Patience

– Поэтому рыцарский турнир целесообразно объединить с ярмаркой и пригласить купцов соседних земель, – закончил свою мысль рихтарж и замолчал, ожидая ответа. Ян слушал все обсуждения вполуха. Он искренне пытался сфокусировать свои мысли на делах, потому что организация рыцарского турнира, да ещё и с ярмаркой, скорее всего ляжет на его плечи, но ему было настолько тяжело думать о чём-либо, кроме Индро, что это было физически невозможно. Если все в приемной зале обменивались взглядами, фразами, мнениями, то его действия были скорее однонаправленного характера: он смотрел на своего всё-ещё-супруга и варился в собственных размышлениях. Они не обсуждали то, что случилось между ними несколько дней назад, но было ощущение, что ни ему, ни Индржиху это не было нужно. Индро больше не напирал с вопросами, а Ян… Ян стал его настоящим надоедливым спутником, везде и всюду следующим за ним, иногда – незримо, почти скрытно, а иногда – нахально и бесстыдно. Тянуться к чужому присутствию казалось необходимым. Правильным. Яну, как и всегда, было всё равно, как смотрит прислуга на его бесчисленные попытки коснуться Индро или оставить лёгкое касание губ на щеке или шее, что они думают по поводу его внезапно переменившегося на покорное поведения или почти грубых приказов оставить их совершенно одних на время вечерней трапезы после очередного дня. Он кожей ощущал изменения в каждом мельчайшем движении или фразе, и больше всего его удивляло то, с какой естественностью ему все эти изменения дались. Стойкой уверенности по-прежнему не было. Внутренних метаний на этот счёт поуменьшилось, но Птачек нуждался в истине и делал всё, что могло приблизить его к разгадке. А Индро позволял ему изучать во всех возможных направлениях, словно что-то заставляло его думать, что, если он откажет или избежит очередного касания – больше оно не повторится. По крайней мере, так оно и выглядело. Внезапно, но Яну резко возросшее количество тактильности нравилось. Нравилось проснуться с утра не в своей постели: это они тоже не обсуждали, но Птачек принял разрешение остаться в ту ночь как бессрочное, и Индро не противился, когда Ян приходил к нему снова и снова. Птачек не говорил, не спрашивал, даже хорошего сна не желал. Только одно оставалось неизменным: их сплетенные руки и медленные, тягучие поцелуи где-то на грани сна и бодрствования, которые каждый раз норовили перерасти во что-то большее. Ян держался на одном честном слове и твердом убеждении, что пока для следующего раза рановато: ему нужно было убедиться, что тяга к другому человеку не мимолетна, не исчезнет внезапно где-нибудь на закате или от какого-либо нового открывшегося факта об Индро. Ничего не испортит их отношения больше, чем бездумное падение в омут. Который, однако, так сильно манил Яна, что временами от возбуждения тряслись пальцы. Но он держался. Перенял привычку у Индро – терпеть. Хотя вряд ли его можно было назвать терпеливым при всей его натуре. Иногда ему думалось, что сдержанность, которой он сам себя связал, бессмысленна: черта уже пройдена и давно оставлена где-то позади. Только потом он напоминал себе, что решение разделить тепло тел на двоих и без того было попыткой определиться наугад. Позволить себе большее он просто не мог, потому что точно знал – он будет ненавидеть себя, если даст Индро слишком много ложных надежд, перенасытит его предвкушением того, что может так и остаться призрачной вуалью чего-то несбывшегося. И всё это великолепие сумбура осаждало его голову день и ночь, не давая ни секунды уединения. Настоящее испытание. – Мы готовы к такому количеству гостей в Ратае? – задумчиво уточнил Индро, и Ян оторвался от своих размышлений и поспешил посмотреть на рихтаржа, чтобы придать себе чуть больше видимой заинтересованности. – А если на турнир с окрестных земель все дельцы съедутся?  – Они и съедутся, пан Кобыла, – рихтарж громко усмехнулся, и Ян поморщился. Звук был неприятный – или просто ему очень хотелось поскорее закончить, чтобы немного выдохнуть. – Всегда съезжались. В Ратае побывать – почти достижение. – Думаю, нам надо ещё произвести некоторые расчёты и хорошенько всё обсудить. Сможете, опираясь на книгу учёта прошлых лет, подсчитать примерные расходы? – Индро слабо вздохнул, но Ян по одному этому еле читаемому жесту понял, что не он один здесь устал от бесконечной рутины. – Как будет угодно, пан Кобыла, – рихтарж слабо кивнул. – На сегодня ступайте. Приносите расчёты, как будет готово, но я не ожидаю увидеть их завтра: у вас есть ещё некоторые другие дела, которые должны быть закончены в первую очередь, – по-доброму, но с плохо скрываемой усталостью бросил Индро. – Безусловно, – ещё раз чинно кивнув, рихтарж повернулся и испарился быстрее, чем Индржих успел обмякнуть в своем кресле. Ян разве что не расхохотался от такой резкой смены напускного величия на простое истощение; вместо этого он с полным пониманием посмотрел на Индржиха и на несколько минут задумался. – Что в этом мире творится такого, что быть паном обычно всегда означает нести бремя ответственности и решать, с какой стороны замка выстроить сральник? – многозначительно уточнил Индро и Птачек сдался, разразившись хохотом. – Иногда я думаю, что ты забыл, что ты не глубокий старик, – отсмеявшись, произнес Ян. – Но спасибо, что уничтожаешь это предположение. Индржих ничего ему не ответил, но Яну это было и не нужно. Он поднялся со своего места, потянулся, разминая плечи после нескольких часов, проведенных на одном месте, и поспешил подойти к Индро. – Давай что ли на охоту съездим, – предложил Птачек, глядя на него. – В прошлый раз ничего не вышло, а ты ведь даже не знаешь, что я могу оленю стрелой прямо в глаз попасть. Чужой взгляд поднялся, с каким-то недоверием скользнул по лицу Яна, как если бы он предложил очень сомнительную авантюру. Индржих чуть выпрямился и, не отводя глаз, наконец ответил: – Посреди дня? А дела довершать кто будет? – Сколько тех дел? – Ян закатил глаза, протягивая руку и хватая ладонь Индро, лежащую на ручке кресла. – До смерти со всем не управишься. А с приходом зимы охотиться станет сложнее: зверьё пугливее, можно на стаю голодных волков нарваться. Самое время, пока ещё не вся листва опала, – с этими словами Птачек несильно, но настойчиво потянул Индржиха на себя, заставляя подняться со своего места. Едва младший Кобыла оказался на ногах, Ян поспешил коротко поцеловать его в пересохшие губы и довольно облизнуться, наблюдая за растерянностью Индро, плавно переходящей в удивление. Как будто он всё ещё не верил в то, что это происходит. Как будто вообще сомневался, что был этого достоин. Птачеку лишь немного льстила такая реакция: больше раздражала, потому что ему как раз не хватало привычных нападок, заигрываний. Словно Индро тогда не был уверен в успехе своей затеи и терять ему было нечего, но как только слабая перспектива замаячила где-то вдали – он растерял весь запал и мялся, как непорочная дева. Если Яну придется каждый раз заставлять Индро пить, чтобы избавляться от этого, то грош цена всем его стараниям. – Без ночёвки, – вдруг согласился Индржих, – и куда-нибудь недалеко, чтобы вернуться засветло. – Другой разговор, – Ян вмиг просветлел, сжал чужую ладонь, которую так и не отпускал, и потянул Индро за собой вниз, к конюшне, где за много дней уже успели заскучать лошади. Они не стали брать ничего, кроме оружия: от обеда прошло слишком мало времени, а к ужину они успеют вернуться. Ян ожидаемо повел Индро, который в здешних местах для охоты по-прежнему слабо ориентировался. Они обогнули замок и помчались вглубь желтеющего леса, приятно пахнущего приближающейся осенью; туда, где слабо вытоптанная дорожка вела к самым любимым местам Птачека и где водилось полно зайцев и оленей. Если повезет, они управятся раньше, чем солнце приблизится к горизонту. Трястись в седле на несущейся галопом вперед лошади оказалось именно тем, чего голова Яна так отчаянно желала все эти дни. Даже самая крохотная мысль улетучилась, уступая место ветру в лицо, свежему воздуху в груди и мерному звуку копыт ещё одной лошади где-то позади. Он разве что не застонал во весь голос, когда они оказались глубоко в лесу: учитывая, что последняя нормальная охота давно стёрлась из его памяти, нужда взяться за лук была острой как никогда прежде. На поляне у охотничьего лагеря было пустовато: стоял лишь небольшой шалаш, сплошь укутанный по крыше плотными еловыми ветками, а под ним на земле валялась присыпанная землёй лежанка. Ян слишком хорошо знал это место, чтобы судить, что чужая нога здесь не ступала. Меньше всего ему бы хотелось повторной встречи с половцами или кем и того похуже. – Дальше, чем я ожидал, – произнёс Индро, слезая с лошади. – Но не так далеко, чтобы беспокоиться, поэтому сойдёт. – Нам ещё придется немного пройтись, – Птачек покачал головой, в одно движение спрыгнул с лошади и принялся отвязывать колчан со стрелами и лук от седла. – Тихое место будет чуть дальше, у реки. – Мы как будто не на охоту приехали, а с целью переспать под самым дальним кустом ратаевских земель. Поближе не подходит? Ян разве что не вздрогнул от неожиданности, но выражение недоверия всё же скользнуло по его лицу, и Индро, завидев это, широко улыбнулся. Просиял, если быть точнее, как начищенный грош. Зря Птачек думал, что больше никаких пошлостей не дождётся – все они, похоже, остались при Индржихе. Не ясно было только, от чего настроение его так резко переменилось и где всё это так долго пряталось. – При всем уважении, – с язвительной улыбкой вернул Ян, – но не для кустов и дикой природы была создана моя задница. Обойдешься. – Можно и верхом, я потерплю, – Индро пожал плечами и последовал примеру Яна, принявшись отвязывать оружие. Его лук был немного поменьше, грубее, чем у Яна, но вот стрелы были слабенькие: Птачек не был уверен, что такими можно убить даже зайца, однако задавать вопросов не стал. Если стрелок из Индржиха никудышный, то с такими стрелами хотя бы был шанс попасть в цель, чем с тяжелыми, охотничьими, которые и в руке-то держать было непросто. – Всё ещё мало, чтобы заставить меня заинтересоваться, – он отошёл от лошади, поправил растрепавшиеся после поездки волосы и кивнул в сторону дорожки, которая уходила дальше в лес и служила продолжением той, по которой они добрались до места. – Иногда кажется, что заинтересовать тебя вообще невозможно, – Индро вздохнул и последовал за Яном, ступая на ещё менее заметный вытоптанный след, змеёй петляющий между деревьев. – Что, однако, до сих пор не мешает тебе пытаться, – поддел его Птачек, оглядываясь по сторонам. Лес был всё тот же: никаких изменений, никаких сюрпризов. Даже пение птиц, казалось, было настолько знакомым, что он мог назвать год и пору, когда оно звучало ровно так же. – Почему ты вообще решил выбрать меня объектом своих любовных страданий? Слова прозвучали немного жестоко, и Ян скривил губы, словно это могло хоть как-то смягчить их. Теперь, когда между ними образовалось «нечто», плохо трактующееся описанием из любой, даже самой учёной книги, Птачеку меньше всего хотелось задеть чувства Индро необдуманно брошенной фразой. Для него это было едва ли не достижением – думать о чувствах других. – Я не выбирал, – раздалось где-то за спиной, и Ян хмыкнул. – Когда нас впервые представили друг другу, ты послал Гануша куда подальше при мне, Радциге и прислуге. Ты как будто был сам по себе, совершенно неподходящий месту и замку, в котором находился, и одновременно вписывающийся туда как никто другой. Словно… – Индржих замолчал на несколько мгновений, подбирая слова. – Словно тебя заставляли делать то, что тебе не по нраву, но ты все равно пытался оставаться собой, потому что точно знал, что для тебя будет лучше. – Нам нужно серьёзно поговорить о твоем влечении к людям с сомнительным характером, – Ян пригнулся, проходя под покосившимся деревом, – не замечал, что у тебя очень нездоровый интерес? Взять хотя бы Терезу, которая обложила меня отборным дерьмом пока вы на монастыре сражались. А Шмуэль? Бьюсь об заклад, он тебе в письмах о своей любви к Иоанну описывал всё в таких похабных красках, какие не встретишь во второсортных книжках, продающихся из-под полы. Богута во всём этом сборище выглядит как наиболее адекватный: всего то пьёт, не просыхая, и каждый раз с новыми девками гуляет. Зато священник! – С Терезой это другое, – возразил Индро. Ян не обернулся, но был уверен, что если он бы сейчас посмотрел на него, то увидел, как тот недовольно кривится. – Мы чуть ли не с младенчества знакомы. Шмуэль… Такой, какой есть. А у Богуты жизнь тяжелая, не осуждай его. Ты вообще не с сомнительным характером. Одинокий просто, при всём количестве людей вокруг. Вот теперь Ян остановился и повернулся к Индро, пытаясь уловить, шутка ли это. Только в чужом лице не было никакого намека на издёвку, сколько бы Ян в него ни всматривался. – Ну, ты больше не одинок, – продолжил Индро, мягко взглянул на Яна и приблизился. Голос его звучал виновато; так, как если бы он извинялся за сказанное. – Мы вместе, – добавил он, потянулся вперед и коротко поцеловал Птачека, словно в подтверждение своих слов. Ян только вздохнул, хотя поцелуй был ещё одним изменением, которое приносило ему определённое удовольствие. В этом был весь Индро – простота и прямота, чтобы у сомнений не осталось и шанса. Птачек отвернулся и зашагал чуть быстрее: до места охоты оставалось совсем чуть-чуть. Солнце стояло высоко, и его свет через осенние кроны пробивался мягко, ложась на первую опавшую листву, которая шелестела под ногами. Воздух был лишь слегка прохладным и свежим – идеальным для сосредоточенной охоты. Они продвигались осторожно, словно были частью самого леса, стараясь не нарушить его спокойствие и не распугать его обитателей. Птачек остановился у очередного поваленного ствола недалеко от берега узкой речки, где мох и опавшие листья образовывали густой зелёный ковер. Его глаза внимательно вглядывались в пространство между деревьями, пытаясь выловить мельчайшие колебания света и тени. Вдруг среди смеси багровых, жёлтых и зелёных листьев мелькнуло серое пятно: заяц, вытянувшись на задних лапах, замер. Ян плавно натянул тетиву, пальцы едва заметно задрожали. Всего на секунду он застыл, одновременно с этим затаив дыхание: чтобы сконцентрироваться, прицелиться. Ещё секунда – и стрела вылетела, но мазнула мимо и ушла чуть выше, не задев животное, которое в тот же миг рвануло прочь, разметая листья в стороны. Индро, стоявший рядом, напрягся и быстро натянул тетиву на своем луке: его стрела вырвалась резко, но пролетела криво и исчезла в кустах - лишь сухое трескание сломанных веток ознаменовало промах. Зайца нигде не было видно. Ян тихо выругался себе под нос. Не было ничего удивительного в его неудавшемся выстреле: он едва ли помнил, когда выезжал на полноценную охоту в последний раз, но промахнуться перед Индржихом было как-то совсем уж жалко. Он сделал несколько шагов, ступая дальше и стараясь не издавать лишних звуков. На небольшом открытом пространстве у солнечного пятна он заметил второго зайца, неподвижно присевшего в траве – это был его шанс реабилитироваться. Ян коротко вдохнул, выровнял дыхание, поднял лук и медленно выпустил стрелу. Она стремительно понеслась вперед, просвистела между деревьев и вонзилась точно меж крохотных заячьих глаз. Тот без звука рухнул на землю. – Курва! – в полный голос выругался Ян, но направился к безжизненной тушке, чтобы подобрать её. – План был попасть ему в глаз! – Оленю, не зайцу, – мягко напомнил Индро, следуя за ним. – Ты осознаешь разницу в размере? – Олень, заяц – одна ерунда. Я промахнулся, – с раздражением отозвался Птачек и опустился на колени, чтобы вытянуть из мёртвого зайца стрелу и подобрать его за лапы. Он как раз успел освободить наконечник и обтереть его сорванной рядом травой, когда на его плечо опустилась ладонь Индро, заставляя его замереть. Ян не успел заметить, но тело его едва уловимо потряхивало от злобы на самого себя, от какой-то совсем уж детской обиды, плохо контролируемой и слабо объяснимой. – Почему ты так требователен к себе? Ян молчал. Не потому, что не хотел отвечать – он просто не знал, что ему рассказать на этот вопрос. Слова, казалось, застряли где-то глубоко внутри, не желая выходить наружу. Он всегда хотел быть идеальным. Не из страха, не из-за чужих ожиданий (хотя по началу они и были) а потому, что внутри него жила навязчивая потребность быть безупречным, и желательно – во всём. Он чувствовал, будто только так может контролировать мир вокруг, сделать его понятным, безопасным. Ошибка означала слабость. А слабость – хаос, разочарование и боль. – Ян? – Мне нельзя быть раздосадованным собственной неудачей? – Ян смахнул с плеча чужую руку, которая, казалось, жгла кожу даже через ткань, и наконец поднялся, отряхивая шоссы от грязи. – По правде говоря, – в той же спокойной манере продолжил Индро, – обычно так не реагируют на попадание. Не важно, что первая стрела ушла мимо, ты ведь убил его в конечном итоге. – Я не попал ему в глаз! – прошипел Птачек и оглянулся по сторонам в поисках новой добычи. Только, кажется, всё живое, что было в ближайшей досягаемости, успело ретироваться от его восклицаний. – Собирался, целился, но не попал! – Ты убил его, – констатировал Индро, – цель достигнута. Тебе этого мало? – Да. Мало. Индро молчал. Его взгляд оставался спокойным, даже доброжелательным, насколько это было возможно, но Ян чувствовал, как в нём прячется что-то более глубокое – понимание или, может быть, разочарование. – Хочешь всегда быть безупречным? – Разве в этом есть что-то плохое? – Не плохое, – Индро покачал головой. – Просто... Опасное. Особенно, когда ты ставишь безупречность выше самого результата. Или выше себя. – А если иначе я чувствую себя никем? – вырвалось у Яна, и он медленно зашагал дальше, чтобы стряхнуть с себя внезапно нарастающее волнение. – Я не хочу быть просто "достаточным", Индро. Я хочу быть точным. Эффективным. Безошибочным. Я хочу смотреть на то, что сделал, и не искать, где мог бы сделать лучше. – Идеал – это не цель. Это яма, если копать слишком глубоко. – А ты у нас теперь философ, значит? – съязвил Ян, всё ещё не оборачиваясь. Он и так, по шуму трескающихся веток под ногами, понимал, что Индро идет за ним. – Слушай, – голос Индро сзади вдруг зазвучал совсем серьёзно, но Ян постарался не придавать этому никакого значения и двигаться дальше, всматриваясь в глубь леса, колыхающиеся кусты и прислушиваясь к шуму вокруг. – Тебе не надо никому и ничего доказывать. Пытаться быть достаточным, эффективным, или какие еще ты там убогие слова для этого упомянул. Перестань стремиться к тому, что недостижимо, остановись и начни жить. Разреши себе… Просто быть. Ян прекрасно помнил, как сам выстраивал свою ценность – из достижений, из молчаливых побед, точных выстрелов и тяжелых взмахов мечом. Никому не было дела до этого странного, глубоко личного ритуала, но для Птачека только это и было важно всю сознательную жизнь. Потому что, если он будет безупречным - он будет в безопасности. Будет понятен самому себе. Ян сделал ещё один шаг вперёд – и остановился. Всё внутри него всего на мгновение перестало звучать, словно остановилось. А потом он резко обернулся, чтобы посмотреть на Индро и убедиться, что он точно не играет, не поддразнивает. Сомнений не было. Птачек шагнул – но уже к нему – разжал пальцы, которые держали зайца за лапы, и с силой обнял Индржиха, прижимаясь к нему всем телом, как будто в этом объятии ему было нужно укрыться от всего остального мира. Ян вцепился в него так крепко, что у Индро перехватило дыхание, но он не отстранился – только скользнул ладонями по спине, прижимая Яна к себе крепче. – Ты прав, – прошептал Ян в его плечо. – Я устал.