Чудик из ночного клуба

***

      У Джисона давно не было проблем с социальной адаптацией и чувством собственного достоинства, лет так с шестнадцати-семнадцати. Можно даже сказать, что его самооценка резко перепрыгнула с одной чаши весов на другую, потому что иногда — не то чтобы часто, но периодически — кто-то отпускал в его сторону комментарии о том, что Джисон слишком, как бы это сказать…       Ахуенен?       «Самовлюблен» — говорили некоторые, но Джисон на это только усмехался.       Пусть думают так, как хотят.       А Джисон думает, что он наипиздатейше ахуенен.       Это говорят его друзья и знакомые, это говорят его фотки в инстаграме, это говорят те, кто в пьяной дымке алкогольного угара и светомузыки пытается притронуться к нему хотя бы кончиком пальца, ощупать его, прижаться поближе; да даже зеркало — и то ежедневно говорит Джисону о том, какой же он все-таки пиздатый.       Красивый, умный, харизматичный и — ну конечно же — пиздатейше сексуальный.       Нет, он правда секси. Вот совсем-совсем без прикола.       Джисон точно знает.       Другое дело, что этого, кажется, не знает Минхо.       Минхо, которого Джисон «склеил» в клубе, куда пришел привычно развлечься и найти себе кого-то на еще одну веселую и приятную ночь, тыкает ему в щеку, улыбаясь, и несет какую-то ересь про милого хомячка.       — Ну они же совсем плюшевые, — говорит он с такой улыбкой, с какой обычно взрослые люди улыбаются карапузам в люльке, и подпирает голову рукой, сидя за столом напротив.       Джисон отхлебывает чай из милой домашней кружки с котами и думает, как же так получилось, что его и его приятный перепихон разделяют целая столешница с двумя чашками чая и корзинка с печеньем.       Кокосовым.       Джисон сюрпает горячим, глядя поверх кружки Минхо в глаза, проглатывает и отставляет в сторону, не отрывая взгляда. Минхо тоже не отвлекается — смотрит в ответ и абсолютно прямо, и в теории — это могло бы быть тем самым сексуальным напряжением, которого Джисон так ждал.       Могло бы. Если бы Минхо не подпирал подбородок кулаками, глядя так, будто перед ним ворох котят вывалили.       Да что, нахуй, за…       — Хочешь шоколадку? — спрашивает вдруг Минхо, моргая, и Джисон всегда считал себя сдержанным человеком, достаточно взрослым, чтобы не вести себя инфантильно и не капризничать, но прямо в эту секунду ему хочется бросить все это нахуй и заорать.       Да что с тобой не так, чел?!       Джисон считает — нет, не просто считает, знает, — что все было достаточно очевидно. Господи, это же стандартная схема: ночной клуб, пьяная, разогретая толпа, потные, прижимающиеся друг к другу тела, движения, адреналин, взгляд глаза в глаза, рука на плечо, движения бедрами навстречу друг другу, обычный вопрос про чью-то квартиру и…       Ну, типа, секс?       Или Джисон чего-то не догоняет?       Какая, нахрен, шоколадка???       — Аллергия на сладкое.       Наверное, он прозвучал достаточно грубо, раз Минхо так оторопело захлопал ресницами и поменялся в лице, но Джисон и правда раздражен. Потому что, когда он ехал в такси с парнем из клуба — он думал о том, что едет к кому-то ночью домой из клуба, и это определенно накладывает некоторые условия на дальнейшее времяпрепровождение, однако.       Однако нихуя подобного.       Или он специально время тянет?       Минхо моргает — снова — и его рот приоткрывается в симпатичную букву О.       — О, — повторяет он вслух, бегая глазами где-то за спиной Джисона (хмурого, раздраженного, обломанного Джисона) — как резко возвращает взгляд в глаза — и улыбку. — У меня пицца осталась. С грибами. Будешь?       Будешь?       Будешь?!       А ебать-то ты меня, сука, будешь или нет?!       — Не голоден, — Джисон правда не хочет быть грубым (хочет), но у него не остается терпения. Минхо на это только жмет губы как-то расстроенно, но и это не длится долго.       Джисон ничего о нем не знает, но начинает догадываться, что этот парень — непрошибаемый оптимист.       Потому что спустя секунду он снова улыбается, будто ничего и не было, и расплывается в каком-то совершенно нелепом умилении.       — Прости, я не подумал, что уже поздно для ужина, так что… Хочешь спать? Я постелю тебе, у меня есть хорошая мягкая подушка и теплый плед…       Джисон смотрит в прострацию, перед собой, когда Минхо — не получив никакого ответа — уходит «расстилать кроватку для Джисон-и», и думает, что в жизни бывают черные полосы.       И в этом нет ничего страшного.

***

      Страшна не сама черная полоса, а ее протяженность — к такому выводу приходит Джисон, когда снова натыкается на Минхо через неделю в том же самом клубе, и когда у него не получается слинять с его пути прежде, чем ему крикнут «о, привет, Джисон-и!».       «Джисон-и» пьет коктейль через трубочку, подпирая голову рукой, и просто смиряется с тем, что не везти ему будет еще какое-то определенное время.       — Хочешь закусок? — Минхо двигается к нему с листовкой меню, задевая его бедро своим, и в первую их встречу Джисон бы расценил этот жест иначе, сделал бы на нем акцент, довольно хмыкнул и придвинулся бы в ответ, может, даже руку на спинку невзначай бы закинул. Но это их вторая встреча, а еще Джисон оставался у него на ночь и знает, что все это значит. А именно — нихуя. — Есть сырная тарелка. Как тебе?       — Отлично, — бесцветно соглашается Джисон, хлюпая остатками коктейля на донышке, безнадежно смотря в танцующую толпу перед собой.       Люди отдыхают, веселятся, находят себе приключения на задницы.       А его приключение — эту задницу просиживать на диване в ожидании ебучей сырной тарелки.       Минхо к нему приклеился и даже слинять от него не получалось. Потому что он так смотрел — Джисону аж неловко.       Он никогда не встречал людей, которые смотрят на него так, как дети на рождественскую елку.       С таким добрым восторгом и радостью.       Если бы Джисон просто ушел, то до конца жизни считал бы себя злым вонючим ублюдком.       — Я возьму тебе сырных колечек, — говорит Минхо, поднимаясь из-за стола, и Джисон с тоской скашивает взгляд на его бедра, плотно обтянутые темной джинсой. О таких бедрах остается только мечтать, и даже не потому, что они слишком сексуальны и недосягаемы, а потому, что их обладатель либо импотент, либо натурал.       Джисон не знает, какие еще могут быть причины такой абсолютной слепоты.       А его причины сидеть на этом диване — еще большая загадка.       Минхо уходит, и Джисон продолжает грустно хлюпать остатками своего коктейля, взбивая осевшую на дне сладкую пенку, подпирать голову рукой и тоскливо смотреть на танцпол, где люди зажимают друг друга в тесноте вполне с определенным контекстом и целью.       Раньше Джисон был там же, в самом эпицентре.       А теперь — нахуя-то и почему-то — ждет сырные колечки.       Докатился.       — Привет? — разносится сбоку, и Джисон поднимает взгляд.       Девушка, симпатичная и с коктейлем в руке, стоит рядом со столиком и приветливо машет ему рукой.       Джисон перестает хлюпать в трубочку и дергает бровью.       — Привет.       — Я могу присесть? Все столики заняты…       Джисон кивает, улыбаясь, и отставляет от себя пустой стакан с пожеванной трубочкой. Девушка садится рядом с ним, ставит свой напиток в изящном тонком бокале, поправляет волосы и закидывает ногу на ногу — Джисон голодно смотрит на полоску кожи, проглядывающую между ее юбкой и краем высоких сапог.       Может, не такая уж и длинная — эта черная полоса…       Они болтают непринужденно и глупо, так, как Джисон привык; как дела, как настроение, что тут делаешь — и по мере этого разговора Джисон замечает, что их тела становятся все ближе и ближе друг к другу, голоса — игривее, а взгляды — пьяней. Его корпус оказывается развернут к ней полностью, а его рука упирается в спинку дивана, и он знает, видит, как он хорош, потому что Юна смотрит ему в глаза, а потом ее взгляд соскакивает ниже, на его плечи, на его бицепсы, и Джисон — совсем невзначай — ведет ими, давая лучший обзор в короткой футболке. Юна хороша, это тоже неоспоримый факт: с пухлыми губами, тонкой шеей, приятным голосом; с аккуратным декольте и открытыми ключицами, в черном топе, с длинными ресницами, с гладкой светлой кожей… Между ними минимум субординации и максимум интереса, потому что они смотрят друг на друга не отрываясь, говорят тише и томнее, от Юны приятно пахнет духами, она крутит волосы на тонком пальце с милым розовым маникюром и улыбается, и…       И на столе появляется сырная тарелка с сырными колечками.       — Ты нашел подругу? Молодец, Джисон-и.       Джисон не успевает вдохнуть, чтобы что-то сказать или, как минимум, попытаться отреагировать, как диван сбоку от него резко прогибается (Минхо валится на него так, будто он весит не предполагаемые шестьдесят-семьдесят килограммов, а весь центнер), а его самого…       Любовно треплют за щеку.       — Конечно, — улыбается Минхо, довольно щурясь, — ты же такой милашка.       Милашка.       Джисон выдыхает и останавливает себя от опрометчивых поступков, таких как, типа, от перевернутого стола, крика и броска сырной тарелкой в рожу одному конкретному человеку, и пытается спасти положение.       Он оборачивается обратно к девушке.       — Знакомься, Юна, это Минхо-хен. Мой знакомый.       — О, — отвечает Юна, и судя по тому, как пьяная поволока с ее глаз спадает за секунду, а ее тело отодвигается от него на несколько сантиметров, Джисон понимает, что положение спасти не получается. Зато получается вляпаться еще хлеще.       Потому что ее глаза загораются, а сама она выпрямляет спину и щебечуще выдает:       — Привет, оппа.       Джисон правда не понимает, почему продолжает сидеть на этом диване — угрюмый, недовольный, поедающий сраные сырные колечки, пока Минхо-хен и Юна о чем-то мило треплются за столом, шутя и посмеиваясь.       Джисон еще раз взглянул на полоску кожи на ее бедре — и отвернулся.       Потому что единственная эмоция, которая была ему доступна — это желание показать этой коже язык.       Выходил он из клуба тоже угрюмый и не в настроении, кутающийся в свою тонкую, но красивую кожанку, потому что Минхо-хен настоял на том, чтобы они вышли посадить Юну на такси, объясняя это совершенно правильными тейками о том, что на улице ночь и мало ли что может случиться — та мило махала им рукой из машины и даже обещала «написать оппе, как доберется», и Минхо стоял рядом, соприкасаясь с Джисоном плечом, и махал вслед уезжающему хендаю.       Когда тот отъехал на метров двадцать, Минхо обернулся к нему и протянул.       — Ты же замерз, Джисон-и!       И протянул к нему свои руки.       Была бы это несколько иная ситуация — Джисон бы сам радостно в них запрыгнул, потому что руки у Минхо красивые, мощные, эстетичные, венистые, сексуальные — такие, какие как раз во вкусе Джисона у мужчин.       Но ситуация совершенно не похожа на то, где эти руки могут нести в себе хоть сколько-то сексуальный подтекст, поэтому Джисон уворачивается от объятий и лезет за телефоном, чтобы вызвать себе такси.       Все равно ему ничего этой ночью больше не светит.       И настроения у него тоже больше нет.

***

      Когда они пересекаются в третий раз, Джисон думает, что надо либо прекращать верить в судьбу, либо искать другие ценности в жизни, потому что встретить этого мудлана на работе — это полный пиздец.       Джисон работает бариста в кофейне в одном бизнес-центре, и каким-то образом Минхо решил заскочить на кофе в обед именно к нему.       — Джисон-и! — здоровается он радостно, и Джисон собирает все свои силы, фирменно улыбаясь вместо желаемого оскала. — Ты работаешь тут? Прикольно! А я только устроился в офис на пятом этаже. Сегодня первый стажировочный день. Как мир тесен, да?       Безумно — цедит Джисон сквозь зубы, пробивая ему капучино с миндальным сиропом и круассан с ветчиной, и отворачивается к кофемашине, втайне надеясь, что сделает ему самый отвратный кофе из всех возможных.       К сожалению, Джисон хороший бариста, и кофе получается — как минимум — обычным.       Потому что Минхо довольно слизывает пенку с губ, улыбается и подмигивает ему с заискивающим «попозже еще заскочу».       Полчаса после этого Джисон думает об увольнении.

***

      Джисон перестает верить в судьбу, но постигает тайны дзен-буддизма и спокойствия, когда Минхо ходит к нему за кофе каждый божий день и каждый божий день болтает с ним, пока Джисон готовит ему сраный капучино.       С двойной порцией миндального сиропа, потому что так ему вкуснее.       Джисон выяснил это экспериментальным путем и — почему-то — запомнил.       — Тебе идет фартук, ты знал? — говорит Минхо, опираясь локтем на столешницу, и Джисон оборачивается к нему через плечо, вздергивая брови, потому что — какого хрена?       Он стоит к нему спиной? Максимум, что он видит — его задницу???       — Спасибо? — хмыкает Джисон, выключая форсунку и обстукивая молоко о столешницу. Молоко волнится упругой пенкой, и Джисон размешивает его, мотая по кругу, чтобы выбить последние запрятанные пузырьки (он не ради него старается; он просто любит делать хороший кофе — только и всего), берет стакан и вливает белую тугую струю.       Джисону нравится этот процесс, нравится, как красиво молоко вливается в темный густой эспрессо, как разбавляет своей бархатистостью эту горечь и…       Минхо тянет какой-то совершенно нелепый звук, будто ему под нос сунули милую пищалку, и смотрит на Джисона.       Запоздало Джисон понимает, что привело его в такой восторг.       Он нарисовал на пенке сердечко.       Совершенно глупый и опрометчивый поступок.       — Это так мило, Джисон-и, — воркует Минхо, разглядывая содержимое стакана, и Джисон вздыхает, снова думая об увольнении. — Мне даже закрывать его не хочется…       Джисон цокает языком, беря тряпку, чтобы протереть столешницу у кофе-машины.       — Без крышки остынет или прольешь. Закрой и все.       Какое-то время за спиной, судя по звукам, ничего не происходит. Минхо ничего не сказал — а он всегда говорил Джисону что-то на прощание, типа «до встречи» или «заскочу позже» — и Джисон, хмурясь, обернулся через плечо, чтобы тут же пожалеть о своем решении.       Минхо — улыбающийся, довольный и бесстыже счастливый — фоткает кофе на телефон с разных ракурсов.       — Хе-е-ен, — Джисон сам не понял, как это проныл, потому что это правда ту мач, это выглядит странно и происходит прямо у него под носом, и Джисону и неловко, и кринжово, и странно, и вообще… — Ну что ты делаешь?       — Хочу сохранить милое сердечко, нарисованное милым Джисон-и, — просто отвечает Минхо, ставя стакан ближе к баночке для чаевых, чтобы подобрать лучший ракурс и фоткая с двух рук, пока Джисон закрывает лицо кулаком и смотрит на все это так, будто на его глазах — по ощущениям — котенка четвертуют. — Ты не каждый день рисуешь мне сердечки. Вдруг я больше такое не увижу?       — Я не, — Джисон готов протестовать или сказать что-то, что прекратит эту ментальную экзекуцию, потому что Джисону правда неловко, он правда сделал это сердечко на автомате, как делал многим другим клиентам и как совершенно сознательно не делал Минхо, и он правда неспокоен, потому что понимает, что добавил Минхо еще один повод пищать над тем, какой он, блять, милый, но он не успевает; подходит следующий клиент, и Джисон отвлекается на кассу, а когда проверяет снова — Минхо уже нет.       Минхо нет, зато есть сожаление о том, что Джисон вовремя не уволился.

***

      Джисон вовремя не уволился, вовремя не выставил личные границы и вовремя не среагировал на то, что Минхо попросил у него какао-ток, чтобы скинуть фотки. Джисон не дал бы ему свой номер даже пьяный, потому что он знает, чем это могло кончиться, но Джисон, наверное, слишком самовлюблен.       И слишком хотел заполучить фотки, на которых красиво и эстетично готовит кофе.       Поэтому теперь довольствуется тем, что ему в личку приходят сообщения от контакта, который он, по-хорошему, должен был заблокировать.       А в идеале — вообще не отвечать.       Но Джисон зачем-то отвечает.       Да, он отвечает односложно и чаще всего «нет», потому что на предложение сходить вместе в клуб он ответил «нет», на вопрос, свободен ли он в субботу, тоже ответил «нет».       Даже на «как дела?» написал короткое «нет».       Жаль, что в реальной жизни так не работает.       — Ты на что-то обижен, — хмурится Минхо, облокачиваясь локтями о стойку, и Джисон медленно выдыхает, размешивая и обстукивая молоко, чтобы оставаться спокойным и непоколебимым. — Мне стоит извиниться?       — Нет, — все-таки отвечает Джисон, закрывая стакан крышкой, потому что знает: отдай он это в руки Минхо, хен будет еще десять минут разглядывать и ворковать над этим ебучим латте-артом в виде сердечка. Поэтому он ставит на стойку готовый к выдаче стакан и сжимает губы. — Ни за что извиняться не нужно. Иди работать.       Минхо хмурится какое-то время, глядя ему в глаза — как будто не верит ему (еще бы он верил), и Джисон молча ждет, когда же он уйдет.       Минхо не уходит.       — Я не обижен, — понимание, что от разговора ему не уйти, Джисону приходит со временем, потому что Минхо так и не пошевелился с тех пор, как ему отдали заказ, и, видимо, не планировал уходить просто так. — Я просто работаю.       Джисон надеется, что звучит достаточно убедительно, да и сама фраза несет в себе исчерпывающий контекст, дающий понять, что сейчас ему не до болтовни. Для убедительности Джисон даже берет с полки бутылку сиропа, чтобы протереть стекло от засохших липких подтеков.       Но Минхо, видимо, не понимает намеков. Либо просто придуривается.       Потому что говорит.       — Ты не хочешь со мной общаться.       Ну надо же — заметил.       Джисон выбирает быть грубым, но честным, поэтому молчит, надеясь, что фразу «молчание — знак согласия» Минхо, все-таки, знает, и просто протирает бутыль по второму кругу.       Когда вытирать на ней уже нечего, Джисон ставит ее на место и берет следующую.       И следующую.       И следующую.       На «соленой карамели» — кажется, шестой по счету — молчание прерывается.       — Что я сделал не так?       Джисон карябает ногтем закаменевшую каплю на краю горлышка, потому что тряпкой она не стирается, и вздыхает.       Ему не хочется участвовать в этом диалоге, но с другой стороны — это ведь будет совсем невежливо, да?       Минхо, каким бы идиотом он ни был, не заслуживает настолько прямолинейной грубости?       Джисону ведь нужно объяснить, что именно не так?       — Давай по порядку, — Джисон выдыхает через нос, ставя бутыль на стойку, и опирается на нее руками, смотря прямо в глаза Минхо. Впервые за все время их взгляд настолько соединен и честен, между ними — всего лишь стойка, а лица разъединяют едва ли пара десятков сантиметров, и впервые с момента знакомства Джисон видит в его взгляде не слепой восторг и наивное умиление, а серьезность взрослого, сознательного человека.       Вот так Джисон готов ему объяснить, что не так.       — Ты обломал мне планы. Дважды. Потому что я приходил в клуб развлечься, — Джисон говорит своим обычным будничным тоном, а брови Минхо хмурятся, будто он слушает условия задачи из курса математики за девятый класс. — С тобой не прокатило — ладно, я смирился, люди разные бывают. Я тебя не понял, ты меня не понял — обычное человеческое недопонимание, ничего страшного. Разошлись и разошлись. Потом ты снова объявился и попортил мне планы второй раз, когда все вело к тому, что я с кем-то познакомлюсь и хорошо проведу время. Потом — Юна. Юна, блин. Ты просто пришел, когда мы уже почти-почти, и все обломал. Все, хен! Ты просто взял и потрепал меня, блять, за щеку! Как какого-то, сука, пятиклассника! А потом ты продолжаешь маячить у меня перед носом, говорить мне какую-то херню про то, что я милый, и спрашиваешь, что ты не так сделал?! Серьезно?!       Джисон на эмоциях кидает тряпку на стол, разминает плечи и отворачивается, чтобы выпустить пар в другую сторону — не на дезориентированного и потерянного человека, у которого лицо такое, будто его отчитывают за случайно разбитый цветочный горшок. Джисон, может, и хочет побыть сукой, но не настолько.       Вместо того, чтобы орать, он лучше протрет кофемашину.       Да.       Сейчас самое лучшее время чтобы ее протереть.       — Прости, что… доставлял неудобства, — доносится за спиной в тот момент, когда Джисон снимает поддон, чтобы избавиться от нервов и остатков кофе, и Джисон непроизвольно фыркает, открывая кран.       Сдались ему эти извинения.       — Я просто, — Минхо сзади неловко и виновато откашливается, и Джисону даже на момент интересно, как он выглядит и насколько Джисон смог его смутить и заставил чувствовать ответственность за свои дурацкие действия, но он топит это желание под струей воды. — Ты мне понравился, и я хотел как-то за тобой поухаживать, и…       Джисон дергается и оглядывается, застывая в одной позе.       — Ты хотел что сделать?       Наконец, он видит Минхо: в этой своей рабочей рубашке, делающей размах его плеч еще шире и мужественнее, с закатанными рукавами — всего такого делового и при этом абсолютно смущенного, и на одно маленькое мгновение — всего лишь на одно, не больше! — Джисону становится жаль, что он вот так вывалил на него все свое накопленное негодование.       Но — обратно к теме.       — Ты хотел — извини, я не очень расслышал — что, Минхо-хен?       Минхо-хен вертит в руках стакан, смотрит в стойку и молчит.       Джисон выключает воду и вытирает руки о фартук, разворачивается лицом и облокачивается поясницей о шкафчик. Складывает руки на груди.       Выгибает брови.       — Ты был очень милым, и я… — из-под носа слышится какой-то неразборчивый бубнеж, и Джисон подается вперед корпусом, чтобы лучше слышать, — хотел как-то… ну там, приятно тебе сделать… угостить чем-нибудь вкусным… поговорить с тобой, погулять… может… если бы ты захотел…       — И поэтому обращался со мной как с трехлеткой?       Минхо поднимает взгляд и смотрит из-под бровей, сжатых домиком. Не злись Джисон на него, даже подумал бы, что это мило.       Тьфу блять.       — Я не думал, что это воспримется тобой так, — Минхо бубнит, и Джисон прыскает, закатывая глаза.       Отсмеявшись, отвечает:       — Ты говорил едва знакомому человеку, что у него плюшевые щеки. И трогал без разрешения.       — А ты терся об меня и жамкал за сиськи, когда танцевал.       Джисон едва ли не давится.       — Это другое!       — Да ладно? — Минхо вздергивает брови и супится. — А мне, может, не понравилось.       — Если бы не понравилось — не пригласил бы к себе.       — Я напоил тебя чаем.       — И в этом, хен, проблема.       Какое-то время они молчат, глядя друг другу в глаза. Джисон — потому что не знает, что еще нужно сказать в этом непонятном разговоре, Минхо — а черт его знает, что происходит в его сумасбродной и странной голове.       Впрочем, он начинает первым.       — Прости, что вел себя не так, как тебе хотелось бы, — он снова крутит стакан в руках и смотрит не на Джисона. — Я не очень шарю за эти клубные темы со знакомствами. Просто подумал, что ты милый и улыбчивый, и хотел с тобой потусоваться.       Милый и улыбчивый.       Джисон вздыхает.       — Ты натурал?       Минхо резко поднимает голову и растерянно моргает.       — Я не… Эй, это очень личный вопрос.       — А тыкать людей в щеки, сравнивая с хомячками — это не личное?       Минхо закатывает глаза.       Джисон — почему-то — улыбается.       — Нет, — Минхо нервно выдыхает. — Не совсем. Я, если честно, не очень думал об этом, но если ты про то, нравятся ли мне парни, то да. Парни мне тоже нравятся.       Ладно. Это хотя бы не так обидно.       — И ты мне понравился.       А вот это точно личное.       — Хен, не пытайся флиртовать, — фырчит Джисон, снова разворачиваясь к раковине и продолжая уборку. — У тебя не получается.       — Я не флиртую.       — Ну, конечно.       — Я говорю правду.       Боже, он невыносим.       Джисон снова закрывает кран и разворачивается лицом. Смотрит какое-то время на Минхо, пытаясь понять, как вообще судьба подбросила ему что-то настолько нелепое, но при этом интересное, и вспоминает, что он, вообще-то, отрекся верить в судьбу.       А то как-то грустно становится.       Минхо по-прежнему вертит в руках девственно-неприкосновенный стакан кофе — как, видимо, и его владелец — и Джисон вздыхает. В который раз за этот разговор.       — Давай сюда.       Минхо смотрит на протянутую руку удивленно — и удивленно моргает глаза в глаза.       Джисон манит пальцами и поясняет.       — Он остыл. Я сделаю тебе новый.       Стакан Минхо протягивает недоверчиво и как-то настороженно, но Джисон забивает болт, потому что решение он уже принял, да и все это можно спихнуть на профессиональную ответственность. Какому профессионалу захочется, чтобы результат его труда был плохим?       Поэтому он ставит поддон кофемашины на место, выливает остывший капучино в раковину и делает капучино по новой.       С двойной порцией сиропа, конечно же.       (Профессионализм, окей?).       Новый стакан Минхо принимает не так уверенно и даже не пищит над широким белым сердечком на кофейной пенке. Молча смотрит на него, закрывает крышкой и мнется на месте, поднимая на Джисона глаза.       — Оплатить? — спрашивает он неуверенно, и Джисон машет рукой.       — Нет. Я сам предложил. Не оплачивай.       Минхо моргает.       — Спасибо.       — Пожалуйста.       — Правда спасибо.       — Правда пожалуйста.       — Прости меня за мое поведение.       Джисон вовремя захлопывает рот, чтобы не ответить по аналогии, и жмет губы. Кивает Минхо на прощание.       Когда Минхо отходит от стойки, Джисон опирается на нее руками и — неожиданно для себя самого — громко зовет его.       — Хен!       Минхо оборачивается удивленно, и Джисон, смеясь над собственной непредсказуемостью, говорит прежде, чем успевает передумать.       — В следующий раз — не давай себя мацать за сиськи, если не нравится. И не приглашай к себе домой не пойми кого.       В ответ на ошарашенный взгляд ухмыляется.       — Не все согласны уютненько пить с тобой чай после клуба.       Может, это немного жестоко, но Джисон просто дразнится — у него нет цели задеть всерьез или показать место. Ему, скорее, хочется просто легонько поддеть, так, не по больному.       Минхо же отрывисто кивает и в спешке уходит в направлении офисных лифтов.       Джисон даже рад, что этот разговор состоялся.

***

      На следующий день Минхо за кофе не приходит, и Джисон сверяет время на часах, думая о том, когда же у него будет обед. Тем не менее — рабочий день офисных клерков заканчивается в шесть, а Минхо так и не спустился в кофейню за своей ежедневной дозой кофеина.       Джисон думает, что это не его дело, потому что — мало ли какие причины могут быть.       Его это касаться не должно.       В субботу Джисон снова идет в клуб, и когда его облизывает со стороны компания двух девчонок и одного парня, Джисон пьет коктейль через трубочку, ловя себя на том, что то и дело отвлекается от разговора и поглядывает в толпу в поисках знакомого лица.       Знакомое лицо не попадается ни разу.       Зато девчонка попадается очень даже хорошенькая.       Они много и мокро целуются на диване, она сидит у Джисона на коленях, а Джисон очень галантно и заботливо просовывает ладонь под тонкую блузу, находя ей место в прогибе поясницы и прижимая кожа к коже. От нее пахнет сладко-пудровыми духами, а у поцелуя выходит интригующий привкус клубничного дайкири, и когда поцелуи переходят на скулы, мочку уха и шею, Джисон включает рациональное мышление, которое в такие моменты всегда говорило ему о том, что пора сменить локацию.       Только почему-то — когда они выходят на улицу, чтобы прыгнуть в заказанное такси и умчаться по адресу, который Джисон забудет на следующее же утро, он вдруг тормозит и еще раз оглядывает клуб.       — Пойдем, котик, — мурлычет его спутница, утягивая за рукав, и Джисон еще раз — спешно — сканирует взглядом зал, не находит для себя ничего интересного и позволяет утянуть себя в такси, мокрые поцелуи и смятые простыни.       На следующее утро — как и предполагалось — Джисон даже не помнит название улицы, на которой был.

***

      Минхо не приходит за кофе и после выходных, и во вторник Джисон сдается, потому что его заколебало это ощущение вымученного ожидания неизбежного, и впервые пишет ему первым с вопросом, почему он не приходит за кофе.       Минхо читает не сразу. А когда появляется галочка прочитанного — не отвечает.       Джисон сцепляет зубы и откладывает телефон.       Джисон повторяет себе, что это не его дело, и что эта кринжовая история с кринжовым чудиком из клуба, который по стечению обстоятельств работает в том же здании, что и он, абсолютно не должна его волновать, даже наоборот — хорошо, что она закончилась так просто и безобидно.       Но каждый раз, когда кто-то из клиентов просит добавить в кофе миндальный сироп, Джисон на автомате порывается нажать на помпу дважды.       Это выкаливает.       Когда часы показывают шесть пятнадцать, Джисон берет телефон и пишет сообщение, от которого сам же приходит в ужас.       Если ты еще в офисе, спустись за кофе, пожалуйста.       Господи, да что он творит?..       Сообщение не читается еще двенадцать минут, а потом, когда Джисон отвлечен от этих мыслей уборкой рабочего пространства, сзади его тихо приветствуют.       Минхо стоит — собственной персоной — в рубашке, с рюкзаком на плече и взглядом шестиклассника, которого спалили за списыванием.       — Привет, — здоровается в ответ Джисон, выпуская пар из форсунки, чтобы протереть ее влажной тряпкой, и берет в руки холдер. — Как обычно будешь?       — Угу.       Звук кофемолки по пустующему после рабочего дня фойе распространяется жужжащей волной, Джисон работает привычно, на автомате, плывя в своих мыслях о том, зачем он его позвал и что вообще хотел сказать, и когда он ставит стаканчик на столешнице, Минхо берет его не сразу.       Смотрит на большое белое сердце, вырисованное молочной струей по упругой пене, и не двигается.       Джисон облокачивается на стойку.       — Тебе неловко приходить за кофе? — уточняет Джисон самую очевидную мысль, до которой дошел в своих раздумьях, и Минхо неопределенно жмет плечом, подрагивающими руками пытаясь закрыть стаканчик крышкой. Джисон знает, что крышки иногда капризные и не слушаются, но Минхо слишком очевидно нервничает, поэтому он забирает и стакан, и крышку, и сам натягивает ее на тугие картонные краешки.       Когда он отставляет ее обратно владельцу, Минхо по-прежнему молчит и смотрит по сторонам.       Джисон не очень понимает свои мотивы, но они определенно имеются. Ну, раз уж он делает то, что делает.       Да похер?       — Я принял твои извинения, — говорит Джисон, смахивая крошки со столешницы; какой-то клиент неаккуратно насыпал маффином на стойку, — но не принес тебе свои. Прости, что вылил на тебя ушат дерьма. Я не должен был ругаться на человека, который напоил меня чаем и уложил спать под плед с кроликами.       При упоминании пледа и кроликов Минхо удивительно быстро краснеет — краснота пятнами ползет по его шее и ушам, и его лицо равномерно меняет тон, а глаза суетятся из угла в угол, пока он открывает рот, чтобы что-то сказать в ответ. Джисон ловит себя на том, что находит это тупым и комичным в той же степени, в которой и умилительным.       Возможно, ему даже хочется ткнуть его в щеку и сказать, что у хена очаровательные кроличьи резцы.       Минхо кивает, поджимая губы, но ничего в ответ не говорит. Он все еще красный и смущенный, и Джисон думает, что вселенная правда послала ему какого-то удивительного чудика, и он даже не знает, как мог на него злиться.       Ну не дал он ему, ну обломал перепихон с той девушкой из клуба — как там ее звали-то, блин?       Зато ему такое представление показывают. Загляденье.       Джисон распрямляется, упирая руки в боки, и продолжает бодрее.       — Предлагаю так: мир?       — Мир, — Минхо отвечает моментально, даже ни секунды не думая, и Джисон вытягивает ему руку с оттопыренным мизинцем.       Минхо хватается за него с секундным запозданием, не совсем, видимо, догоняя (Джисон может его понять: вряд ли он такого ожидал, когда спускался на первый этаж), и Джисон трясет рукой в заключении мира.       А когда их руки разъединяются, он спрашивает:       — Ты все еще считаешь меня милашкой?       Минхо морщится и тянет жалостливо:       — Нечестно задавать такие вопросы, Джисон-и…       — Да или нет?       Минхо молчит, глядя в глаза, будто сдает экзамен по истории Древнего Китая и пытается отличить династию Цинь от династии Хань, потом вдыхает поглубже, задерживается секунд на пять — и выпаливает.       — Да. Ты милый. Я все еще считаю тебя милым. Очень. Но я больше не буду тыкать тебе в щеку, потому что тебе это не нравится, но твои щеки милые, как и твое лицо, потому что ты просто милый. Прости, я опять это сказал, больше не буду. Говорить это. Что ты милый. Прости. Теперь точно все.       Когда он заканчивает, Джисон чувствует, как ему сводит щеки от улыбки.       Минхо дрожаще выдыхает, как будто из шарика выходит воздух, и повисает тишина.       Минхо все еще красный, его уши стали почти пунцовыми от собственного смущения и чувства неловкости, и на фоне белой рубашки они горят едва ли не светофором, глаза панически блестят, а губы поджимаются и кусаются, и Джисон не может не хихикать.       Если он милый — то какой же такой Минхо?       Возможно, Джисон делает совершенно и абсолютно глупую вещь, но он облокачивается локтем о стойку, подпирает голову и тихо спрашивает, глядя снизу вверх в расширившиеся глаза.       — Пригласишь милого парня на чашечку чая?

***

      Когда чайник закипает, Минхо подрывается из комнаты и бежит на кухню на звук свистка, и Джисон провожает его взглядом, а потом снова смотрит на стеллаж с книгами и томиками манги, который он изучал последние несколько минут.       Минхо показал ему свою коллекцию, рассказав, какие произведения его любимые, и Джисон с приятным удивлением отметил про себя, что их вкусы схожи.       Некоторые тайтлы он ни разу не видел и даже не слышал о их существовании, поэтому, когда Минхо вернулся в комнату с двумя чашками чая, Джисон занимался тем, что просматривал несколько томов.       Если Минхо зашло, то, может, и ему зайдет?       У них же схожие предпочтения.       Минхо ставит чашки на тумбочки, Джисон смотрит, как горячий пар вихрами поднимается над той, что с котиками — из нее он пил в прошлый раз — и уточняет.       — Печенье?       Минхо удивленно приподнимает брови.       — У тебя же аллергия.       А. Упс.       Джисон неловко пожимает плечами и строит извиняющуюся моську, такую, чтобы передать смысл того, чего он не говорит.       Минхо догоняет через несколько секунд и неловко чешет нос.       — А, понял. Ты сказал про аллергию, потому что ты… Да. Я понял. Конечно, я принесу. Кокосовое ешь?       — Ем.       Минхо снова уходит на кухню.       Когда он возвращается с корзинкой и печеньем, Джисон сидит на кровати, сюрпает горячим чаем и листает зацепившую взгляд мангу. Минхо подсаживается рядом на достаточно вежливом расстоянии и говорит, что эта манга интересная. Не лучшее, что он читал, но вполне себе.       Предлагает дать почитать.       Джисон дурак что ли отказываться?       Уезжает Джисон через пару часов, три чашки чая и корзинку съетого печенья, после забавных разговоров и тихого, притирающегося друг к другу смеха.       Следующее утро Джисон встречает с мыслью о том, что Минхо обязательно должен зайти к нему в обед за кофе.

***

      Минхо заходит к нему в обед за кофе, и Джисон делает ему его привычный капучино с двойной порцией миндального сиропа и большим белым сердцем на пенке. Через три дня Джисон возвращает ему прочитанную мангу, а на следующий день Минхо приносит ему новую.       Джисон поддразнивает Минхо в какао-токе, скидывая ему свои селки с припиской «я милашка, хен?», и Минхо отвечает на это стикером злого хомяка.       Джисон с этого хихикает в перерывах на работе.       — Ты издеваешься, — Минхо закатывает глаза, и Джисон снова гадко хихикает, потому что — да.       Он издевается.       — Ну они же такие плю-у-у-ушевые, хен, — тянет Джисон, раздувая щеки, упав локтями на стойку. Минхо стоически держится, ничего не говорит и старается не вестись на провокацию, но у Джисона какая-то совершенная обсессия и идея-фикс.       Довести хена до отчаяния.       — Даже не потрогаешь? — Джисон канючит, и его, вообще-то, всегда такое поведение в других бесило, но сейчас — именно сейчас — его все устраивает.       Потому что Минхо снова идет пятнами по шее, краснеет ушами и отпивает кофе, смотря куда-то в сторону.       Какая выдержка.       За силу духа и верность слову Джисон решает прекратить экзекуцию — сдувает щеки, поднимает себя руками со столешницы и вздыхает, собираясь сказать о том, что ему пора дальше работать, потому что он уже видит, как прямо к стойке идет женщина-постоянница.       Джисон открывает рот — и захлопывает его, когда в его правую щеку быстро тыкают пальцем.       — Мягкая, — бурчит Минхо, снова отпивая кофе, и Джисон моргает прямо на него, потому что.       Эй, не так должно было быть!       Он не успевает возмутиться или поругаться, напомнить о том, что, вообще-то, кое-кто обещал так не делать, но постоянница оказывается у стойки как-то слишком быстро и внезапно, и Минхо только машет ему рукой на прощание, и больше у Джисона выбора не остается.       Пока кофемашина изливает из себя темную струйку горячего эспрессо, Джисон тыкает себя в правую щеку и прислушивается к ощущениям.       И правда — мягкая.

***

      Некоторые друзья Джисона потеряли его с радаров, заваливая вопросами, почему он не зовет их в клубы и не ходит с ними, а Джисон сидит над открытым чатом, думая, как бы покорректнее им объяснить, что…       — Джисон-и, клюет! Клюет!       Джисон откидывает телефон в траву и подрывается с земли, чтобы помочь вытянуть рыбу из замшелого городского пруда, потому что Минхо позвал его в субботу на рыбалку.       Пока они с препирательствами, толканием и смехом сматывают удочку, в открытом диалоге Джисона появляются новые сообщения с кучей знаков вопроса.       Но Джисон ответит на них попозже.

***

      Джисон с недавнего времени не отвечает на сообщения с некоторых номеров, потому что переписка с этими некоторыми номерами — это адреса, несколько нюдсов и хорни (кринжовые) сообщения, и Джисон не видит смысла отвечать этим номерам на предложения потусоваться в ночь пятницы или приехать к кому-нибудь домой.       Потому что — во-первых — в ночь пятницы он планирует спать.       Во-вторых — он едет домой к Минхо смотреть новый сезон «демонслеера».       Дома у Минхо Джисон скидывает с ног кроссовки, влезает в тапки, которые сам берет из обувницы, потому что у Минхо грязные руки и он что-то срочно должен перевернуть на сковороде, проходит в комнату, скидывая с себя рюкзак и худи, в котором будет слишком жарко в и без того теплой квартире, и идет на кухню помогать готовиться к просмотру.       Когда Минхо дожаривает ребрышки, Джисон сидит в телефоне, читая ему вслух отзывы о новом сезоне (без спойлеров), а потом Минхо просит его достать тарелки и отнести в комнату пиво, и Джисон расстилает на кровати плед с кроликами, чтобы не заляпать постель соусом, и укладывается в кровать, облизывая пальцы и нахваливая Минхо за совершенно потрясающе пожаренное мясо.

***

      Хорошо жарит он не только мясо — Джисон убеждается в этом спустя месяц, когда его переворачивают на спину и подгибают его коленку, чтобы войти глубже и резче.       Если честно, Джисон не сильно ждал от своего новоиспеченного парня каких-то волшебств в постели, потому что — без какого-либо злого подтекста — Минхо не очень походит на того, кто имеет разнообразную сексуальную жизнь. Вспомнить их первую встречу — вообще заплакать можно (Минхо ненавидит ее вспоминать и каждый раз стонет, закапываясь лицом в ладони, стоит только Джисону начать смеяться от воспоминаний).       Однако Джисон рвано выдыхает, закатывая глаза, когда в него врезаются глубоким толчком, и обещает себе больше никогда не судить книгу по обложке.       Нет, Минхо не делает чего-то необычного, да и на необузданного зверя он тоже не сильно смахивает, потому что все движения его — аккуратные и заботливые, где-то даже немного неуверенные и топорные, но все равно — каждое касание, каждый выдох, каждый шепот кажется Джисону невероятно желанным и притягательным.       Возможно, дело не в том, как Минхо трахается, а в том, что он — просто Минхо?       В какие-то моменты он сбивается с ритма или двигается не совсем так, как нужно — тогда Джисон говорит ему о том, что это не очень удобно, хен-и, давай чуть-чуть повернемся — но едва ли Джисон может сказать, что секс с ним хоть каплю хуже его одноразовых клубных перепихонов по пьяни.       Наоборот — когда он садится сверху, плавно объезжает его крепкие бедра (Джисон сдерживает смешок, когда думает о том, что все же дорвался до них), когда ведет ладонями по его груди и шее и наклоняется, чтобы поцеловать его губы (поцеловать; не засосаться в мокром горячем вылизывании, а мягко прикоснуться, задерживаясь ненадолго, чтобы поймать его теплый комочек дыхания своей кожей) — Джисон сравнивает и понимает, что пытается сравнить теплое с мягким.       Потому что хорошо проводить время, кувыркаясь в постели с человеком, которого через пару месяцев уже и забудешь — это весело, это интересно и бодрит, дает гормональный всплеск и окрашивает маленькой яркостью рутинные будни. Чешет эго, придает какой-то уверенности, что ли.       Доказывает, что ты действительно секси.       Когда ты лежишь после оргазма голый, потный и лохматый, а тебе в щеку тыкают пальцем и говорят, что ты похож на хомячка, и ты заряжаешь пяткой по чужой голени и со смехом оставляешь поцелуй на кончике сморщенного носа — это совсем не доказывает, что ты секси.       Но доказывает, что тебя любят.       И Джисон, если честно, даже думать не будет о том, что же стоит выбирать.