будет винить себя за то, что ничего не смог сказать и сделать.       Ариэль никогда не узнает о том, как сильно Магнус ненавидит ночные кошмары, как сильно боится их, и как сильно они ломают его. Или правильнее сказать не кошмары, а воспоминания о прошлом?       Ариэль никогда не узнает, что каждое прикосновение было попыткой сказать: «пожалуйста, живи и не оставляй меня, как это сделали другие. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я пытаюсь помочь тебе».       Ариэль так и не узнает, что Магнус будет тщетно пытаться понять его поведение.       Ариэль никогда не узнает, что каждая такая попытка, несомненно, оборачивающаяся неудачей и заставляющая копать глубже и глубже, неизлечимо и глубоко калечит внутри.       Ариэль никогда не узнает, что Магнус предпочел бы, чтобы эти пятнадцать минут никогда не заканчивались. Даже в том случае, если они разрушительны для них обоих.       Они слишком хорошо умели лгать друг другу и себе.       Время, терпение, жизнь продолжают быстро сыпаться сквозь пальцы, не оставляя после себя ничего, кроме горького осадка внутри. Ничего не изменилось.       Магнус осознал, что «пятнадцать минут» были ложью. Прошло гораздо больше времени – Ариэль же считал обманчиво. Желал создать напряженную атмосферу? Пытался сказать что-то? Если так, в загадках Магнус не силен.       Пятнадцать минут, тридцать, сорок пять – для них обоих это не имеет значения. Глупо было считать. Глупо было надеяться на то, что однажды что-то сможет измениться, или изменится прямо сейчас.       Г͝л̀ӯп͂о̉,́ ̎гл̀у͝п́оͅ, г͝л͜ӱпͅо͝.̔       Пустая трата времени.       Нескольких минут тишины вполне достаточно, чтобы начать сходить с ума. За все эти годы Магнус хорошо научился медленно разрушать себя.       Нескольких минут тишины вполне достаточно, чтобы задуматься о многих вещах, необходимых и самых бесполезных.       Нескольких минут тишины вполне достаточно, чтобы вспомнить неприятные моменты, преследующие вечно.       Нескольких минут тишины вполне достаточно, чтобы осознать острое чувство одиночества и собственную никчемность.       Магнус один, один, один, и стены по-настоящему давят.       Смириться.       Остается только смириться и забыть.       Утром они сделают вид, что этой ночи никогда не было.