Journal des secrets

      Просторная лицеистская столовая обволакивалась лучами утренней зари, — по-летнему теплой — прорезавшейся через воздушную, словно зефир, тюль, что покачивалась из стороны в сторону, подметая своими краями крошки от еды и пыль. Солнце бегало по золочёной резьбе на стенах, будто по пшеничному полю, и перепрыгивало с одного колоска на другой. Столовые приборы звенели, ударяясь об края фарфоровых тарель, что были доверху заполнены кашицей. Юношеские руки не торопясь зачерпывали ложками немного густой и вязкой substantia — ни то овсяная, ни то яшная. С бугристой поверхности, обсыпанная зёрнами и её кожурками, скатывались капли сливочного масло и иногда падали на белоснежную скатерть и расплывались блекло-жёлтыми пятнами.       С первыми песнями птиц раздались и голоса лицеистов, что не умолкнут, доколь ночная пелена не взодёт на горизонте. И утренняя трапеза не повод заглушиться смеху юных служников государства, что весело переговаривались ещё о совсем детских забавах. Все дружно bаvardes, только поодаль от центра обеденного стола стояла непривычная тишина. Пушкин, всегда окрылённый непокорным бунтарским духом и идеями свободы, сидел тише мертвеца, ковыряясь в своей порции. Даже зарождающийся спор о правах простого люда не вызывали трепета в сердце поэта, никогда не остававшегося в стороне в подобных темах. Сейчас для Саши картина его маленького закрытого мира — лицей — казалась такой однообразной, ничем не выделяющейся: алые бархатные шторы, собранные по бокам больших окон, синие лицеистские мундиры, блестящие подсвечники и золотая отделка на стенах, что белее снега, стали палитрой будничных цветов, без которых сложно представить мир, но с которыми несложно заскучать. Все находиться на своих местах, нет никаких выбивающихся оттенков, так и норовящие ухватить взгляд голубых очей, чтобы те смотрели только на это яркое недоразумение.       Саша обвел товарищей взглядом, цепляясь за каждую макушку с блеклыми копнами волос, однако так и не увидел то лисье пятнышко среди бурых медведей, белых зайцев и золотистых рысей. Он наклонился к Данзасу, что сидел по левую руку от него. — Kostya, où est allé notre Pushchin? — прошептал Пушкин, косясь на надзирателей и гувернёров, стоявших неподалёку, боясь, словно может своим вопросом выдать друга, который не пропал неизвестно где, а просто сбежал на время в город. Беспокойство не давало ему ощутить в душе покой — перекатываться с одного бока на другой ночью, не получив в ответ родного «Bonne nuit, Sasha!», сбиваться и путать слова на утренней молитве, не слыша рядом голос, в котором начинала прорезаться взрослая хрипотца, и сейчас давиться от вида каши. Густые и чёрные, как смоль, брови Данзаса приподнялись, но быстро склонились к переносице. Он аккуратно повернул голову налево, потом направо — все лицеисты были заняты иль трапезой, иль разговорами, и никого не интересовало их общество. — Вчера вечером, когда я шёл в свою келью, — Костя взгромаздил медвежью ладонь на плечо Пушкина, подтянул его к себе и понизил голос на несколько тонов, чтобы каждое слово можно было уловить лишь раз. — Заметил, как красный и трясущиеся от злости Пилецкий быстрыми шагами направлялся в свой кабинет, а за ним кротко поспевал Ваня. Он шёл, как на повешенье: голова опущена, ноги шкряблись об паркет, и, кажется, слышал всхлипы, — последнее слово Данзас выплюнул, как дольку лимона, что неприятно щипала кожицу вокруг рта. Для Пушкина или Данзаса кабинет надзирателя стал как вторая их спальня, в которой они коротали время, пока Пилецкий учил их уму-разуму, отчитывал за «распутное» и «неподобающее» поведение для дворянина вместо прогулок на свежем воздухе; только для Пущина он [кабинет] сродни мрачной темницы, где взгляд надзирателя холодной кожицей змеи обвивался вокруг шеи, сдавливал её, мешал сделать глоток воздуха, такого затхлого и режущего горло, где руки и ноги сплетают липкой и тянущийся паутиной, запутывающаяся сильнее при малейшем шорохе тела. Конечно, Ваня не святой и никогда не пытался прятаться под маской подобного — мальчишечье сердце требовало пакостей: или написать сатирический стих про товарищей-лицеистов, или прогуляться ночью по саду, когда всё Царское Село погружено в сон, или поучаствовать в чужих проделках. Такие шалости прощались ему, лишь изредка он стоял перед Мартыновым с опущенной головой и только вместе с Пушкиным, либо вместе с Данзасом, либо все втроём. Соизволить себе совершить тяжкий проступок — по крайней мере в одиночку, по крайней мере не предупредив друзей — было совершенно не под стать Пущину. — Я бросился к ним с расспросами, а Жанно мне тихо говорит: «Кость, не надо, не лезь, пожалуйста». В голосе ничего живого, ледяной, как руки в зимнюю стужу, что аж жутко стало мне, — Данзас легонько встряхнулся, ощущая как по коже прошлись строем, так называемые в медицине, formicatio. — Сегодня утром тоже хотел спросить про него, а Пилецкий мне говорит: «Вы не знаете с кем связались». — Idiot! — Тупой удар, болезненный вой и звонкий крик смешались в одну гамму, пронёсшуюся по столовой. Сотен любопытных глаз окружили юношу, сжимавшего красную ладонь в кулак и возвышавшегося над своим товарищем. Вулкан забурлил в молодом теле, распаляя всё внутри, и заставил яро вздыматься грудную клетку, чтоб языки предательского огня, вырывающие через рёберные щели, не обжигали так больно. — Будьте сдержаннее, monsieur Пушкин, вы сейчас мне друг, но на дуэли станете врагом, — Данзас поднялся с места и поравнялся со взглядом лазурных бездонных очей напротив, в которых разразился шторм, высокие грязно-синие волны били по кайме угольного корабля, пытаясь накренить, перевернуть и потопить его. Корабль, плывущий наперекор Богу Посейдону, оставался на поверхности водной глади, несмотря на рассвирепевщее буйство моря, усиливавшееся с каждой секундой, вознося свои руки выше Зимнего дворца и накрывая ими палубу, наклоняя мачты парусов.       Заострённый подбородок с ложбинкой задрался выше и беспокойная грудь выкатилась вперед, стук от подошвы ботфорта зазвенел в ушах — Саша сделал шаг в сторону Кости, чей светлый образ хорошего и преданного друга омрачился одним словом, едким и гнусным, «предатель». Как бы оно не жгло язык, как бы не хотелось его выплюнуть прямо в лицо с ходячими желваками, ум, в противовес бушующему сердцу, словно пламя от вечерней свечи, разжигающее ярче вместе с пером, что неугомонно бежало по бумаге и затухающее с последней дописанной буквой, оставался ясным, понятливым — стоит только оскорблению вырваться из его разгорячённых уст — дуэли не избежать: Данзас не пропустит этого мимо ушей, поколь, всё же, молодая душа ещё острò реагирует на бесчестные слова. Пушкин прикусил потрескавшую губу, попытавшись перегнать весь гнев из тела в этот укус. Пальцы медвежьих лап сжались до побеления костяшек.       Каждый присутствующий мог поклясться, как видел воочию самую что ни на есть грозовую тучу, кружащую над двумя товарищами. — Jeunes gens, avez-vous un problème? — Сзади раздался вязкий бас одного из гувернёров, что всегда выговаривал легкие французские слова на тяжёлый русский манер, тем самым придавал им враждебность, что было не присуще такому певческому и нежному языку. Оба юноши встрепенулись, как утята после утреннего заплыва на пруду, и замотали головами, рассеивая воцарившее облако напряжения, и быстро нырнули обратно на свои места за столом. Саша пододвинулся к Косте, в попытке скрыться от других лицеистов, которые не спешили оставлять их наедине и хотели влезть в чужую тайну своим ухом, и сквозь зубы прошипел ему: — Почему ты мне сразу не рассказал?! — Я в твои докладчики не нанимался, — Данзас медленно прошелся по затылку растирающими движениями, где пульсировала боль, как напоминание о недавнем подзатыльнике. — Да и думал, ты знаешь: всегда за Ваней бегаешь, как безхозная дворняга, которая и шагу ему не дает ступить, пока внимания он ей не уделит, — В голосе с ровным тоном протекли полутона насмешки — Пётр Великий запретил дуэли на шпагах, однако не словесные. Ухмылка сама нарисовалась на тонких губах, стоило Данзасу заприметить, как короткие пальцы с ухоженными ногтями левой руки сгребли скатерть в кулак, брови упали к переносице, дыхание на время остановилось — Саша не нравилось, когда подмечали, что не столь он и свободен, как пишет про себя в стихах; что и на него есть свой аркан. — Что же такого ужасного натворил мой Жанно? — то ль себя, то ль кого-то свыше спросил Пушкин, оталкивая тарель с измученным le déjeuner подальше от своего носа.