снеговичок

альфедов совсем ничего не чувствует. это так легко. так свободно. он больше не несет на себе груз навязанной обязанности, головной боли и попыток быть идеальным. это произошло постепенно, но будто бы просто раз — и все. джаст просто больше не так важен. не так нужен. не так красив. зато слишком навязчив, несколько глуповат и наивен. не раздражает, но заставляет губы сжиматься в тонкую линию вместо улыбки. казалось бы, всего лишь месяц назад они друг друга боготворили. ходили за ручку, трепетно, горячо перешептывались, когда между лицами лицами почти не было расстояний, смеялись от порой глупых слов и целовались. было хорошо. повода остывать не было. тем не менее, альфедов остыл. он перестал болеть каждым словом и прикосновением джаста, перестал сходить по нему с ума, думать абсолютно всегда лишь о нём — будто выдохнул. уметь отпускать людей — чудесное умение, всем бы так, но не тогда, когда этот человек стоит настолько близко, что становится странно. и страшно. и жалко. альфедову действительно очень жаль джаста. бедный мальчик. но сказать напрямую не может тоже — что то все равно привязалось, не хочется отпускать, не хочется жить одному и в одиночку платить за налоги и еду. наверное, альфедов мразь. использует. почему то этот факт не трогает совесть. джаста даже больше не хочется. нет, безусловно, он, вроде как, привлекательный, весь такой подтянутый, твёрдый, но вот не тянет. секс почти исчез из их «семейной» жизни. джаст все чаще подолгу застывает, разглядывая нового, чужого альфедова. вроде бы тот. те же белые, лишённые пигмента щеки, голубые яркие глаза, точеные, будто из снега, руки, но все равно он будто другой. будто действительно превратился в живого «снеговичка», как часто звал его джаст. у альфедова извечно холодные руки и ноги, поэтому, лежа вместе, переплетя конечности, как-то раз само вырвалось. тогда посмеялись. сейчас у джаста триггер на любое упоминание прошедшей нежности и обоюдной глупости. ночью, рассматривая белоснежную спину, джаст мысленно выводил на ней узоры. не спалось, но и думать об упадке их отношений как-то не хотелось. хотя, может, снеговичок был гетеросексуален? ошибка молодости? да нет, вряд ли. а может, нашел кого то на стороне? тоже вряд ли, уходит и приходит ровно по времени работы, и в телефоне не залипает подолгу. альфедов не спал. странно, что и других ему не хочется. он думал, что, быть может, дело в молодости и желании менять жизнь, но, как оказалось, нет. ощущение, будто бы джаст, как вампир, высосал из него все умение и желание любить, оставив пустым и холодным. странно. — спишь? — джаст осмеливается тревожить, перестав притворяться спящим. палец таки касается спины альфедова, осторожно проводя им ниже, до поясницы, перечеркивая все нарисованные воображением рисунки. — нет, — не стал юлить альфедов, мелко вздрогнув от прикосновения, но никак не комментируя. — а что? — что с тобой? — тихо спрашивает джаст, легонько потянув альфедова за плечо. немая просьба развернуться и посмотреть. — со мной? ничего. все в порядке, — он слушается, поворачивается, даже смотрит, не отводя взгляда, но в глазах — все такая же пустота. джаст надеялся увидеть хоть что то — да даже усталость. что угодно, лишь бы не это страшное ничего, в котором отражается он сам. его собственные глаза горят надеждой, болью и страшной любовью, которая не уходит. она превращается в тоску, она скребется кошками на душе, она убивает остатки гордости и самосути без этого человека. блядство. никак иначе не назвать. джаст смотрит ещё несколько секунд, будто бы укоряя или виня альфедова в чем то, а потом выдыхает и поворачивается на спину. не выдержал. хотя, в этот раз рекорд, — отмечает про себя альфедов. — тридцать две секунды. вчера было двадцать шесть. — ладно, прости. сладких снов.