Станция «Паноптикум»

«В одиночку сложно, в паре — противно»

— из дневника Ф.

Все началось с того, что Слава пошутил про «руку помощи». «Понеслась», — подумал Андрей; в конце концов, на полярных посиделках речь всегда заворачивала в русло любовных похождений, где все наперебой начинали звенеть медальками. После бани особенно, уж больно обстановка… располагала. Он в такие моменты чувствовал себя не в своей тарелке. Не то чтобы ему перепадало настолько редко, что нечем было похвастаться, нет, скорее, просто неловко было говорить за двоих. Но в душу лезли, как в штаны, будто надеясь на продолжение. Сезон донжуанских историй на «Паноптикуме» можно было считать официально открытым. — И с каждым днем Андрюша все привлекательнее, — Федор окинул его задумчивым взглядом. В комнате досуга было всего два кресла, в одном из которых развалился Андрей, перекинув ноги через подлокотник. В другое по-хозяйски плюхнулся сам Федор. — Ну так приходи ко мне в восемь, — флегматично отозвался Андрей. Потому что все ждали, что он будет краснеть и стесняться, лишь бы больше не шутили так. Потому что несколько лет назад он действительно краснел и стеснялся. Ход ответкой был действенный, но рисковый — так и врезать могли, хоть пока и везло. Федор отшутился, что вообще имел в виду Замая, на что тот затейливыми эпитетами изложил кого, как и в какой позе имел он. В виду и не только. Играющие в шахматы Вани заржали до неприличия синхронно. — Помедленнее можно? Я конспектирую, вообще-то, — Слава поводил в воздухе воображаемой ручкой. Феди с ними не было, и Андрей его, в какой-то степени, понимал — сам такой же любитель по углам прятаться, только бы не трогали. Похабные шутки постепенно сошли на нет, и их заменил стук бильярдных шаров, что было слабенькой альтернативой. Телевизор все так же показывал одни только помехи с перебоями на фильм; на следующую зимовку Слава пообещал захватить видеомагнитофон, и попросил, чтобы каждый привез с собой по паре кассет. Их невольное сближение как команды достигло той стадии, когда любая идея казалась шикарной. Они посидели так еще немного, на радость Платону Никитичу — вот ведь какой дружный коллектив! — и начали разбредаться по своим норам. На завтрашний день была запланирована куча дел, чтобы отвоевать у метели потерянное время. Андрей как раз собирался на вечерний обход по станции, когда его остановил Платон Никитич. Это уже начинало подбешивать — то обед доесть не даст, то перед отбоем беспокоит. В комнате не было никого кроме них двоих, а начальник не разговаривал ни о чем, кроме работы. Поэтому, когда Андрею в руки пихнули целую кипу эротических журналов, он чуть было не ляпнул «спасибо». — Попрошу убрать из общего доступа, — Платон Никитич принципиально не смотрел на обложки, сверля Андрея взглядом. — В стеллаж между научных книг задвинуть, тоже мне додумался. Вот оно, проклятье самого молодого работника в замкнутом помещении. Андрей вздохнул. Коллекция была… достойной. Лет в шестнадцать он о такой и мечтать не смел; ему тогда и образами из мультиков ураганом гормонов крышу сносило будь здоров. И он совершенно точно ничего не брал с собой. Хватало и воображения. Федя бы тоже не стал так запасаться — у него любовь до гроба на большой земле и совесть как пояс верности. — Платон Никитич, так Вы же сказали, что сами библиотеку собирали, — решил отыграться Андрей. — Может, и прихватили чего по старой памяти. Или друг Ваш, фотограф, он же любит всякие… рельефы. — Исключено. А результат-то был, у начальства аж плешь под тремя волосинками заблестела. Андрею стало стыдно, но совсем чуть-чуть. Столько шума из-за голых женщин, выкинь да забудь, казалось бы; ну или припрячь себе под матрас, как будто и не было ничего. — Да не мое это, — Андрей попытался сбагрить журналы обратно в руки правосудия, но Платон Никитич был непреклонен. Вот девай куда хочешь, и точка. Привлекать лишнего внимания по такой пикантной теме не хотелось, и Андрей в очередной раз прогнулся; засунул всю пачку под свитер и после обхода решил таки закинуть к себе, пока все не уляжется. На «Паноптикуме» уже несколько дней ничего не ломалось, и даже аварийная сигналка не доводила до кондрашки своими ложными сработками — в изначальном режиме провода были спаяны неправильно, и скачки напряжения вызывали такую реакцию. Андрей по бумажным схемам разобрался, но Платон Никитич это считал своей заслугой. Так же, как и бесперебойную работу генератора. Синоптические исследования. Связь. «Мы все как один большой организм», — говорил он, но с каждым днем его речи слушали все с меньшим вниманием. — И про отчетный период не забудь, — тычком прилетело в спину. Андрей молча кивнул. От вечерних обходов на душе становилось как-то кисло, и это отражалось на снах. Они были отрывистыми, как при простуде, просачиваясь в прикрытую занавесками реальность. Полярный день пошел на убыль, осыпая снег сумерками. Но с ленинградскими белыми ночами было не сравнить — Андрей пока что видел их только раз, но опять же, «какие твои годы». Он тщетно убеждал себя, что слышит только свои шаги, что в машзале никого нет, а он, может быть, и вправду был плохо подготовлен. Да он и по жизни не был ни к чему подготовлен. Мать хотела, чтобы Андрей играл на фортепиано, а отец хотел, чтобы он «вырос мужиком». В свою очередь, Андрей успешно прогуливал и музыкалку, потому что от преподавательницы невыносимо пахло нафталином и лаком для волос, и секцию бокса, после первого же занятия, где ему «случайно» разбили нос. Андрею нравилось разбирать и собирать механические часы до винтика, копаться в ламповых внутренностях пузатого телевизора в гостиной, и выжигать по дереву. Андрею нравилось пропадать до утра в сомнительных компаниях и курить «Беломор» за школой. Андрею не нравилось чувствовать себя одним из экспонатов «Паноптикума». В восемь к нему действительно пришел Федор. — Солнце, а ты чего без цветов? — поприветствовал его Андрей. Ведь мало ему слухов и прочего. Не будь Федя в этом заезде таким сухарем, опять бы про «голубков» шутили; хорошие были времена, меланхолично подумал он. — Завяли, пока из дизельной к тебе шел, — Федор подышал на ладони и протиснулся в каюту. От него пахло морозом и машинным маслом. — Я за паяльником. Андрей потянулся к ящику стола. Личная вещь была, в мастерской оставлять не рисковал. — Кого пытать собрался? — Дизельная пассия погорячее любит. — Святое дело, — Андрей обернул провод с вилкой вокруг разваливающейся коробки. — С возвратом. — А то, — Федор благодарно запихнул паяльник в карман куртки. Потом до конца зимовки будет оттуда труху от канифоли выгребать. — Слушай, — он поманил пальцем, чтобы Андрей наклонился поближе. — С Федькой поговори, а. У него там какая-то тоска вселенская, мы ничего от него не добились. В кладовой водка припрятана, если что, — подмигнул он. — Не, я после выпускного водку не пью, — Андрея передернуло. — У меня с нее память отшибает. — А ты компотиком шлифани, — посоветовал Федор. И ретировался.

***

Ночью Андрей тихонько отнес журналы обратно в библиотеку.

***

Федор вернул ему паяльник еще за завтраком, так что ничего трясти с него не пришлось; у Андрея по электрической части ночью вновь творилась какая-то вакханалия, и он не выспался настолько, что едва помнил какой сейчас год и день. Февраль на «Паноптикуме» ощущался как обмороженный мизинец. Поверх гудящей головы свежий, бодрый и экипированный до зубов Платон Никитич созывал Вань и Славу как водителя на утреннюю вылазку на ледники под конец антарктического лета. Паковались основательно, прихватив термосы и провизию, потому что собирались вернуться только к вечеру. Андрей молил Господа, чтобы их не выдернуло раньше форс-мажором, и чтобы он на дежурстве мог поспать хотя бы пару часов. — Отличный день намечается, — подытожил Федор. — И не говори. Они, откровенно говоря, не справлялись, но делали вид, что все идет по плану. В коридоре Андрею в очередной раз казалось, что он слышит шаги. А когда понял, что в этот раз шаги были реальными, его затылок уже успешно влетел в стенд, посвященный выдающимся полярникам. Рама раскололась по стыку; кажется, у затертой фотографии академика Федорова оторвался уголок, но Андрею стоило думать не об этом, а о летящем в челюсть кулаке. Заторможенный, он осел на пол, но его тут же вздернули на ноги и снова приложили головой об стену. А потом по лицу. А потом до него наконец дошло, что его бил Федя. — Да как же ты достал, — стиснутый в побелевших пальцах ворот свитера шерстяной удавкой впился в шею. Федя, добрейшей души человек, как с цепи сорвался, закапывая Андрея заживо. — Никакого толку от тебя! Только таскаешься за мной, как собачонка, ни жизни, сука, ни карьеры, — Федя захлебывался яростью. — Ладно, думаю, че с ним делать, но это? Андрей не успел спросить что, потому что его опять толкнули на пол. Локоть прострелило болью, и надо было как-то защищаться. От Феди. От друга. Совершенно не понимая, что происходит. Федя был более щуплым по комплекции, хоть и чуть выше, и Андрей правда думал, что мог бы свалить его с одного удара, если бы рассвирепел достаточно сильно. Но от Фединых слов его размазало по плинтусу похлеще, чем от пинка в живот. — Ты нахера Дятлу сказал, что моя мать честь отца за компенсацию продала? — Чего? — Андрей недоуменно посмотрел на него снизу вверх. — Не притворяйся, — Федя присел перед ним на корточки и снова потянул за ворот. На плече с треском лопнули нити. — Я, сука, знаю, какая ты лицемерная мразь. Федя находился в очень удобном положении. — Да пошел ты, — и Андрей так сильно, как только мог, зарядил лбом ему в переносицу. Драться он не умел совершенно, но в такие моменты забывал. Отдача не заставила себя долго ждать: на грудь капала своя и чужая кровь, а в мозгу как будто что-то заскрипело. — Че вы тут устроили, гаденыши? — голос Замая скальпелем резанул по ушам, а потом Федю таки оттащили от Андрея, и он распластался по полу, как оглушенная рыба на дне лодки. — А вот спросите, — Федя то и дело вытирал нос рукавом, извиваясь в хватке Замая. — Это ведь Андрей у нас вечная жертва. — Ой, да что ты говоришь, — пробурчал Андрей. Чуть приподнялся на локте. Тот болел, зараза. — Истерику свою на корабле не хочешь вспомнить, не? — Вы че, мужики? Нельзя же так. Только сейчас он заметил Федора. Тот будто выжидал подходящий момент, чтобы подать руку и помочь подняться. Андрей помотал головой и поднялся сам. — В медблок их, — приказал Замай. — Ерепениться будете, обоим галоперидол вколю. — Этому что-нибудь от бешенства лучше, — Андрей прижал руку к горящему лбу и милостиво разрешил Федору довести себя до белой двери за поворотом. Замай тащил за собой упирающегося Федю и ворчал, не переставая. В медкабинете их посадили на стулья друг напротив друга, как при очной ставке. Федор, скрестив на груди руки, встал между ними. Федя с разбитым носом выглядел настолько потерянно и обреченно, что Андрею захотелось извиниться. Но гордость не позволила. Отдавая в глазницу, болела правая бровь, и он чувствовал, как на ней наливается синяк. И без того пересохшая от холода нижняя губа лопнула уже основательно, под языком чувствовались какие-то ошметки. И челюсть немного клинило. Повезло, что зубы целы остались. Замай заставил его запрокинуть голову, посветил фонариком в зрачки. — Не тошнит? — От него тошнит, — Андрей кивнул на Федю, которому дали обернутый в полотенце кусок льда, приложить к носу. Одно хорошо — льда вокруг было завались. Федя демонстративно отвернулся вместе со стулом. — Девчонку, что ли, не поделили? — допытывался Замай. Андрей пожал плечом. Федя промолчал. О том, что «я не собираюсь в очередной раз тащить тебя на себе, пока ты ноешь» Андрею сообщили непосредственно в порту. Он немного бурно отреагировал тогда, только подтвердив Федину правоту; тот, естественно, предпочел бы весь год видеть рядом даму сердца, а не Андрея, но «семейных» заездов на его небогатой пока памяти не практиковалось. Собственно, о том, что Федю за последний год успела окольцевать практикантка из НИИ, Андрей узнал ровно в тот же день, когда и то, что он, вообще-то, балласт в любой экспедиции. Даже и не знал, что дало под дых сильнее: недомолвки или правда. — Я пойду, — Федя, пошатнувшись, поднялся со стула. Андрей поморщился: сильно ударил его, все-таки. Но и себе будто только больнее сделал. — Нормально себя чувствуешь? — сочувственно поинтересовался Замай. Тот осторожно кивнул. Кровь уже не шла, но отстирывать одежду теперь будет то еще удовольствие. — Ладно, иди, — он напоследок дал Феде пару таблеток. — Выпьешь, если голова болеть будет. И ты тоже, — он оторвал еще две от бумажной упаковки. — Нехило вы друг друга отделали, конечно. Ему стоило огромного труда выпроводить из медкабинета Федора, который все убеждал, что без него «эти двое снова сцепятся». На что Замай с задором предложил ему сделать клизму, для общего оздоровления. У Андрея от прижатого к брови куска льда, обернутого тряпкой, начал замерзать мозг. Он отложил холодный сверток в умывальник и тоже встал, норовя уклониться от неудобных вопросов. За таблетки поблагодарил, в своей аптечке лишними не будут. Голова на «Паноптикуме» болела подозрительно часто, как будто воздух здесь был аномально разрежен, а вроде должен был уже привыкнуть. — Андрюш, — почти елейно окликнул его Замай. Тот замер, сжимая дверную ручку. — Стендик бы обратно повесить.

***

Фото академика Федорова пострадало куда меньше, чем Андрей. Он, вооружившись молотком и гвоздями, возвращал почетных полярников на их законное место; уголки рамы разошлись с одной стороны, но он прихватил их клеем, надеясь, что до конца зимовки эта конструкция доживет. Возле стены копеечными монетками бурели пятна крови. У Андрея и в мыслях не было ничего говорить начальнику, да боже мой — по доброй воле к нему бы и на пушечный выстрел не подошел. Но у Вани было фото. Но у Феди был на него зуб размером с мамонтовый клык. У Андрея были только дыры на свитере и ноющая бровь. Закончив возиться со стендом, он решил пойти на поводу у вредных привычек. За курение в корпусе, и даже за мысли об этом любому бы открутили голову, поэтому пришлось наспех одеваться и идти за угол, где по его расчетам обзор был нулевым. Первая сигарета за пять месяцев — ну, с почином — к срыву он подготовился основательно. Добавил себе проблем — теперь придется что-то придумывать и изворачиваться каждые несколько часов. А когда заначка иссякнет, видимо, снова бросать и жрать карамельки. Обуреваемый невеселыми мыслями, Андрей затянулся. И чуть не подавился дымом, когда услышал неожиданное: — Блядь, как же я заебался. Рядом звонко чиркнула спичка, и Ваня-метеоролог прикурил, нервно зажав сигарету двумя пальцами. В тихом омуте, как говорится. Или они тоже недостаточно много общались. Или Ваня тоже долго терпел. Ну вот, а Платон Никитич говорил, что они тут все сплошь зожники, и Андрей из-за своей червоточинки комплексовал. А оказалось, все просто умели прятаться. — А вы рано, — с сожалением сказал Андрей. Уже и не знал, кому здесь можно верить так, чтобы потом не получить в глаз. — Мы со Славкой — да, — метеоролог выдохнул серое колечко. — Дятел с Ваней только вечером приедут. Кури спокойно, я не сдам. — В долгу буду, — Андрей кивнул. — А с лицом что? У Вани зрение хоть и было не из лучших — как он сюда попал вообще, и как ему в очках еще глаза не выжгло — но умел ведь заметить то, чего не стоило бы. Синеющую бровь прикрывала выбившаяся из-под шапки челка, а вот нижняя губа распухла и болела от каждого касания фильтра сигареты. — Упал. Ваня хмыкнул. — Понятно, — притоптал окурок в снег и добавил: — Мы с Ваней тоже поначалу не ладили. Он очки мне сломал, случайно, правда. Потом притащил новые, но не с теми диоптриями, — он засунул руки в карманы. — А потом сблизились потихоньку. У Андрея уже пальцы окоченели, но он, дорвавшись, стал курить вторую. — С точностью до наоборот у меня. Начали за здравие, а дальше… — он вздохнул. Смысла не было душу изливать. У него вон крыша едет, не помнит, что кому говорил. — Ладно. Мне пора, — он, кажется, пеплом подол куртки прожег, но это уже казалось ерундой. — Давай, — Ваня, видимо, хотел проветриться, чтобы в корпусе табаком не воняло. — Не падай больше. — Ага, — сказал Андрей и тут же поскользнулся.

***

Андрей всегда считал, что алкоголик — это тот, кто пьет дома. В одиночку или нет, неважно. Поэтому пятьдесят грамм для храбрости — а Федор-то не соврал; в кладовой был заныкан целый ящик — оправдал просто гуманитарной помощью для организма. На судне они пили исключительно шампанское, поэтому до станции доехала только водка. Обжигающая горло и желудок без закуски, но нужно было решаться и идти к Феде на разговор. Чтобы «я так много жаловался в письмах на диплом, что ты сам вызвался помочь», чтобы «а помнишь, как приехал ко мне на выпускной»? Федя тогда уже год как переехал из своего Иркутска в Ленинград; и не поленился же почти двое суток трястись в плацкарте, чтобы пригнать в Краснодар и лично поздравить Андрея с окончанием института. Тогда от распитой на двоих бутылки «Столичной» в сквере слова давались так легко: «а давай снимать квартиру пополам, так ведь дешевле», «а давай»… Сейчас Андрей снимал комнату у сердобольной старушки. Один. Потому что пьяным верил слишком сильно, а помнил слишком мало и: больше они с Федей о выпускном не говорили. А вот сейчас вдруг захотелось. Чтобы «ну мы ведь взрослые люди», чтобы как надо. — Федь, — Андрей постучался в дверь радиорубки. — Я мириться пришел. Первым, ага. Было незаперто, но очень пусто внутри. — Федь? Федя? Ушел куда-то, наверное. Только куда? Андрей был уже не в том состоянии, чтобы искать его в комнате досуга; Дятел его в чайной ложке утопит, если застукает пьяным. Андрей невольно посмотрел в затянутое нудными сумерками окно, и увидел за ним Федю, стоящим на углу здания — значит, на курилку Андрея и Вани все же был обзор. А он и не подумал об этом, ну вот, курил у Феди на виду. Тот тоже полыхнул оранжевым кончиком сигареты и замер, роняя пепел. На Андрее из верхней одежды была только шапка и куртка, во внутреннем кармане которой покоилась полупустая бутылка. Что ж, за компанию со старым другом можно было и покурить, раз уж даже тот после трех лет воздержания сорвался. На удивление, в коридоре ни с кем не столкнулся, вышел на мороз и поспешил к месту встречи. И оторопел, когда не увидел даже следов на снегу. А тот ведь тоже полураздетым вышел, далеко бы не ушел при всем желании. — Федь, — уже громче позвал Андрей. Своими глазами же видел, как тот здесь смолил. В каких бы отношениях они ни были сейчас, Андрей знал точно: Федя не стал бы так над ним шутить. А вот «Паноптикум» стал бы. Андрей дрожащей от холода и страха рукой нащупал бутылку и снова приложился к горлышку. От спирта щипало рассеченную губу. Но градусы уже ударили, и ему больше не было так холодно; изо рта вырывался пар, а в нескольких шагах от него снова кто-то стоял. Андрей вытер нос рукавом и пошел навстречу, потому что его звали. Его тянуло к темному силуэту, лица которого он не мог разобрать. Может быть, лица и вовсе не было. Он не мог вернуться обратно в жилой модуль, пока не найдет Федю — но и позвать на помощь тоже не мог. По инструкции им вообще запрещалось покидать модули поодиночке. Но инструкции были всего лишь условностью. «Паноптикум» явил себя во всей красе, заманивая очередной экспонат в ледяную ловушку витрины. Снег искрился разрядами электричества, синевой рассыпаясь по сухому воздуху. Его как будто звали то оттуда, то отсюда, и из ниоткуда одновременно — Андрей закрутился на месте, пытаясь разглядеть хоть что-то. А что-то разглядывало его, наслаждаясь игрой. Он хотел выбраться из ледяной круговерти, но ноги не слушались, и его одураченное алкоголем тело повалилось в снег.

***

— …так и оставить? — У меня так воробьи зимой на даче забродившей рябины обожрутся и лежат под кормушкой, — хохотнул кто-то. Андрея потянули за капюшон. — Подбираю и в сени отношу, чтобы не околели. — Этот не обморозился хоть? Ему начали растирать щеки жесткой рукавицей. — Не. Жить будет. — Ну вот, — Андрей подал голос настолько резко, что его чуть не уронили обратно носом в снег. — А меня орнитологом зовете. Они еще шутили, потому что не верили. — Ты бы помолчал, — Ваня поправил покрытые инеем очки. — Так, поднимаем. Тут был и второй Ваня, а значит, где-то поблизости ошивался Платон Никитич. — Федя пропал, — пробормотал Андрей, почти вываливаясь из расстегнутой куртки. Бутылку у него конфисковали, а еще куда-то подевалась шапка. На голову накинули капюшон, так что он почти ничего не видел. Задрал подбородок, чтобы посмотреть на реакцию, и чуть не опрокинул всех, кто пытался его поднять. — Андрюха, мать твою, — лучший фотограф современности Иван Евстигнеев подхватил его под руки, какая честь. — Тебя или Дятел сейчас добьет, или я. — Найдите Федю, — как можно тверже произнес Андрей. Почему они не верят? Почему им все равно? — Да никуда не денется Федя твой, придурок, — у другого Вани очки на самый кончик носа сползли, когда руку Андрея перекинули через его плечо. — Потащили. Шевелись маленько, что ли. Андрей честно пытался. Как тогда, после выпускного, сознание начало трескаться, как первый лед на луже, с хрустом снежинок под ногами, с хрустом шеи, которая не могла удержать ставшую слишком тяжелой голову. По обе стороны от него кто-то пыхтел и матерился, пока его перли до жилого модуля. Он думал, что ему не холодно, но стоило только оказаться в помещении, как начало неистово колотить ознобом — зуб на зуб не попадал, и кто-то — кажется Слава — предложил дать ему еще выпить водки «для сугреву». Организм Андрея отказывался принимать водку уже даже на теоретическом уровне. Он правда хотел предупредить и извиниться, но не успел, и его вывернуло прямо кому-то под ноги. — Полный аут. — К Замаю? — К нему, родимому. Его поволокли, казалось, во всех направлениях одновременно, а ему было важно только одно: чтобы кто-то еще заметил, что у них пропал радист.

***

Андрей проснулся и тут же пожалел. И без того ушибленная голова пульсировала как проклятая, но кто-то был достаточно добр, чтобы положить ему на лоб смоченный холодной водой платок. Вчерашний день для него обрывался налетом на кладовую, а дальше зияла черная дыра, за которой начиналось жутчайшее похмелье. Будто не перепил, а основательно так траванулся. Но было что-то и похуже. — Где Федя? — Андрей. Глаза болели слишком сильно, чтобы их открыть, но Андрей решил таки заняться самобичеванием. Он лежал на койке в медблоке; его раздели до термобелья, и теперь отчаянно хотелось прикрыться. — Он вернулся? Замай, плотно сжав губы, покачал головой. — Надо искать, — Андрей отбросил компресс и приподнялся на локте, но организм тут же всеми возможными способами напомнил, как он напился вчера. Возле койки стоял эмалированный тазик. — Искали уже, — сухо ответил Замай. — Тебя мне сбагрили, и пошли ледник прочесывать. Ни следов, ничего, — у него дрогнул голос, но рука осталась твердой, когда он взял со стола стакан и протянул Андрею. — Пей. Тот попытался отвернуться. — Меня стошнит. — Поверь, тебе больше нечем, — Замай настойчиво пихнул стакан Андрею в лицо. Стеклянный край клацнул по зубам. — Это регидрон. Андрей мелкими глотками осилил только половину стакана сладко-соленой жидкости, стараясь не дышать после, чтобы успокоить желудок. Федю не нашли. Федя пропал после драки с ним, когда можно было все еще исправить — он должен был все исправить. Еще тогда, после выпускного. Еще до того, как Федя начал видеть в нем конкурента — «ну ты же для каждого человека отдельную личность создаешь» — еще до того как: «а было ли в тебе хоть что-то настоящее»? «Только и знаешь, что выезжать за счет других», — сказал тогда Федя. На что Андрей ответил: «Только и знаешь, что выезжать на памяти отца». Как он не получил по носу, до сих пор осталось загадкой. Андрей бы что угодно отдал сейчас, лишь бы снова вернуться в тот день и получить. Чтобы потом признать, что они наговорили друг другу лишнего. Чтобы понять, что нельзя было дружить настолько близко, и что они, может быть, родились не в то время. А еще они всегда были слишком разными. Федя был ответственным и всего добивался с трудом, выгрызая себе место под солнцем, потому что идти по головам ему претило. Андрей был пофигистом, и ему практически все сходило с рук — даже на четвертом курсе разрешили перевестись на заочное из-за сезонки. Он умел быть милым, когда это было выгодно, и подстраиваться, когда ему больше ничего не оставалось. Сейчас у Андрея не осталось совершенно ничего. Пьянство было злостным нарушением, и он уже знал, что этот эксцесс впишут в личное дело, и на зимовки и даже скорее всего сезонки его не пустят уже никогда. Его это не волновало. — Нужно вызывать вертолет, обыскивать с воздуха, — Андрей сел на койке, и очертания медблока заколыхались, как кисель в тарелке. — Бесполезно. Пробовали достучаться вчера, пока Ваше Высочество тут почивало, но связь по нулям. Андрей вздрогнул от вплывшего в разговор голоса. Начальник собственной персоной, от одного вида которого захотелось провалиться под землю. Сейчас выскажет все то, чем Андрей корит себя и так. И Платон Никитич высказал, конечно. Конструктивно, но от этого общая идея оставалась неизменной: «ты виноват». Почему никому не сказал, что радиста не было на рабочем месте? Зачем столько пил, если не умеешь? Замаю вон какая ночка выпала: один пропал, другой водярой ужрался до комы, вы вообще головой думаете? И Андрей слушал, пропуская через себя его слова, как через сито. Вина оседала толстым слоем, на совести, на душе. — Платон Никитич, — прервал начальника он, потому что к черту расшаркивания. — Я Вам говорил что-нибудь про Федю? Тот задумался, на время перестав перечислять косяки Андрея с момента рождения. — Не припомню, — он потер затылок. — Нет. Этому не было объяснения. Или Федя сошел с ума, или они все. Но, каким бы Платон Никитич ни был придирчивым, наговаривать и врать бы он не стал — обложил бы пусть и с преувеличением, но в глаза. — Там что-то было, — сказал Андрей. — За окном. Я думал, что это Федя, и пошел посмотреть. А потом, — мысли сбивались комом, как влажная простыня. — Не знаю. — Так, хватит с меня, — Платон Никитич ударил раскрытой ладонью по стене. От шлепка у Андрея внутри снова все затряслось. — Тебе веры нет, потому что был пьяный. Ты мог бы сказать мне, что радиста нет на месте, когда делал обход, но не сказал. Значит, или обход не делал, или… — он склонил голову набок. — Ну мы с тобой так никогда не сработаемся. — Никитич, осади, — подал голос со своего стула Замай. Заварил себе кофе, пока Андрея отчитывали вместо того, чтобы продолжать поиски. — Ну, устроишь ты ему сейчас показную порку, и чего добьешься? Ничего, доведешь только. У нас вообще-то человек погиб, — уже тише добавил он. Погиб. От этого слова выпитая вода превратилась в ледяной многогранник, отдаваясь резью в желудке. Платон Никитич явно хотел добавить еще пару ласковых, но сдержался и раздраженной пулей вылетел из медкабинета. Андрей снова согнулся над тазиком.

***

— Андрюха, ну час максимум. У меня тут отношения на новый уровень выходят, — Федор воровато обернулся по сторонам, как будто Андрей предлагал ему прогулять пары, а не отправиться еще раз осмотреть окрестности «Паноптикума». — Ладно. В обед как раз, — Андрей плечом привалился к стене. Никого другого с собой он звать не рискнул, а Федор, ну, Федор — это Федор. — Пошли собираться. — Ты сам-то нормально? — спросил вдруг тот. — Все валенки мне вчера заблевал. — Так это ты был, — Андрей невольно взглянул на ноги Федора. Видимо, ночью отчистил и высушил. Но стыдно было все равно, знал же — ему водку нельзя. — Я плохо помню. Извини. — Проехали. Федор поскреб ногтями бороду и пошел к себе, собираться; времени у них было не так много. У Андрея не было запасной шапки, потому что он вообще-то не планировал по сугробам валяться, и ее так никто и не нашел. Или не искали. Или искали, но не шапку. Замай в очередной раз сжалился и отдал ему свою ушанку-авиаторку на меху, талисман с армии. Сказал, что «хоть ты и дурак, Андрюха, но уши отморозить не заслужил», и вообще «мне еще сына растить, так я хоть на тебе терпение потренирую». К авиаторке пристегивались темные очки. Полный комплект, хоть и выглядела на нем, наверное, нелепо, как будто он не достоин носить такие вещи. Впрочем, Андрей был сейчас не в том положении, чтобы спасать свою репутацию. С Федором они встретились на месте условной курилки, вооружившись рюкзаками с веревками и ледорубами. — Ты ведь понимаешь, что Федька, ну, — Федор замялся, прикусив вдруг язык. — Умер? — договорил Андрей. И сразу все похолодело внутри. — Да. Но, — он прищурился под темными очками. — Он больше всего боялся без вести пропасть. Ну не могу я этого допустить, хоть ты что со мной делай. Феде в кошмарах снилась судьба его отца. Федя боялся пожаров, и когда на его звонки не отвечали. Федя слышал больше шуток про «але, барышня, переведите на Смольный», чем кто-либо. И они брели, проваливаясь в снег; Федор то и дело посматривал на часы, чтобы не сбить график проверки. Андрею бы тоже стоило прошерстить электронику, раз уж похмелье немного отступило. Они не собирались отходить далеко, но Андрей вдруг подумал, что сегодня утром, наверное, не было объявлений по ПГС и сводок погоды, из механизма выпал один винтик. «Единый организм», как их называл Платон Никитич, начал разлагаться. — Ничего. Как сквозь землю, — Федор с силой пнул ближайший сугроб. — Как под лед ушел. — Как с «Эдельвейсом», — пробормотал Андрей. — Чего? — Тут люди пропадают! — не выдержал он. — Понимаешь ты, нет? Семь человек до нас, один за другим, — схватил Федора за воротник куртки и притянул к себе. — На нас похуй всем, им лишь бы в отчетах все красиво было. Может быть, мамке твоей денег подкинут, чтобы молчала. Моей вообще, наверное, скажут, что я в сугробе по пьяни замерз, она и не удивится. Агония хлестала через край. Хотелось кулаками крошить лед до треска в костяшках, добиться ответа от бескровного континента. Федор хватал его за запястья, удерживая от истерики и необдуманных поступков. — Тихо, — из-под лыжной маски вырывался пар, опаляя бороду ранней сединой. — Не ори. Андрей так и не понял, слушал тот его или все же услышал. Они шли навстречу горизонту, но так и ничего не нашли. А потом начался ураган. — Теперь точно ничего, — Андрей шмыгнул носом, от холода или от скорби. — Прости, — выдохнул он. Постоял так немного, пока игривые вихри не закрутили виднеющиеся вдали желто-красные постройки. — Пошли, — Федор дернул его за рукав. — Нас сейчас бураном тут и сложит, — у него на щеках сквозь румянец пробивались белые пятна. Не к добру. Растереть надо. — Андрюха, — толкнули уже настойчивее, чуть не сбивая с ног. Они не ушли далеко, но против снега идти было тяжело. Андрей задыхался под шарфом — и когда только успел так устать — но локомотивом пер напролом через бурю, ориентируясь на спину Федора в красной куртке. Определенно, у Платона Никитича был вкус на цвета. Так потеряться было сложнее. Дверь заскрипела, хоть и смазывали — петли уже начали ржаветь. Андрей надеялся, что они сейчас быстренько проскочат по своим рабочим местам, но их встретили прямо в коридоре. Все были одеты как раз под стать метели, что усиливалась с каждой минутой. И смотрели на них со смесью волнения и злости. — Вы че? — Федор стянул облепленную снегом шапку. Андрей был весь в комьях снега как пес в репьях. — Решайте, — Слава сделал шаг вперед. — Кого из вас я буду бить первым. Федор и Андрей переглянулись. — На часы смотрели вообще? — Платон Никитич указал на циферблат для верности. Стрелки стояли на семи вечера. Они вышли в полдень. И собирались вернуться к часу. Федор, бледнея под цвет обмороженных участков кожи, задрал рукав куртки и посмотрел на свои часы. Показал их Андрею. Они совершенно точно тикали, показывая без пяти час. — Объяснений жду, — подключился Замай, но выдохнул с облегчением. И Слава, и оба Вани, и Платон Никитич были так же покрыты снегом, будто… — Мы вас искали, — Ваня-который-Евстигнеев ткнул пальцем Федору в грудь. — Четыре часа жопы морозили. Вы где были вообще? У Андрея пропал дар речи. Мало того, что они где-то потеряли семь часов времени, так еще и каким-то чудом не встретились на пустоши. Видимость была хорошая, пока не началась метель. — С часами что-то, — Федор потряс рукой. — Никогда раньше не подводили. — Так вот подведи, — ввернул каламбурчик Слава. — С вами тут в ящик сыграешь раньше времени. Они опытные, понял Андрей. Они уже смирились с потерей Феди. И может быть, даже хотели сберечь их дурные головы от его участи. Но конечно же, не обошлось без публичных экзекуций. — Оба чтоб за территорию модуля ни ногой, — приказал Платон Никитич. — Ты, — он как бы заботливо стряхнул снежные погоны с куртки Андрея. — Завтра на уборку помещения. И только попробуй мне что-нибудь вякнуть. Завтра была совершенно точно не очередь Андрея. А потом его порадовали еще и тем, что с него будут спрашивать за «воскрешение» связи, потому что «у тебя есть корочка, ты проходил курсы», ну да, Феде и спасибо. «Чего тебе зря в кружке радиолюбителей торчать, — наставлял тот. — Иди в радисты, если что». Это, может быть, и шутка была, но профподготовку Андрей действительно прошел. Наверное, у него было бы большое будущее, если бы он не был таким балбесом. Вот и совмещение. — Давайте, давайте, — подгонял их Платон Никитич. — Обход, и чтоб до утра я вас не видел. Андрей кивнул. Федор тоже вел себя на удивление послушно, как подменили. Видать, от финтов со временем знатно приохренел. Обход, на ужин в себя что-нибудь впихнуть, и спать лечь, в надежде, что ничего не будет сниться. Поплакать, может быть, закусив угол подушки, как в детстве, потому что при отце нельзя. На часах стрелка лениво переползла на следующее деление.

***

Андрею уже хотелось утопиться в ведре с грязной водой, а оставалось еще полтора этажа. Внутрянка на станции работала, что было малым утешением; но он дал команду подъема на пятнадцать минут раньше чисто из вредности. Горячо и душевно извинился перед Платоном Никитичем за это, пытаясь пробить того на эмоции. Не вышло. Привыкал жить без Феди, хотя давно уже начал, даже не думал о нем большую часть времени. Теперь же думать о нем казалось и вовсе неправильным. Он размазывал грязь и талый снег по полу, пока в висках стучало, и спина покрылась липкой испариной. Закаляться надо было, в «Клуб 200» вступить. Была у полярников такая традиция, в -80 забежать в парилку, натопленную до +120 градусов и снова выскочить на улицу. Простоять там 200 секунд — если снегом оботрешься, то вообще молодец — и разом выпить 200 грамм чего-нибудь горячительного. В общем, Андрей скромно полагал, что умер бы еще на первом температурном перепаде. Да и забавляться так можно было разве что на станции «Восток», при одних мыслях о которой во рту начинало горчить. На «Паноптикуме» температура так низко не опускалась. Андрей оперся о швабру и закрыл глаза. Спать нужно было, а не в мыслях опять копаться. Чувствовал он себя отвратительно, тело было как будто ватным. Не хотел признавать, что простудился, пока семь часов по снегу таскался, а вот Федору хоть бы что. Начавшееся обморожение спиртом полирнул, и как новенький. Андрей же за последние два месяца, казалось, угробил все здоровье, с которым раньше вообще проблем не было. Как будто эта станция высосала из него все соки. — Дай я, — швабру повело куда-то в сторону, и Андрей спущенным флагом потащился за ней. — Моя очередь по графику. Можешь идти. Андрей моргнул и увидел перед собой Ваню Евстигнеева. — Дятел же сказал поменяться. — А если он тебе из окна скажет прыгнуть, тоже прыгнешь? — отговоркой школьного учителя пришпилил Ваня. — Да тут невысоко. Без швабры в руках даже стоять было как-то тяжеловато. Он никогда раньше не болел в заездах, и теперь все казалось каким-то безвыходным. — Скажи Замаю, что херовит, — Ваня погрузил швабру в серую муть воды. — Еще не хватало воспаление заработать. В зеркало смотрел вообще? Он и без зеркала знал, что выглядит хреново. Нос покраснел и шелушился, скулы начали зарастать щетиной; самое то сказать, что чуть солиднее выглядеть начал, но нет, скорее еще более жалко. Вроде и в шутку в первый день сказал Замаю, что нытик, а вроде как и предупредил по-честному. Но тот не наступал на больные мозоли, а терпеливо ждал, пока ртутный столбик градусника замрет на 38,4. Они издали синхронный вздох разочарования. Замай потом еще холодной кругляшкой стетоскопа под свитер лез, все прислушивался. — Одышки нет? Андрей помотал головой. Подаренную ушанку он теперь не снимал; кажется, втихомолку отопление сбавили еще сильнее. Надо бы к Федору с претензиями заявиться. — Ладно. Значит анальгином с димедрольчиком обойдемся пока, — Замай повесил стетоскоп на стул. Пытался бодриться, но тяжело ему без сменщика было. Да и общая обстановка удручала. — Внутримышечно. Андрей с трагичным стоном закатил глаза. Замай потянулся к ампулам. — Ну, ну, живее, — подгонял он. — Штаны снимай. Да не стесняйся, че ты, все свои. От таких слов всегда становилось только еще более неловко. От брызнувшего из иголки лекарства температура то ли спала сама собой, то ли в пику поднялась еще выше.