Станция «Паноптикум»

«Если я усну под небом, то накройте деревяшкой (я больше не заслужил)»

— из дневника Ф.

— Значит, все дело в свете? Славин вопрос повис в воздухе как полусдувшийся шарик с гелием. С момента исчезновения Вани прошло пять дней. Наступил март, а вместе с ним и окончание антарктического сезона — после начиналась настоящая зимовка. Они не находили себе места: боялись, что оно снова придет за ними. Андрей вдобавок боялся, что к нему придет Федя. Но одновременно хотел этого, хотел доказать самому себе, что их разговор не был галлюцинацией. «Паноптикум» не отпускал, не давал расслабиться ни на минуту. От работы Андрея не отстранили; пальцы хоть и ныли под гипсом, но он делал что-то по мере возможностей. Криво паял резисторы, неудобно прихватив их двумя рабочими пальцами, скручивал провода, разбирался с сигнализацией, что срабатывала еще дважды. Они так боялись каждого шороха, что устали. — А если мы занавесим окна? — не унимался Слава. Это был их традиционный общий сбор в комнате досуга, когда они все делали вид, что события последних недель не добили их окончательно. — А что, — оживился Ваня. — В принципе, можно. Андрей в своей комнате на правах хозяина не отдергивал шторы уже пару дней, и светолюбивый Федор смотрел на него косо из своего угла. Все пытался оставаться скептиком. — Я имею в виду, прям плотно, — Слава воодушевленно начертил в воздухе квадрат. — Гвоздями там прибить, или изолентой по периметру заклеить. И одеялом в два слоя для надежности. — И как мы только дошли до этого, — Федор мастерски закатил бильярдный шар в лузу. Играть с ним сегодня никто не стал — настроения не было — и тот просто бесцельно гонял шары по зеленому сукну. — Казалось бы, уважаемые люди с высшим образованием, а только шапочек из фольги не хватает. — А вот я надел бы, — пожал плечами Замай. — Если бы был уверен, что поможет. Они и правда береглись как могли, даже по нужде выходили только в паре, пользуясь натянутыми по короткому маршруту веревками, чтобы «не сломать себе еще ничего». Андрея злило, что он был поправкой практически во всех произошедших ситуациях, его раздражала собственная беспомощность. Зато у Вани и вправду диагностировали только ушибы, обошлось даже без повязки, но синяки на груди и сбоку он набил знатные. Конечно же, сказал: «ай, ерунда», и выглядел вполне невозмутимо. Хорошо умел скрывать эмоции, у Андрея так никогда не получалось. Он мог только терпеть до победного, а потом взрываться, разнося все вокруг себя в щепки. С тех пор, как их осталось пятеро, работы прибавилось, потому что все силы были брошены исключительно на выживание. Они шли ко дну, но продолжали играть свой марш, как оркестр на «Титанике». — Кто-то будет следующим. — А ты как всегда оптимистичен, — нервно усмехнулся Слава. — Вот прям то что нужно на ночь глядя. — Ты меня в прошлый раз не дослушал, — Андрей уже начал заводиться, если честно. — Я тогда говорил о страхах. Думаешь, совпадение? Так и будете до последнего все отрицать? И притворяться, что «Эдельвейса» не существовало, а? Невозможно было молчать и дальше, да, Платон Никитич предупреждал, что есть вещи, о которых не стоит трепаться, потому что «там» это не одобрят. Хотите, чтобы нас финансирования лишили? Нет? То-то же. Помалкивайте, особенно ты, Андрэ, а то откуда такой осведомленный? Андрею с его паранойей уже начало казаться, что его из-за этого и взяли, мол, здесь он хотя бы за круг общения из своих историю «Эдельвейса» не вынесет. — И чего ты хочешь? — Ваня окинул его усталым взглядом. Так смотрят на неугомонных соседей, воющих песни под гитару в три часа ночи. — Справедливости. — Дело правое, да бесполезное, — сказал Замай. От его слов на душе как-то нехорошо заскреблось. Андрей крепко сжал загипсованные пальцы, чтобы унять навязчивую пульсацию. Федина мать вот тоже ничего не добилась. И стоило только догадываться, как она отреагирует на предложение помощи от сомнительного друга своего сына. Потому что Андрей поклялся сам себе: если получится отсюда выбраться, он всех на уши поставит, чтобы об их экспедиции и об «Эдельвейсе» наконец заговорили. И о Федином отце. — Нам бы сейчас за ними следом не отправиться, — мысли пухли в голове, как тесто, так и норовя перетечь через край. Андрей посмотрел на часы — время делать вечерний обход, механически проверять связь. А теперь еще и законопатить окна, чтобы свету было не пробиться на станцию. Нужно было выяснить его природу, но научных объяснений не находилось. Андрей первым встал со своего места, за ним разошлись и остальные.

***

Предательски соскользнув со шляпки гвоздя, молоток попал по указательному пальцу. Андрей прошипел преисполненное искренностью «блядь», но дал себе и гвоздю второй шанс. — Остальные решил доломать? — из-за спины осведомился Федор. — Ага, — Андрей сильнее натянул покрывало. Еще минимум две недели в гипсе, нужно набраться терпения. — Восемь осталось. — Постараться придется. — А я старательный. В комнате было до непривычного темно. Маломощная лампочка на потолке, и еще одна — для чтения — на столе лишь разгоняли тени по углам. Где-то в этих тенях прятался образ Феди, от которого Андрея не мог отвлечь даже совершенно реальный Федор. — Ты помешанный, — закатил глаза тот. — И пусть. Андрей слез с табуретки и отошел к двери, оценить, не криво ли прибил к раме покрывало. Криво, конечно, но сойдет. Федор от нововведений уже разве что не дымился — у него на все было свое мнение. Да, люди пропали, но такова полярная жизнь, такова закалка. И где-то здесь Андрей понял, что характерами им сойтись будет сложно. С Федей тоже было сложно. И его голос засел в голове: «ну куда ты полез опять, не для тебя это, ты слишком безынициативный, опять будешь ходить за мной хвостом». Андрей все ждал, когда от ледяного безразличия континента внутри него замерзнут все чувства, когда полегчает от приложенного к избитой душе холода. И чтобы от страха перестало трясти. — Это из Федькиной комнаты покрывало на окне, — заметил вдруг Федор. Какая разница, из чьей? Свободных кают была уйма. — Ага. — Удивительно, что ты в обнимку с его рубашкой не спишь, — Федор поддел как-то слишком язвительно, и замолчал слишком резко. — Действительно, чего это я, — Андрей демонстративно подхватил плед с кровати. — Пойду в обнимку с его коммутатором посплю. Стиснул рукоять молотка до боли в здоровых пальцах и быстро вышел, оставив Федора стоять в замешательстве. Дополнительного отопления в радиорубке не было, и в ней тоже предстояло забить окно тканью. Андрей завернулся в плед как в мантию и побрел по коридору, стараясь уйти как можно дальше, прежде чем зреющий внутри ураган вырвется наружу.

***

Эту ночь он провел в запертой наглухо радиорубке, неудобно устроившись на стоящих рядком стульях.

***

За завтраком — теперь это было лишь формальностью; они просто собирались на камбузе в семь, чтобы убедиться, что все дожили до утра — к нему подсел Федор. — Извини. Андрей нехотя отвлекся от успевшей остыть гречки. — Вот так без приветствия? — Привет, — Федор нетерпеливо побарабанил пальцами по столу. — И сразу извини. За ними наблюдали Замай и Слава, что копошились возле плиты. У сидящего в гордом одиночестве Вани на столе стоял фотоаппарат, и меньше всего Андрею хотелось попасть сейчас на пленку. Они все выглядели как пациенты психушки. Да и не только выглядели — чувствовали себя соответствующе. — Ладно, — гордость гордостью, а от лежания на стульях теперь болела еще и шея. — Перееду обратно. — Вот и хорошо. Вместе теплее. И продолжил говорить о своем, будто не вечер молчал, а целую вечность. Андрей заметил направленный на него объектив и закрыл лицо рукой. Чертов репортер-недоучка, сил нет. В унисон его настроению над головой мигнула и загудела лампа дневного освещения, резко потускнев. Окна на камбузе были так же занавешены. Теперь на «Паноптикуме» было не только холодно, но и темно. Их тактикой было прятаться, а не бороться, но коварная станция могла до бесконечного долго сидеть в засаде, выжидать, когда они допустят ошибку. Время всегда было на стороне «Паноптикума».

***

Им дали еще три дня спокойствия, чтобы потом ударить побольнее. В момент, когда весь жилой блок залило ослепительным светом изнутри, мир Андрея в очередной раз рухнул. Он находился в радиорубке, когда в ушах раздался писк, который было ни с чем не спутать — такая же частота терзала барабанные перепонки в день исчезновения Вани. Голова была готова взорваться, и Андрей обхватил ее руками, пытаясь заткнуть уши, а на столешницу перед ним закапала кровь. Он поперхнулся, откашливаясь красными брызгами. Переносицу ломило; глазам было горячо, и пришлось крепко зажмуриться, чтобы они не вытекли. Андрей с трудом отстегнул темные очки от авиаторки, чтобы хоть как-то защититься, хоть и догадывался, что не поможет. И ничего бы не помогло, потому что белесо-молочное марево уже въедалось в сетчатку, в роговицу, плавило хрусталики. Хотелось уползти в самый темный угол, но от белизны не было спасения. Затянутые покрывалами плотно зашторенные окна только раззадорили призраков «Паноптикума», что теперь закатили свой шабаш им назло. Андрей не мог пошевелиться, закрытые веки жгло, пересохшие губы слиплись от текущей по ним крови. Кости будто обернулись свинцом, его пришпилило к стулу, и он подумал, что умирает. Что в этот раз — его очередь. Поэтому просто сидел и ждал, чувствуя как рука под гипсом заходится треморным припадком. Мозг будто отжимали, как мокрое полотенце, выкручивая и вытягивая. А потом все прекратилось так же резко, как и началось. — Андрей? — осторожно позвали от двери. — Здесь. В уши будто напихали ваты. Он сам себя не слышал, но, чуть приоткрыв глаза, увидел расплывающийся Ванин силуэт. — Ты как? — спросил тот. Андрей зажал кончик носа пальцами здоровой руки. — Как-то. А сам? Ваню, по-видимому, накрыло прямо в коридоре. Его пошатывало, и он оперся о стену. — Как будто башку стряс, знаешь. Тошнит и мысли не вяжутся. — Я думал, у меня сейчас инсульт будет, — Андрей наконец-то смог нормально сесть. В черепе все заплескалось. У другого Вани вот тоже кровь шла перед тем, как его забрали. — Я к тебе шел, но это позже. Надо всех проверить, — Ваня терпеливо дождался, пока Андрей встанет. Сотрясений у него никогда не было, но он чувствовал то же самое; от каждого неправильного движения по языку ползла кислая слюна, которую приходилось постоянно сглатывать. В коридоре было темно. Перед глазами плясали блики, рассыпаясь точками и запятыми на тетрадных листах стен и потолка. На пути им встретился бледный Федор с перепачканным кровью лицом. — В жизни так сильно кровь носом не шла, — прохрипел он. — Вы как? Андрей и Ваня переглянулись. Даже отвечать не потребовалось. — Где Славка с Замаем? — Андрей плохо соображал, и никак не мог сориентироваться. — У себя были, — Ваня первым пошел по направлению к медблоку. После вспышки до боли знакомые очертания «Паноптикума» казались чужими, и еще более враждебными. От ужаса пространство искажалось, как калейдоскоп из магазинчика проклятых вещиц, и каждый цветной осколок был испачкан кровью. Замай нашелся в своем кабинете, и с виду будто бы перенес «атаку» паранормальщины лучше, чем остальные. — Я в подсобке укрыться хотел, но и там светило, сука, — он то и дело вытирал слезы с покрасневших глаз. Сосуды в них полопались, на висках набухли жилы, но Замай держался молодцом. Вот что значит медицинская подготовка. Было страшно за Славу, который при своей прыткости так и не вылез к ним. Было страшно от неизвестности. На его поиски они вышли все вчетвером, но менее жутко от этого не стало. После потери Вани Слава сильно изменился, хоть и старался не подавать виду — опытный полярник, много чего повидал, много к чему был готов. Переживал события как мог, где-то отшучивался, где-то злился; особенно вспыхивал от вопросов по типу «а все ли в порядке», и любые предложения помощи отрицал категорически. Когда они вошли в Славин кабинет в самом углу второго этажа жилого блока, на экране монитора доработанного Микро-80 все еще бежали зеленые цифры. На черном фоне мигала полоска курсора, ожидая команды. Слава сидел к ним спиной, и его рука все еще покоилась на мышке. — Слав, — тихонько позвал его Замай. Ответа не последовало. — Славка, ты че, — уже громче окликнул Федор. Неизбежное подкрадывалось снежным комом, и на вершине горы был уже виден маленький шарик, который катился к подножью, становясь больше и неся с собой лавину разрушения. Андрей вцепился в дверной косяк, не в силах вымолвить и слова — он заново переживал тот день, когда пропал Федя, тот день, когда он обнаружил тело Платона Никитича — эти воспоминания никак не желали утрамбоваться в плотный снежный покров. Они были частью летящего на него сгустка полярного ужаса, раз за разом сбивающего с ног. Ваня первым решился подойти и потрясти Славу за плечо. — Господи, — вскрикнул Замай одновременно с нецензурной реакцией Федора. Славина голова запрокинулась, пялясь на них окровавленными глазницами. Его щеки были покрыты водянистыми волдырями, а на подбородке подсыхала рубиновая корка. Приведенное в движение тело повело в сторону, и Ваня инстинктивно попытался удержать его, усадить страшную находку обратно на стул. Ваня теперь тоже был в Славиной крови. Пахло медью и сырым мясом. Андрей уже не мог этого вынести и, зажав рот рукой, выбежал в коридор.

***

— Ты так все к чертям себе застудишь. Андрей сидел на крыльце и курил, когда его из-за плеча окликнул Ваня. Скрываться смысла не было, потому что его вредные привычки для всех уже явно отходили на второй план. В мир иной. Его передернуло от инфернального каламбура. После увиденного хотелось только блевать и плакать. И курить. Разговаривать не хотелось совершенно, но Ваня уже присел рядом. — Замай сказал, глаза извне выжгло. Аккуратно так, как будто… извлекли. — Аккуратно, — Андрей фыркнул от забившего нос дыма. Впадал то ли в состояние шока, то ли истерики. — Извлекли. Ну и термины у вас. Потому что Славке, мать его, выдрали глаза вместе с кусками мозга и чего-там-еще, сожгли до костей пол-лица и оставили захлебываться кровью. Вот что произошло. А Ваня будто искал к Андрею подход как к ребенку, которому нужно было объяснить, почему любимой золотой рыбки больше нет в аквариуме — уплыла исполнять желания других детишек. По канализации. К мертвым детям. Славино тело уже убрали в хозпостройку, куда до этого относили Платона Никитича. Привычно завернув в спальный мешок и протаранив колею по снегу, волоча, потому что он был слишком уж высоким и тяжелым. Андрея в это время безбожно выворачивало в сугроб, и он не помогал. Было плохо, было больно, было стыдно. — Свет умеет выбирать, — сказал Ваня. — И у него своя очередь. Своя логика. И трупы выходят, ну, такие… изуродованные. Они преследовали Андрея, стоило только моргнуть. Кажется, у Славы были оторваны еще и веки. У Платона Никитича от удара отверткой кадык вылез откуда-то сбоку. У Феди совершенно точно зияла дыра в черепе. — Меня сейчас опять вырвет, — проскулил Андрей, закрывая лицо руками. Застывшая на морозе марля царапала кожу, пальцы сводило. — Хватит, пожалуйста. От света было не спрятаться — «Паноптикум» и был соткан из него. Само чрево было пропитано злом как стены черной плесенью, что заражала прóклятую экспедицию вирусом безумия. — Возьми, — Ваня сунул ему лощеную фотокарточку. Андрей невольно взглянул — та самая. С кораблем, что так ему понравилась, когда он застал Ваню за проявкой. Не забыл вот и действительно подарил. — Спасибо, — Андрей повертел фотографию в руках и засунул во внутренний карман. Хоть какая-то добрая память. — Я ведь так и не извинился, — Ваня кивнул на загипсованные пальцы, — за это. Прости, я правда не думал, что так с дороги вынесет. — Ты и сам чуть не убился. — Но ничего не сломал. Андрей задумчиво поскреб заросший подбородок. Ване не за что было извиняться, обиды на него не держали. А теперь вот они нарушили установленные ими же самими правила и высунулись наружу, понимая, что опаснее не становилось. Опасность перекочевала вглубь, формируя кокон из горя и скорби, в котором жужжали осы сомнений. Они жалили изнутри, умирая на студеном воздухе. — Я не злюсь, — сказал Андрей. Даже пошевелил скованными пальцами — вроде болели чуть меньше. Вот бы и сердце можно было загипсовать, пока ломаные куски вместе не сложатся. Как черепки разбитой чашки — хоть шрамы склейки и останутся, но воду держать будет. Страх делал Андрея уязвимым: для станции, для себя самого. По какой-то причине смерть раз за разом промахивалась, только занося острие косы над макушкой, пугая, напоминая, что все конечно, и шла за следующей жертвой. Андрею хотелось уже отмучиться поскорее.

***

На первом сборе без Славы Замай как бы невзначай произнес: — У Славки ведь не так давно зрение падать начало, вот бегал ко мне консультироваться, — и повертел в руках пачку успокоительного, что выдал каждому вместе с сезонными витаминами. — Думал, что от сидения за ЭВМ своими, но это не так работает. И вот. Окна все так же были затянуты одеялами. Лампочка все так же светила тускло, а связь не работала, и помощи было ждать неоткуда. Их бросили, яснее некуда — и от осознания становилось еще хуже. Просто ученые. Просто расходный материал. — Если плясать от того, что нас действительно убивают наши страхи, — подключился Ваня. — То мы должны признаться в том, чего боимся больше всего, верно? Хотя бы себе. Откровенный разговор никак не заходил дальше набросанных тезисов. Да, страхи. Да, паранормальщина. О своих слабостях трепаться не хотел никто, даже Андрей — что могло быть ужаснее безумия? Своего или чужого — неважно, не отличать реальность от фокусов подсознания. Погрязнуть в кошмарных иллюзиях. Мотаться по лабиринтам разума собственной тенью, натыкаясь лишь на созданные собой же образы, что тянут когтистые лапы к горлу. — Оно все равно до нас доберется, — Андрей будто разговаривал с полом, но чувствовал обращенные на него взгляды. — Нам негде прятаться. Даже если мы все будем сидеть здесь и не трогаться с места, кого-то все равно выберут. Замай развел руками. Крыть было нечем. — Тогда смерть надо принять достойно, — отозвался Федор со своего кресла. Андрей поежился. — Ты это ей в глаза скажи. Почему им так сложно принять, что они все чего-то боятся? Смерти, одиночества, войны, кризисов и разрух, того, что происходит с ними сейчас — список рос с каждым днем, превращаясь в папирусный свиток. Андрею порой казалось, что он боится больше всех. А значит и подкармливает «Паноптикум» больше всех. Подвергает всех опасности, и это можно закончить — — Даже и не думай. Андрей дернулся, услышав Федин голос. Совершенно точно, вот он — он стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. Разрéзал материю мыслей Андрея как лезвие лист бумаги, полоснув вдобавок еще и по пальцу. На него смотрели, а он не мог сказать, что видел; Федя все так же был мертв. Его шея с одной стороны все так же была красной от крови. Самый большой страх Андрея потихоньку сбывался.

***

Еще через два дня Замая не стало. Вот так просто — «Паноптикум» затопило очередной вспышкой, и Андрей с болезненным онемением принял тот факт, что они снова кого-то не досчитаются. На этот раз пытка светом длилась особенно долго, так что Андрей, кажется, потерял сознание от боли в голове. Кровь из носа не шла, но может быть, от этого бы и полегчало. Давление в черепе только нарастало. Когда они зашли в медблок, сердце Замая уже не билось. Он ушел спокойнее всех, как на то указывали улики. На столе среди кипы бумаг были рассыпаны таблетки, шкафчики с медикаментами были открыты, содержимое частично вывалено наружу. Все эти два дня к Андрею периодически приходил Федя, смотрел из-за угла, стоял рядом, пока Андрей курил. Они почти не общались, потому что Андрей сходил с ума и не хотел кормить своих демонов. Но на Федину фразу отреагировал. — Он больше всего боялся не тот препарат кому-то вколоть. Что паль подсунут вместо импортных, — Федя говорил серьезно, ему из тонкого мира теперь были видны мельчайшие подробности мира бренного. — Скажи им, — он кивнул на Ваню и Федора, что с немой скорбью упаковывали тело в очередной спальный мешок. И Андрей сказал. Случайно вспомнил, да, раз уж мы все тут об этом — «я вот с катушек слететь боюсь, нервы истрепались до ниточки». Деталь ненужная уже, потому что станция свое получила. В этот раз Андрея не стошнило. Он одной рукой поддерживал дверь, когда Ваня с Федором затаскивали тело в хозпостройку и укладывали его рядом со вторым. Со Славой. Так у них образовалось не только свое маленькое кладбище, но и свой маленький морг. И они не могли остановить череду смертей. От них ничего не зависело. Андрей оглянулся в поисках Феди, но тот после своего откровения снова исчез. Хотелось верить, что он был чем-то автономным, может быть, небольшой компенсацией, может быть, «Паноптикум» просто дразнил их. От пустоты, что грызла изнутри хотелось лезть на стену, хотелось выть на луну, что никак не всходила. — Помянем, — Федор достал из кармана плоскую синюю фляжку. Сделал глоток, протянул Андрею. Тот покачал головой. Нужен был трезвый рассудок. — Да ладно тебе. Чуть-чуть, ничего тебе не сделается. — Федя не стал бы. Рука Федора дрогнула, и фляжка перекочевала к Ване. — Тебе Федька и мертвый дороже всех живых, — Федор смотрел прямиком на свертки мешков, которых должно было быть в два раза и на один больше. Вопрос времени, когда и эти исчезнут. — Да, — просто согласился Андрей. — Он до сих пор мне дорог. Потому что мы знали друг друга, понимаешь? Потому что его не заменить, и я не хочу его кем-то заменять, — «тобой, как бы я ни пытался», — такой ответ бы сделал только хуже. — Мне нужно время, чтобы это пережить. Андрей погряз в своем горе, и проекция Феди, что периодически проявлялась винным пятном на канве бытия, теперь стала в каком-то роде его ориентиром. А Федор был… слишком напористым. К нему вернулась фляга, так и не замкнув круг, но больше он пить не стал. Андрею нужны были обезболивающие, потому что после последней световой завесы разнылись чуть сросшиеся пальцы. И Замай вот был таким — незаменимым — а теперь им придется самим разбираться в его запасах и записях. Они все проходили простенькие курсы по оказанию первой помощи, сдавали зачеты еще на подготовительном этапе, но, конечно же, все надеялись, что применять эти знания на практике не придется. Замай любил рассказывать страшилки, как в далеком 1937-м на зимовки оставалось человека по четыре, и медиков среди них не было. И все думали про себя: как хорошо, что сейчас не 37-й. Радовались, что с ними в экспедиции был такой опытный врач. Был. А теперь лежал в своем спальном мешке, а подобие жизни продолжало кипеть вокруг. — Мне будет их не хватать, — сказал Ваня. — Всех их, даже Дятла. Они так и остались копиями, заточенными в фотопленку. Но на «Паноптикуме» нельзя было надеяться даже на память. Воспоминания менялись с годами, и тот же Федя был тому примером — они с Андреем одни и те же слухи воспринимали по-разному, и там где Андрей мог отшутиться, Феде виделся крах карьеры. Андрей не пересекал черту, хоть Федя и утверждал обратное. И они бы об этом поговорили, если бы были смелее. — Поверить не могу, что это все реально происходит, — Федор потер замерзшие руки. — До сих пор. А Ваня сказал: — Я боюсь, что не успею проявить пленки. И дрожащими пальцами нажал на кнопку фотоаппарата, запечатлевая Федора с Андреем, стоящими возле двух тел.

***

После своеобразных «поминок» Андрей пошел к Ване в фотолабораторию, потому что не мог смотреть Федору в глаза. Думал, что тот последует за ним, но он удалился к себе, укрощать генератор. На плечах лежал тяжкий груз невысказанных слов, и грудь саднило от невыплаканных слез; пульсация от пальцев расходилась по кисти. Андрей начал вспоминать, что упал на больную руку, когда в глаза ударил ярчайший луч света. И вот теперь расхлебывал последствия. — Я навязываюсь, — предупредил Андрей, когда Ваня впустил его в пахнущую реагентами комнату. — Прости. Он не гнал от себя Федора, стараясь дозировать их общение, а его самого просто терпели до поры до времени, чтобы потом как на духу расписать то, как он достал. Думал, все было хорошо несколько лет? А вот и нет — не было, как бы от благородства не лопнуть, что с тобой светские беседы вел. Надеялись и ждали, что сам отстанет. — Фигня, — Ваня сосредоточенно полоскал очередную фотографию в закрепителе. Вынул ее, держа зажимом, пристально всмотрелся. — А вот это уже не фигня. — А что?.. Ого. Даже при красной лампе и полумраке Андрей узнал себя, вечно сутулого, в многострадальном полосатом свитере. Он сидел в своей каморке без окон, спиной к фотографу — странно, ведь они с Федором переставили стол так, чтобы Андрей мог сидеть полубоком и видеть дверь — и совершенно точно что-то писал в толстой тетради. — Я так к тебе не подкрадывался, — зачем-то пояснил Ваня. — Я знаю. На фото левая рука лежала у него на коленях, и с выбранного ракурса не было видно, есть ли на ней гипс. Андрей не делал никаких отчетов сидя вот так, именно из-за того, что дверь за спиной дико его нервировала. Это было очередной подсказкой. Очередным несовпадением, предсказанием, знаком. — Пройдемся до тебя? — Да, — Андрей аккуратно вернул фото Ване, и тот прицепил его на прищепку рядом с другими проявленными кадрами. Сердце колотилось как бешеное, в боку закололо, как после нормативов на физкультуре. Хорошо, что Ваня сам предложил с ним пойти — шаги в машзале так и норовили сбить его с толку и с ног. Ваня и сам напрягся, когда они шли мимо, значит, это чувство было таки коллективным. — Куда путь держим? Федор. Бодрящийся и независимый, и даже будто бы бесстрашный. — Ко мне, — вздохнул Андрей. Втроем веселее. Им и разлучаться вообще-то было нельзя, но куда деваться, не привяжешься же друг к другу. Андрея вон уже привязывали однажды к снегоходу, отвратительный был опыт. «Паноптикуму» не было дела до их скученности. Дойдя до кабинета, Андрей первым делом стал копаться в папках с отчетами, в бумагах и технической литературе, ища толстую тетрадь, что попала на фото. Федора более-менее ввели в курс дела, и он вместе с Ваней молча следил за тем, как Андрей мечется между шкафом и полками в попытках воссоздать картину. — Я сидел вот так, — он повернулся спиной к двери. — Тут стоял стол, — перед ним была только глухая стена. — А значит, я с фото куда-то спрятал тетрадь, — Андрей почесал в затылке. — Но куда? Для этого нужно думать… как я. У него были тайники в детстве, под кроватью дома, за трубой в подъезде, когда родители только заподозрили, что он начал курить, и заставляли выворачивать карманы. Если он спрятал тетрадь, значит, в ней было записано что-то действительно важное. Андрей сантиметр за сантиметром осмотрел угол, и наконец заметил чуть отогнутый край линолеума. Опустился на корточки, подлез пальцами и нащупал кожаный переплет. Ну конечно же. В неровности пола было углубление, куда по иронии так удобно ложилась тетрадь. — Ну ты даешь, — Федор заглянул Андрею через плечо. — Забыл, что ли? Андрей сдул слой пыли с желтоватых страниц, меж которых торчало зажатое перо пингвина-адельки. Они порой так кипишились, что теряли оперение вне графиков линьки, а Андрей, было дело, подобрал парочку на сувениры. Неспроста же Орнитологом звали. — Я вообще этого не делал. И открыл тетрадь. На корке его мелким кривым почерком было написано: «Экспедиция «Эдельвейс», 1987.» И ниже: Ф. И подпись. — Быть не может, — предварительно вспомнив и Бога и черта, выдохнул Ваня. Андрей кисло усмехнулся. — Может. Он пробежал глазами по жмущимся друг к другу строчкам одной из первых записей. «Только заселились и чего они от меня хотят? Сказали можно отдохнуть, а потом обозвали ленивым. Акклимуха — полное говно. Федя тоже ведет себя как полное говно.» — Совершенно точно твой стиль, — Федор аж поморщился от писательских талантов Андрея. — Как будто тебе восемь. — Это личное, вообще-то. Андрей пролистал еще пару страниц, краснея от того, насколько плохо он на самом деле умел выражать свои мысли. «Надо было с (зачеркнуто) в кино идти пока звала. Наверное не дождется теперь, но так мне и надо.» Такие вот душевные терзания его посетили под конец первой недели. Типичный Андрей — ситуацию он эту помнил. Одолжение за весточки из архива. Ну и идиот. Да это не было новостью уже ни для кого. Но он не мог ошибиться годом, и уж тем более названием экспедиции. Все это время он пытался расследовать их прошлую-будущую гибель, сама Вселенная кричала ему об этом прямо в ухо. «Что-то странное происходит, какой-то перевал Дятла.» Андрей писал о жизни на станции, о дрязгах в коллективе, до неловкого много о Феде, и за это уже хотелось влепить себе пощечину. Ваня с Федором ждали, пока он начитается своих неказистых записок, среди которых попадались совсем уж отчаянные: «Обжег правую руку паяльником. Левой вообще не то. Чувство будто я в монастыре» И глупые: «Рыба. Ненавижу четверги» Он присел на край стола, уткнувшись в дневник. Читал по диагонали свой околофилософский бред — иногда его раздирали рассуждения на несколько листов — но потом повествование резко сменило окраску. «Федя пропал» А после Андрея как подменили. Из записей исчезли нотки юмора, любые намеки на плотские желания — оставался лишь страх и ненависть к себе. «Конкретики, кто-нибудь?» И еще через пару дней: «Нам не повезло.» Он писал обо всех смертях, порой ограничиваясь парой слов, и по скачущему почерку было ясно, как сильно у него тряслись руки. Местами клетка тетради была сморщена, чернила расплывались; у Андрея и сейчас слезы на глаза наворачивались, потому что рана в душе еще не отболела. И никогда не отболит, так и останется покрытой грубой коростой, что будет сдираться от каждого случайного движения и истекать сукровицей и гноем. Несколько страниц были пропитаны кровью, редкими каплями, что уже запеклись ржавчиной поверх выплеснутого на бумагу траура. Андрей то и дело называл себя слабаком и трусом, заключал, что он никчемный радист и электрик так себе; писал, что если его ненавидят, то точно есть за что. Несмотря на то, что ему казалось, он описал все произошедшее на «Паноптикуме», нигде не было упоминаний сломанных пальцев. Весомое различие. Андрей был уверен, что дописал бы. После сухого доклада о смерти Замая в дневнике не было ни одной записи. Это было еще одним различием. Это было еще одной подсказкой: если Андрей, так скрупулезно ведущий свой дневник в любом состоянии, вдруг бросил делать заметки, значит, его больше не было в живых. Кажется, он побледнел. — Что нашел? — обеспокоенно спросил Федор. И Андрей сказал: — Я следующий.

***

Теперь они ночевали втроем, устроившись в комнате досуга. Взяли покрывала и спальные мешки; дежурить решили по очереди. Федор и Андрей расположились полусидя в своих излюбленных креслах, а Ваня, подумав, залез на бильярдный стол, потому что сквозняк по полу тянул жуткий. — Извиняйте, отопление выкобенивается, — сообщил Федор. Они притащили три тепловых пушки, но эффект от них был весьма сомнительный. Ваня то и дело прокашливался, прижимая к губам край спального мешка. Вопрос времени, когда они все тут перепростынут, но Андрей с Федором пока каким-то чудом держались. Андрея пытались спасти, он и не ожидал; никуда не отпускали одного, думали, как разорвать порочный круг и обмануть «Паноптикум». — Продолжай вести дневник, — посоветовал Ваня. — Может быть, это собьет нечисть с толку. Андрей послушался. Новые записи датировал уже 88-м. «В живых остались только я, Федор и Ваня Е. Мы не знаем, что происходит. Ваня сказал что на следующей неделе можно снимать гипс. Если доживем...» Заснуть он не мог, поэтому вызвался подежурить первым. Парни вымотались ведь, втроем на износ в таком режиме пахать было невозможно. А без отдыха можно было и окончательно тронуться умом, и уже поубивать друг друга. Андрей подышал на кончик ручки, чтобы отогреть, и продолжил: «Очень холодно и уже ничего не помогает. Постоянно хочется отлить. Ваня кашляет сильно, как бы не пневмония. Федор вижу не спит еще, но молчит что странно. Уж лучше бы говорил.» Федор даже плеер свой забросил. И все они постепенно лишались индивидуальности, пройдя типовую огранку полярным конвейером. «В детстве засунул мамкину шпильку в розетку и она говорила что так может убить током. Я потом долго этого боялся. Будет смешно, если это и есть мой конец.» Ваня и Федор больше не заглядывали в его дневник — действительно, личное ведь. Пытались задремать. В таком составе они продержались шесть дней и дотянули до апреля. Андрей все это время вел дневник, начиная, как он думал, новый виток истории экспедиции, но увядшие лепестки «Эдельвейса» навсегда застряли в его легких. В их экспедиции было восемь человек, и теперь ему стало до дрожи понятно, почему в «Эдельвейс» вписали только семерых. Он, Андрей, был восьмым, тем, кого не внесли в хилую отчетность, не пронумеровали, не нашли его тело. От раздумий и бессонницы болела голова, но остановить ход мыслей он не мог. Сколько таких циклов он уже прошел? Какие еще следы их присутствия оставались на станции? Двойники, совершенно точно. Мистический убийственный свет, который стал основным оружием. Если исходить из смерти Феди, то изначально на них воздействовали точечно — а потом начали облучать всех разом. Секретный эксперимент? Иноплянетяне? Их отпустили в чисто поле, и тут же начали стрелять вслед, чтобы бежалось веселее. Под ногами гудела тепловая пушка, Ваня прерывисто дышал на своем оригинальном спальном месте, а в кресле напротив похрапывал Федор. С виду — обычный вечер на полярной станции. Но спокойствие было обманчивым. Так, Андрей первый раз увидел, как появляется свет. Он зарождался в стыках между стенами и полом, дымкой плыл по комнате, вырастая, поднимаясь пенистой волной, переливаясь кристально чистой, до синевы, белизной. Андрей хотел закричать, предупредить, но не мог. Голосовые связки парализовало, из уголков глаз потекли слезы; ему стоило титанических усилий чуть поднять руку и прикрыть лицо рукавом. «Это за мной», — стучало в голове. «Это за мной». Свет забивал глотку, с шумом крови эхом долбил по ушам, и Андрей мельком подумал, что может быть, и черт с ним — уйти вот так. Он все равно не будет чувствовать боль до бесконечности, потому что организм физически не выдержит. Но когда из горла Федора вырвался утробный хрип, переходящий в бульканье, Андрею стало в два раза страшнее. — Нет-нет-нет, — он мог только шептать пересохшими губами. — Пожалуйста. Нет. Мозг закипал, тело не желало выполнять его приказы, и Андрей стек с кресла на пол. Ползти было недалеко, а встать и подбежать к бьющемуся в конвульсиях Федору он бы не смог — станция не давала подняться с колен. Через всполохи алмазной пыли пробивались только рубленые кадры пугающего диафильма. У Федора изо рта шла кровь, но он все еще был в сознании, даже узнал Андрея, когда тот сел рядом. — Пожалуйста, не надо, — Андрей не знал, что делает, но попытался как-то отгородить Федора от стены света, что пригвоздила их к полу. Стянул куртку и накрыл их обоих с головой. Под веками до сих пор ползли зигзаги молний. В этот раз вместо писка был слышен низкий гул, от которого по костям проходилась вибрация, а внутренности трясло, будто студень. Андрей покрепче прижал Федора к себе, слыша, с какой болью тому давался каждый мелкий вздох. — Потерпи, сейчас все закончится, — клялся Андрей, а кровь Федора пачкала загипсованные пальцы. А потом все действительно закончилось. — Мужики? Ваня выжил, хоть и был не в лучшей форме, судя по голосу. — Здесь, — Андрей откинул куртку. В глазницы будто насыпали каленого песка вперемешку с солью, но его тревожило не это. — Федор? Андрей подвинулся еще теснее, чтобы устроить голову Федора у себя на коленях. Тот все еще дышал, а биению его сердца вторил скрип переломанных ребер. Федор сжал зубы, сдерживая стон, и вцепился рукой в подол свитера, подтягивая вверх. Его живот и бока были покрыты стремительно чернеющими гематомами, что отекали на коже и под ней; Андрей на автомате приложил к одному из синяков холодную ладонь. Федор зашипел от боли и отхаркнул кровавую мокроту. Андрей держал ему голову, чтобы он не захлебнулся, чтобы хоть как-то облегчить его страдания. Федор с каждой секундой становился все бледнее, на скулах залегли серые тени, но он, невзирая на внутреннее кровотечение пытался что-то сказать. — Что? — Андрей наклонился пониже, нос к носу. — Глаза разные. У тебя, — сдавленно произнес Федор. — Я давно заметил, — он чуть отвернулся, чтобы прочистить горло. — Все хотел рассмотреть. Рассмотрел, — он криво улыбнулся. Борода блестела от капель крови, на губах собиралась розоватая пена. Ваня слез с бильярдного стола и теперь стоял как вкопанный, смотря на них с выражением полнейшей беспомощности на лице. Федор умирал. — Так и знал, — просипел он. — Что один помру. — Ты не умрешь, — Андрей врал напропалую, потому что они здесь собрались не ради правды, а ради мнимого утешения. — И ты не один, слышишь? — он крепче прижал голову Федора к своей груди. — Да и как мы без тебя? Без шуточек твоих, а? Так нельзя, — порядок смертей был нарушен. Это должен быть Андрей. — Понимаешь? Нельзя. Он задрал нос к потолку, чтобы слезы закатились обратно, но те упрямо текли по щекам, собирались на подбородке и капали на Федора, будто из неисправного крана. У него на руках умирал человек, исходя кровью изнутри, от ран, что ему нанес невидимый удар демонической силы. — Да нормалек, — Федор влажно и болезненно засмеялся, вновь срываясь на хрип. — Не так уж это и страшно. — Ты не жести́ давай, — Ваня опустился перед ними на корточки. Куда бы они не собирались его нести, они бы не донесли. У Федора было явно сломано больше костей, чем Андрей с Ваней на пару могли бы перечислить. Андрей то и дело вытирал нос рукавом, глотая рыдания. И вот опять, ну что ты как маленький, ну что ты как не мужик. Федору вон куда хуже, а держится. — Не реви, — голос Федора мотало, как лодку на волнах. — Свидимся, может. И Андрей чувствовал, как останавливается его сердце, видел, как в помутневших глазах гаснет задорный огонек жизни. Федор действительно был один, вдали от семьи, от дома, весь в собственной крови и слезах едва знакомого невротика. Андрей продолжал прижимать его к себе, качаясь взад-вперед, и шепча в макушку бесполезные извинения. — Андрей, — Ваня заставил его дернуться, положив руку на плечо. — Все. Как будто бы Федор просто устал и наконец заснул. В его случае не было так страшно, как с Платоном Никитичем — было просто до невозможности, до одури его жаль. Так и не пожил толком. Не получил второе высшее, не стал начальником станции и не состарился в компании любимого человека. Так и ушел, гордо, оставив после себя дыру в сердце, чтобы помнили, раз при жизни не ценили. Ваню и самого душил кашель, лающий, как будто фаза луны делала его оборотнем. Он продышался после приступа и буднично сказал: — Тело надо убрать. Вот так, надо признать, что это случилось — они потеряли еще одного. Андрей непроизвольно всхлипнул.

***

Андрей помог отнести завернутого в спальный мешок Федора в хозпостройку. Добровольно, и еще потому, что деваться было некуда, а Федор был без малого двухметровым молодцем с косой саженью в плечах. С непривычки стреляло в поясницу; Андрей с хрустом выпрямился и встал рядом с Ваней. — Покойтесь с миром, — сказал тот и вылил остатки водки из фляги Федора на заснеженный пол. На складе оставалось еще две бутылки. Андрей больше не пил категорически, а Ваня алкоголем в принципе не интересовался, так что умерших поминали, закурив. Даже вспомнили что-то светлое, что с ними произошло в заезде: футбол, игры в шашки и бильярд, полярные байки. Без Федора в миг стало очень тихо, как будто все километры, что отделяли их от большой земли, почувствовались только сейчас. А в детстве казалось трагедией, когда мать с работы задерживалась и не успевала вовремя забрать из садика. А в подростковом возрасте трагедией было стоять и мокнуть под дождем с букетом возле дома очередной зазнобы, что никак не выходила. И первая ссора с Федей тоже была трагедией. А теперь вот Андрей понял, что до зимовки на «Паноптикуме» был счастливым человеком.

***

Он не знал, как и о чем теперь общаться с Ваней, поэтому в основном молчал. Они так же проводили много времени вместе, но все никак не могли притереться, не могли угадать, когда и от чего один из них сдетонирует. Ваня горстями пил жаропонижающие, по записям Федора пытался разобраться в тонкостях его «дизельной подруги», а Андрей снова воевал с сигнализацией. Марля на гипсе была перепачкана в крови, в солидоле, какой-то бытовой грязи, и Андрей уже не мог ее отчистить. — Сегодня снимаем, — Ваня кивнул на гипс, когда они утром сидели на камбузе. Со смерти Федора прошло три дня. Андрей правда пытался снова не разрыдаться, когда записывал это в дневник. Не смог из себя выжать ничего кроме: «Федора больше нет». Андрей обеими руками сжал кружку с чаем. — А ты умеешь? — Разберусь, — пожал плечами Ваня. — Болит еще? — Немного, — Андрей неопределенно пожал плечом. Наверное, зажило бы быстрее, если бы он соблюдал полный покой, а не носился по станции, как ужаленный. Ваня действительно разобрался. Разрезал грязные бинты, потом долго возился с ножницами для гипсовых повязок, так и не понял, как ими пользоваться, плюнул, и решил размачивать. — Я руку в детстве ломал, мы с батей так снимали сами, — заверил он. — У тебя же лонгета тут. Должна размякнуть. Андрей слышал, что некоторые умельцы догадывались пилу использовать; повезло, что хоть до этого не дошло. Через какое-то время повязка от теплой воды действительно поддалась и поползла в разные стороны. Было волнительно первый раз посмотреть на пальцы — как срослись, будут ли сгибаться. Казалось, что суставы заржавели, но мизинец и безымянный были вполне себе ровными. Длинными, из-за этого мать и записала в музыкалку в свое время. Содранная на ладони и тыльной стороне руки кожа тоже затянулась, но пока еще была слишком чувствительной, будто нервы оголились. — Потихоньку разработаешь, — Ваня выглядел очень довольным собой. Все еще чувствовал ответственность за то, что Андрея при нем выкинуло со снегохода. Андрей несколько раз сжал и разжал кулак. Вроде бы, становилось легче. — Спасибо, — он стряхнул накопившееся в кисти напряжение. — Одному было бы неудобно. Ване сегодня тоже стало чуть получше. Андрей и в самом деле сильно за него переживал, потому что теперь их жизни напрямую зависели друг от друга. А для этого нужно было сплотиться, стать командой — хоть на этот раз, раз изначально не вышло. Изоляция пугала, пугал каждый метр станции. Новые обязанности, которых с каждым днем и с каждой смертью становилось все больше. — Я вот никогда не думал, что в полярники занесет, — сказал вдруг Ваня. Первым начал разговор, Андрей все не решался, вперившись взглядом в колени. Потому что Ваня был старше, опытнее. Потому что был известным фотографом и уважаемым человеком, а Андрей растерял все остатки наглости за последние несколько недель. — А потом фотографии в журнале увидел, и понеслось. И с океанологией так же. Стихия затягивает. Заражает даже, я бы сказал. — А я в детстве космонавтом хотел стать. — Ну, тут хоть и не МКС, но порой чувствуешь, что как в открытом космосе, да. Ваню приятно было слушать, но говорил он редко. Андрей до сих пор ему был благодарен, что тот за него заступился тогда, в день провального расследования смерти Платона Никитича. Не ожидал. И что именно они останутся здесь последними — тоже не ожидал. Андрей не писал о том, что к нему являлся Федя, что он ему рассказывал. То были просто игры больного разума. Так Андрей внушал себе. — Тебе разве не страшно? — Андрей смутился своего вопроса. — Ну. Вы с другим Ваней дружили, вроде как. Просто… сложно с таким справиться, — он проецировал чужую беду на себя, потому что тоже находился рядом. Потому что Федю до сих пор было жальче всех, и он никак не мог переубедить строптивое сердце. — Страшно. Еще как, и Ванька снится до сих пор. Знаешь, — Ваня улыбнулся краем губ. — Первые секунды, когда еще не проснулся толком. Думаешь, что все хорошо, а потом — бац, и понимаешь, что никого нет в живых. Кроме тебя, — он внимательно посмотрел на Андрея. — Я не думал, что доживу, — почему-то начал оправдываться тот. Вот ведь, занимает чье-то место, человека, который бы выжил куда лучше. Человека, что был достойным составить Ване компанию. — Да я не об этом. Андрей бы уже и не обиделся, так устал от всего. Спал часа три, наверное, и то кошмары снились — вытекающие глаза, отвертки, переломанные кости. В красках, в деталях, спасибо — насмотрелся. Ваня выпил еще каких-то порошков, глухо постучал кулаком по груди. Сказал, что не первый раз болеет в экспедициях, и бояться надо не простуды. — Не сильно походит на простуду, — осторожно намекнул Андрей. Ваня только отмахнулся.

***

Следующую волну света они пережили в обнимку, не веря, что смогли. Когда начало накрывать прямо в генераторной, Ваня просто сгреб Андрея в охапку и прижал к себе, распластавшись по полу лицом вниз. Лучи пробивали даже с затылка, и Андрей был уверен, что сейчас точно ослепнет. В движке неподалеку хаотично били подшипники, хотя вроде и недавно смазывали, и этот механический шум перекрывал уже знакомый низкий гул, что убил Федора. Если не Андрей, то Ваня. Андрей боялся поднять голову, уткнувшись носом в рукав, а потом его потрясли за плечо. — Живой? — Да, — Андрей перевернулся на бок. Дышать было больно, будто по ребрам отпинали. Ваня быстро вытер красные потеки с лица; кровь шла слишком густая, будто тут же сворачивалась от жара. Лежать на полу было холодно. — Как это мы так? — недоумевал Ваня. Снял шапку, потряс головой, надел обратно. — Не знаю, — Андрей привычно потер пальцы, разминая. Подвижность вернулась почти полностью, только суставы чуть ломило от слабого отопления. — Повезло? «Паноптикум» замешкался и не смог выбрать? Или они победили? Даже если так, им предстояло продержаться еще много месяцев вдвоем, с тремя трупами в хозпостройке. Без связи. С подыхающим генератором. Андрей от удара об пол прокусил губу, и она теперь кровила изнутри. Состояние после вспышек уже принималось как данное, пустота и головокружение, не проходящее часами. Ваня натужно откашлялся, кажется, обложивший легкие налет начал потихоньку отходить. Андрей вдруг подумал, что может быть, полярная ночь защитит их от световых атак. Или на смену придут тени и сожрут их уже заживо. — Давай, встаем, — Ваня поднялся первым и протянул Андрею руку. Вот ведь выносливый человек. Андрей далеко не с первой попытки принял вертикальное положение. — Сильно мозги раздавило? — с сочувствием спросил Ваня. — Вообще, — Андрей все не мог отдышаться, и уперся руками в колени. — Ща, погоди, не дергай. А то точно блевану. Драить пол в планы не входило. Генератор кое-как, но выстоял. — Смотри-ка, насмерть не замерзнем, — Ваня лихорадочно засмеялся. Тяжело было вариться в одном и том же котле из череды смертей, психика у них уже не выдерживала совершенно. Можно сказать, справлялись на ура. Заснуть в эту ночь никто не мог, поэтому они просто играли в карты, устроившись в комнате досуга, что теперь делили на двоих. Разговаривали, наконец, чтобы окончательно не сбрендить. Ну, и если не думать обо всех ужасах «Паноптикума» и представить себя утепленными Робинзонами, то даже стало как-то полегче. Это уже защитный механизм сработал, Андрей понимал. На сознание будто заслонку опустили, как на печь, и вся истерика прогорала внутри, грозя вырваться дымом из ушей. — Так вот, королевские пингвины не так просты, — распалялся Ваня, почти не делая перерывы на то, чтобы откашляться. — Куда агрессивнее аделек. Мне эта махина чуть камеру не расколола. Клювом прилетело вот, — он задрал манжету куртки, показывая Андрею старый шрам на запястье. — Медик думал, шить придется. — Это потому что надо двигаться как пингвин, а ты камнем лежал, — Андрей выкинул козырного валета поверх туза крестей. — Вот он и почуял опасность. — А, ну да. Это ж ты у нас пингвиний знаток, — Ваня подкинул второго туза. Пришлось забрать. — В Арктике белого медведя видел один раз. Заснял. В журнале напечатали потом, между прочим. У Андрея особых заслуг не было, но и критичных оплошностей за ним не водилось. «Крепкий середнячок», как называли руководители. То, что иногда надо было все напоминать по пять раз списывали на возраст — молодой еще, может набедокурить. Постепенно становился более собранным, набирался опыта как-никак. И все ради чего? Чтобы выживать на занесенной снегом станции в компании фотографа, у которого дай Бог не сегодня откажут легкие. На следующую зимовку Ваня собирался отправиться уже с поляками, и даже бумажная волокита была почти закончена. Андрей так надолго вперед свою жизнь никогда не планировал, так что поделиться было нечем. — Хоть бы там не было никакой мистики, — он тасовал колоду, из которой то и дело выпадали карты. Всегда был каким-то неуклюжим, нескладным, что было особо заметно, когда он волновался. — Нас и из-за этого по инстанциям затаскают. О возвращении на большую землю он и вовсе старался пока не мечтать. Слишком многое еще предстояло пройти.

***

С Ваней, казалось, можно было преодолеть что угодно, и даже леденящий душу полярный ужас отступал. Неплохой собеседник, он вытащил Андрея из оцепенения, и тот начал понемногу оживать. День за днем, и нечто, охотившееся на них, затихло на целую неделю. Но Андрей допустил ошибку и позволил себе расслабиться. Они спали по очереди, как привыкли с тех пор, когда их еще было трое; будили друг друга по часам, но в случайный вторник Андрей проснулся один. В комнате для досуга не было ни следа Вани, даже от неубранной посуды, что они вчера принесли с камбуза на ужин остался только один комплект. А это значило — А это что-то да значило. Нужно было в одиночку выдвигаться на утренний обход, и та пара дней, что он провел в относительном спокойствии отозвалась болезненной отдачей. Отложенной, потому что месть по этикету принято подавать холодной. Чтобы трупный запах так не чувствовался. — Вань? — осипшим голосом позвал Андрей. Даже и не знал, что напугало бы больше — ответ или его отсутствие. Ваня накануне говорил о пленках, потому что он постоянно о них говорил. Потому что ему было важно задокументировать как можно больше странностей, что не сразу бросались в глаза. Он действительно любил свое дело, жил им, дышал им куда больше, чем океаном, хоть участвовал и в морских экспедициях тоже. И он не боялся смерти, пожалуй, единственный среди них. Потому и признавал это так открыто. Из-под двери проявочной полупрозрачной каймой выбивалось красное свечение. Андрей собрался с духом и постучал; Ваня всегда запирался изнутри, чтобы никто не ввалился и случайно не запорол фотографии. Теперь же дверь поддалась. Андрей бы заорал или умер на месте, если бы за дни пребывания на «Паноптикуме» не — он не мог сказать «привык», потому что к этому было невозможно привыкнуть — видел уже все. Ваня сидел возле стены. Судя по едкому запаху, что Андрей так старательно игнорировал, пока поднимался сюда по лестнице, уже не первый день. Проявочная находилась в соседнем от жилого модуле, и вонь туда не проникала. Андрей подошел поближе, начиная каменеть от шока. «Я боюсь, что не успею проявить пленки», — прозвучало в голове. Ваня боялся только этого. А теперь они перфорированными по краю лентами обвивали его шею, свисали изо рта, как несколько языков. Ему буквально забили глотку ненапечатанными кадрами, напичкали ими, как тряпичную куклу. Андрей не мог на это смотреть, метнулся в сторону, и чуть не налетел на стол с растворами. Нужно было убрать Ваню отсюда, оттащить к остальным, к настоящим героям, что положили свои жизни на то, чтобы Андрей и дальше шатался по станции никчемной тенью. Ванин спальный мешок так и оставался лежать на бильярдном столе, и Андрей это понял только сейчас. Вани не стало во время последней вспышки, а Андрея все это время поддерживал — Двойник? Плод его воображения? Глаза щипало от слез, но они никак не шли; опустошенность заменила собой все чувства и эмоции. Если бы Андрей сейчас вспорол себе живот, там не было бы органов. В нем уже ничего не осталось.

***

Он не включал верхний свет в проявочной, потому что не хотел видеть то, что произошло с Ваниным телом в подробностях. Не хотел видеть пятен, его мертвых глаз. Красный свет был привычным для фотографа, и цвет его спального мешка совпадал. Символично, с горечью подумал Андрей, застегивая молнию. Ваня был тяжелым, спортивным. И высоким. Андрей уже сошел с ума, поэтому, волоча Ванино тело по коридору, он не сильно удивился, что увидел там Федю. Тот изучающе посмотрел на него. — Помог бы, чем стоять как тень отца Гамлета, — не поднимая головы, пробормотал Андрей. Взвалить Ваню на плечи не получалось, а нужно было как-то спустить его по лестнице два пролета. — Вообще-то, я умер, — ответил Федя. Слабое оправдание. Андрей остановился. Отвлекся от своего занятия, не без труда разогнулся. — У меня спина еще с Федора болит. — Ну надо же, какие мы нежные, — Федя издевательски закатил глаза. — Типичный Андрей. Даже так, Федя не отступался от своего. Потому что именно таким Андрей его запомнил, и теперь пытался воссоздать. Но он не писал этих диалогов: это делал «Паноптикум». — А я сейчас понимаю, почему мы общаться перестали, — Андрей мог говорить что угодно, ведь хуже было уже не сделать. — Дело было не только во мне, знаешь ли. И потащил тело дальше. Федя пошел за ним. Действительно, почему бы и не помочь? Почему он не становился функционально осязаемым? — Да пойми ты, — Федя постоянно, как бы ненароком поворачивался к нему разбитым виском. — Половины из того, что ты «помнишь», никогда не было. Потому что мы так и не дожили до 88-го, Андрей. Мы — экспедиция «Эдельвейс», тестовый заезд, и с нами случилось… это. Мы застряли в этом цикле. Сейчас для нас так и идет 1987-й, раз за разом, мы оказываемся здесь. Слухи ходили не только о том, что «Паноптикум» скоро станет «Прогрессом», но и о том, что всю станцию будут переносить на два с копейками километра, якобы для удобства. Собирались завершить к 89-му. Андрей понятия не имел, какой «в миру» сейчас год, не знал и Федя. Может быть, уже наступил миллениум, конец света, или настолько далекое будущее, что по Ленинграду уже летают крылатые автомобили. А они из петли в петлю сменяют своих двойников на станции-призраке. Так вот кто смотрел за генераторами, пока их не было — копии их копий. — Как так происходит? — Андрей медленно опустил Ванины плечи на пол. Не хотел тащить его по ступеням так, чтобы голова о них билась. Федя пожал плечами. — Радиоволны? Он был всего лишь радистом, а не экстрасенсом с экрана телевизора, он мог лишь предполагать. Что-то не давало им уйти, отпечатывая их блеклые следы, как копировальная бумага. Андрею казалось, что он пытался в этом разобраться, но воспоминания были искажены. Что-то было дорисовано поверх законченной картины, что-то стерлось со временем. Они с Федей совершенно точно разругались вскоре после выпускного Андрея, и в «Эдельвейс» попали уже будучи на ножах, но: Станции «Паноптикум» никогда не существовало. Из-за пропажи их экспедиции. И Андрей только сейчас понял, насколько бесполезным было все то, что он делал; он не мог выбраться из симуляции, из плотной паутины сумасшествия, что плели пауки в его черепе. Он был в ловушке, пойман, как глупая муха. И Федя спросил: — Дошло? Но когда Андрей нашел в себе силы, чтобы кивнуть, уже успел исчезнуть опять.

***

Он уже знал, что не выживет, но по инерции продержался еще три дня. Нацарапал в дневник: «Свет забрал Ваню. Я один и это хуже смерти, это ад нет, это куда хуже ада. В аду хотя бы тепло. Генератору совсем худо. И мне.» Подумал, до хруста закусив колпачок ручки, и дописал: «Сегодня.» Голову будто перетянуло стальным ободом. На цыпочках подкрадывалась метель, а температура за бортом упала еще вчера. Генератор начал издавать звуки предсмертной агонии, и за сегодня электричество отрубало уже дважды. Это был конец. И Андрей будто бы первый раз перестал бояться, он ждал, считая минуты между провалами в электроэнергии. Звонком срывалась сигналка, и он таки перерезал провода звукового оповещения; первым делом сунется их проверять все равно, если все начнется заново. Он больше не считал себя трусом, плохим работником, плохим человеком. Он был лишь запертым во льдах заложником обстоятельств, на век которого не должно было выпасть столько испытаний. Сегодня утром все тела пропали из хозпостройки. Андрей навещал их каждый день, потому что начинал завидовать. Отмучились. Андрей не видел смысла продолжать, потому что умер еще в 1987-м. Умер, не закончив дневник, а теперь вот записал всех, пусть и не в оригинальном порядке. Включая себя, потому что за окном уже мело — Андрей снял с рамы одеяло, чтобы наблюдать. Свет его больше не беспокоил. Федя его тоже больше не беспокоил. К трем часам дня генератор встал уже окончательно. Должен был автоматически подключиться резервный, но этого не произошло. К этому Андрей был готов; без отопления ему и так бы осталось не больше суток. Полярники всегда одевались в три слоя, и Андрей так привык таскать на себе несметное количество одежды, что раздеваться казалось кощунством. Он снял куртку и аккуратно повесил ее на спинку стула. Следом пошла авиаторка-талисман — а что, если Замай бы выжил, оставь он ее себе? — и полосатый свитер в катышках. Брюки, две пары термобелья; от тонкого трико не было практически никакого толку, так что его можно было оставить. Оставил и футболку, потому что рехнулся недостаточно сильно, чтобы выбегать на мороз совсем голым. Почти что «Клуб 200». Наверное, ему и вправду хватит двухсот секунд. Андрей мог бы напиться, уже никто бы не осудил — даже он сам — но почему-то не стал. Две бутылки так и остались стоять под стеллажом с книгами. На полке над ними покоилась коллекция эротических журналов. Все казалось далеким как иная галактика, а оконное стекло было абсолютно белым от снега. Еще немного, и дверь завалит так, что будет в одиночку не открыть. А пока, Андрей, захлебнувшись колючим воздухом, ступил на снег. В одних носках вышел, потому что ноги мерзли и так. Следы тут же заметало, от вихря барахлил слабенький компас в голове. Так некстати вспомнилась шутка Вани-очкарика, та, что про пьяных воробьев. Андрея отогреть будет уже некому. Он или видел, или придумывал себе, что идет вдоль ряда ледяных саркофагов с заключенными в них экспонатами «Паноптикума»: Федя с красным росчерком на виске, Платон Никитич с отверткой в шее, Ваня с побелевшими стеклами очков и кровью на губах, Слава с уродливыми провалами вместо глаз, Замай, сжимающий в руках упаковку таблеток. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, Андрей почти не чувствовал ног. Федор все еще задиристо улыбался, невидяще смотря перед собой — вот тебе, старуха с косой, бойся сама. Ваня, что уже никогда не проявит свои пленки. В последнем саркофаге находился сам Андрей. В том же виде, что и был сейчас — полураздетый и без обуви. Так все и закончится. От бьющего в лицо снега слезились глаза, смерзаясь в уголках. Андрей опустился на колени, потом лег на спину, выдыхая клубы пара, пока его тело отдавало последнее тепло метели. Его трясло, но он старался не двигаться, раскинув руки и ноги, чтобы их поскорее придавило снегом. Лежал так, думая о том, сколько раз уже проходил через это, и сколько раз еще пройдет. В каждой петле что-то менялось, но он забывал, потому что воспоминания были лирикой, а не константой. Снег укрывал Андрея смертоносным одеялом, плотнее прижимая его к ледяной антарктической колыбели. Хотелось спать. И ему уже не было так холодно.

***

Полярный день подсвечивал пломбир снега настолько безжалостно, что проще было выцарапать себе глаза, чем привыкнуть. Андрея уже посещали такие мысли — когда-то давно. Их экспедицию без лишнего шума доставили до места назначения, и дело стояло за малым — пройти через сутки акклиматизации, а там можно было браться за работу. Недели на судне, что привезло их сюда, не прошли даром — Андрей перезнакомился и повздорил со всеми, кого теперь именовал «коллегами». Кроме Феденьки-радиста — с ним и так было что вспомнить на двоих, так что они просто разругались вдрызг. Не впервой, их разнимал тезка — энергичный дизельщик Федор, пока лучшие специалисты и люди на судне — два Вани, с именами в этом заезде была сущая путаница — смотрели на них свысока. Так же как и их начальник, который вел себя, как чертов Магеллан, но был тем еще Дятлом. А вот программист Слава и медик Андрюха-старший потешались вовсю. Точно скучно не будет — столько молодежи набрали, ай да прогрессивная зимовка намечается. Жилые модули выделялись яркими пятнами, как варенье в манной каше. Такая же каша бултыхалась у Андрея в голове: все казалось каким-то нереальным, его то и дело подгоняли, пока он тащил свой багаж до крыльца, «ну что ты, совсем, что ли, от акклимухи околел». Но дело было не в ней. Андрея не отпускало чувство дежавю. И он, под дружные пожелания поскорей заткнуться, сказал: — Но ведь мы здесь не первый раз.