В полной темноте

***

Темнота.

Густая, давящая, словно застывший в ночи смоляной туман.

Пустота.

Нет. Не пустота. Лишь тьма, пронизанная мёртвыми глазами, застывшими в вечном молчаливом упрёке. Они смотрели прямо на Дазая, пронизывая его насквозь, сковывая дыхание ледяным ужасом. Ощущение ужаса накатывало волной, душило, как тяжёлое, холодное, насквозь мокрое одеяло. Дазай бы предпочёл другое. Теплое и уютное. Там, где он мог бы быть с ним. С тем, кто делал мир светлее, кто позволял верить, что внутри Дазая есть не только мрак, с кем ему не пришлось бы прятаться от недобрых взглядов. Чуя. Нет, Дазай не был добрым. Но он… Он заставлял Осаму верить в обратное. Вокруг пылали глаза, наполненные ненавистью, налитые кровью. Но не его глаза. Его — чистые, как голубой шелк, глубокие, синие, как небо перед грозой — никогда не смотрели так. Эти глаза принадлежали тем, кого Дазай обрёк на небытие. Тем, чьи жизни он забрал. Дазай не знал, сколько уже блуждал в этом мраке. Час? День? Вечность? Он шёл, не зная куда, лишь бы уйти подальше. Но туннель из глаз не заканчивался. Самый страшный кошмар — увидеть среди них его взгляд. Того, кто когда-то был рядом. Того, кто был другом. Ода Сакуноске. Который заботился о нём, ещё во времена портовой мафии Нет, он не убивал его. Но чувство потери, разъедающая сердце, не отпускала его вот уже четыре года. Его объятья всегда спасали Дазая от этого чувства Боль. Жгучая, раздирающая грудь изнутри. Сердце билось так, что казалось — ещё немного, и оно просто вырвется из груди. Глухой стук отдавался в висках, пульсируя в каждом сосуде. Кислорода не хватало, как будто темнота высасывала его, заполняя лёгкие вязким туманом. Туманом его собственных грехов О, Дазай давно привык к темноте внутри. Он верил, что она — его суть. Хотя он, тот кто заставил Дазая верить во многое и многих, убедил его в обратном. Глубоко в душе, под этой темнотой окутывающие всё вокруг, он мечтал оказаться в его объятиях. И вдруг он остановился. Что-то изменилось. Среди какофонии собственных мыслей появился другой звук. Голос. Точнее голоса глаз. И лучше бы он не прислушивался к ним. Они шептали, рычали, набирали громкость, заполняя разум, затягивая его в вязкую темноту собственных грехов, не возможных простить молитвой. «Нет!» — Дазай вскрикнул, но его голос растворился в нарастающем гуле. Крик Дазая был оглушён нарастающим звуком толпы глаз, которые лишь приближались, заливая всё вокруг кровью «Хватит!» — но они не слушали. Они были всюду, заполняли пространство, поглощая всё вокруг, душили его своей ненавистью. Кислорода становилось критически мало, а глаза лезли прямо в душу Дазая. Хотелось выпрыгнуть и убежать, но что-то сковывало тело. Наверное Осаму ещё много кричал, просил остановится. Но. «Дазай!» Голос. Тот самый, что мог разорвать даже самую плотную темноту. Голос, что вырывал его из бездны снова и снова. Он был громче всех остальных, он звучал, как спасательный круг в шторме. «Дазай! Осаму, ты меня слышишь?» Голос пропитанный беспокойством, теплом, заботой… любовью. Да, именно любовь! Чистая, всепоглощающая. Та, о которой пишут в дешёвых романах. О которой рассказывают в сказках. О которой так мечтают подростки в поисках любви, и взрослые в поисках счастья. Но даже больше. Намного больше. Любовь, способная развеять даже самую густую тьму. Ещё раз. «Дазай! Ну же, скумбрия!» Это он. Его горячо любимый Чуя. Человек, который заставил его поверить, что даже в самом тёмном сердце может родиться свет. Человек, который заставлял его хотеть жить. Его Чуя, рядом с которым тьма внутри него отступала. И ведь правда. Убитые души рассеялись. Голоса стихли, превратившись в далёкое эхо. И Дазай начал искать. Искать руку, которую найдёт в полной темноте. Руку, которую он возьмёт, хоть он и не видит. В полной темноте. Ведь он знает, что он рядом. Нашёл! Тёплая. Теплее всего мрака вокруг. Светящаяся изнутри рука. И этот свет победил тьму. Маленькими, нарастающими как утренняя заря, лучами света, эта рука избавила Дазая от мучений. «Чуя!» — Дазай резко сорвался с места, заключая Накахару в объятия. Тот был рядом, тревожно вглядывался в его лицо, но не отстранился. Дазай сжал его крепче, словно боялся, что тот исчезнет. Чуя молчал. Он просто обнял его в ответ, крепко, надёжно, без слов, потому что слова были лишними. Его пальцы зарылись в тёмные волосы, а тепло его тела растеклось по Дазаю, стирая последние остатки холода. Они утопали в этом свете, освещённые лишь бледными бликами луны, но теперь, даже в темноте, Дазай чувствовал тепло. Тепло Чуи. Тепло его любви