Можно я с тобой

Тихий гул голосов доносился из-за дверей палат, смешиваясь с далеким шумом шагов по коридору. Леви сидел в кресле возле кабинета врача, погруженный в неприветливое молчание. Микаса незаметно устроилась на скамье рядом и только кончики пальцев цеплялись за деревянный край, выдавая ее напряжение. Обследование длилось невыносимо долго: рентген, щуплые пальцы ассистента, шквал односложных вопросов. Леви отвечал сухо и скупо. Он и в лучшие времена не доверял белым халатам, а уж теперь и вовсе видел в них неизбежное зло. Наконец хирург вынул снимки из матовой папки, прорезал паузу и, видимо, сам удивился, что новость оказалась почти хорошей: — Шанс есть. Колено повреждено, но не безнадежно. Если все сделать правильно — сможете ходить. Точно не на длинные дистанции, но передвигаться без костылей вполне возможно. На секунду Леви даже позволил себе роскошь в виде тени вспыхнувшей улыбки в уголках рта. Плечи сами собой расслабились, с них наконец-то разом сняли груз, давивший многие месяцы напролет. Но мир в который раз решил напомнить, что надежда на лучшее должна быть дозированной: — Операция и курс восстановления выйдут дорого. Особенно с учетом оборудования и препаратов из Хизуру. Микаса заметно побледнела, опустив глаза в пол. Леви резко повернулся к ней — взгляд был обвиняющий. Она позабыла предупредить врача, не смогла подготовить Леви к очередному удару. Гнев, блеснувший в его глазах, был красноречивее любой ругани. Солгала. Опять. — Как дорого? — процедил он сквозь зубы. Врач спокойно выдержал взгляд: — Очень. Ветеранская программа только запускается, и она, к сожалению, не покрывает операцию такого уровня. Леви молча продолжал сверлить взглядом Микасу, с горькой смесью злости, разочарования и загнанного отчаяния. Она выпрямилась, произнося каждое слово с ниоткуда взявшейся уверенностью: — Это не проблема. Назначайте день. Деньги у нас есть. Все хорошо. — Микаса… — Дома. — тут же отрезала она. — Дома поговорим. Леви кивнул и больше не проронил ни слова до самого порога. А дом встретил их гнетущей тишиной, где каждая доска пола под каблуком Микасы отзывалась тусклым эхом. Он снял пальто и бросил его на спинку дивана. Слова Микасы гудели в висках, их хотелось разобрать до костей и выяснить, какое насквозь пропитано ложью. Пока они добирались домой, он сдерживал себя. Теперь, едва щелкнул замок, это пламя вырвалось наружу. — Какого черта ты опять соврала, Микаса? Сколько раз? Сколько раз мне повторять — я не потерплю лжи в этом доме. Она медленно обернулась, взгляд на сеть мелких трещин на полу и разводов от недавней уборки. — Я просто… — Просто? — Леви сделал шаг ближе, опираясь на костыль. — Просто решила, что я инвалид, и мне можно врать? Что я не вправе знать, что со мной происходит? Или ты настолько привыкла все решать за всех, что и за меня решать будешь? Микаса попятилась, шаг за шагом, к двери. Едкий коктейль из страха и собственного стыда уже скручивал желудок. — Стоять! — прорычал Леви. — Сделаешь еще шаг и можешь не возвращаться. Сразу к Армину иди. Вещи я тебе пришлю. Микаса застыла, уткнувшись лбом в холодный косяк. Сердце било­сь где-то в горле. Слова — птичья стая, и каждая разбивалась о решетку. — Посмотри на меня. Я сказал: на меня! Он оказался почти вплотную, горячее дыхание скользнуло по уху: — Ты же взрослая, правда? Так посмотри мне в глаза и прими последствия. Или легче опять спрятаться и удрать? Как полгода назад. Микаса медленно развернулась и наконец встретилась со льдом сине-серых глаз. В ее собственных стояли слезы, но одна-единственная еще не упала. — Я просто хотела тебе помочь. — Помочь, солгав мне? — крепкая рука легла на тонкий подбородок, сжимая. — Или хочешь снова загладить вину? Считаешь, что так будет легче? Кожа под его пальцами побелела. Если бы Микаса хоть что-то чувствовала, вскрикнула бы. Но она молчала. Пусто внутри — тихо снаружи. Весь мир вокруг вдруг стал фикцией. Она смотрела на Леви и не видела: картинка расплывалась, звуки проваливались в глухой колодец внутри черепа. Словно все сейчас происходило не с ней. И мысли в голове вдруг утихли, замедляя биение сердца. Тишина расползлась по комнатам, забивая щели. Леви тяжело вздохнул, ослабляя хватку. Большой палец скользнул к ее щеке, ладонь нашла кожу на шее. Лбы сомкнулись, и он тихо добавил: — Если ты хочешь, чтобы я снова тебе поверил, чтобы осталась здесь — ты сейчас расскажешь мне все, как есть. До последнего слова. Честно. Плечи робко поникли. Один шаг в сторону — и вот она уже за пределами его прикосновений, но не за пределами неизбежного. — Да, я солгала. Нет никакого пособия. Операцию придется оплатить. Глубокий вдох-выдох. Леви развернулся, сделал несколько шагов, а затем… с размаху ударил по столу. Дерево застонало под его костяшками, посуда дрогнула. И тогда его прорвало: — У нас нет на это денег! Мы не сможем оплатить операцию! На кой черт ты все это затеяла, а?! Зачем дала мне надежду?! Зачем?! Несдержанный крик рвал жилы в горле. Каждое слово гулко отскакивало от стен, возвращаясь эхом обвинения. И правда… зачем? Зачем водрузила на плечи ношу, которая заранее была непосильна? Снова захотелось всех спасти, почувствовать себя нужной? Ведь знала, что Леви она-то точно не нужна. Но желание доказать обратное зудело под ребрами, плавно перетекая в ладони. Прыжок выше головы — ее любимая привычка. Да только позабыла, что каждая попытка неизменно заканчивалась падением лицом в грязь. И сейчас, смотря в горящие сине-серые глаза, Микаса явно видела, как их застилает пелена гнева такая же, какую она привыкла видеть в других, изумрудных, уже давно погасших. Хотела как лучше. Получилось — как всегда. Она всего лишь хотела дать ему шанс встать на ноги, но вместо крыльев вручила тяжкий груз. Если бы он ударил, она бы даже не отпрянула. Заслужила, наверное. Но надежда… надежда была слишком живой. Слишком теплой и слишком нужной. Но эта надежда, как пугливая птица — стоило только вымолвить вслух, и она взмахивала крыльями, улетая прочь. Но Микаса все равно держалась за нее, отчаянно хватая руками воздух. Судорога полоснула по колену, Леви выругался и опустился на стул, губы побелели от боли. Микаса шагнула к нему, ровно настолько, чтобы успеть перехватить падение, но вытянутая рука остановила ее: — Не приближайся. — дыхание превратилось в короткие, быстрые вдохи, но слова продолжали резать душу на лоскутки. — И откуда ты собираешься взять деньги, а? Пойдешь продавать себя? Может, уже начала? Или тот мужик с тобой просто так у нашего дома вился? Бил в самое уязвимое без сожаления, зная, где будет больнее всего. И каждое слово попадало точно под ребра. — Я не Эрен, слышишь? Он мертв, и я не его замена. Не надо врать себе, не надо жертвовать собой, как будто ты должна. Мне не нужна твоя жалость. И я больше не хочу слышать ни одного твоего лживого слова. Ни одного. Слова нещадно били глубоко внутри, там, где все всегда терпело, все еще держалось. Слезы сорвались и скатились по щекам, превращаясь в невидимые ожоги. Тело затрясло мелкой дрожью, к горлу поднялся кислый ком, сжимая все внутри в комок. Больно. Было чертовски больно. Чувствовала… — Уходи. — прошептал Леви. — Собери свои вещи и убирайся. Мне не нужна ты и не нужна твоя гребаная ложь. Я справлюсь. Сам. В комнате стало заметно холоднее. Микаса мотнула головой, возвращаясь из небытия. Сердце бухало о ребра так громко, что, казалось, слышно было соседям. Все мутнело, но одно чувство ясно прорезало сумрак: отчаянная, сжигающая ярость. Не чувствуя пола под ногами, она тут же оказалась рядом и резким движением ударила носком сапога в ножку стула. Дерево скрипнуло, тот опрокинулся, и Леви тяжело рухнул на пол, ударившись плечом. Прежде непроницаемое лицо теперь ярко исказилось удивлением, разбавленным болью и шоком. — Вставай! — крикнула она. — Поднимайся сам! Ты же все можешь! Давайте, капитан! Покажите, что не нуждаетесь в моей помощи! Леви попытался опереться на больную ногу, сухожилие свело удавкой, и рот распахнулся в безмолвном отчаянии. Лицо перекосило, пальцы скребли по полу, хватаясь за щепки и осколки. Он знал, прекрасно понимал, что сейчас не может встать. И ненавидел себя за эту беспомощность. Микаса присела рядом, в глубине темно‑серых глаз закрутилась черная воронка. — Не можешь. — прошипела. — Пока что. Но ты поднимешься. Я поставлю тебя на ноги, останусь столько, сколько потребуется, а потом… уеду. На Парадиз. Тонкие пальцы легли на его подбородок, развернули к себе, заставили смотреть в глаза. — И больше никогда не вспомню о тебе. Никогда. Микаса выпрямилась, рукавом сорвала с лица горячие слезы. Дверь ударилась о косяк, оконные стекла в раме вздрогнули, когда она вышла. А Леви так и остался лежать на холодных досках, среди осколков разбитой посуды, боли и собственного гнева. Ссора была громкой. Громче всего, что звучало в их доме за последние месяцы. Громче их молчания. Громче даже шума метели за окнами. Громче всего, кроме боли. Судорога намертво вцепилась в мышцу, ломала тело на неравные части, проверяя прочность костей. Леви даже двигаться перестал. Но все это было ничем по сравнению с тем, что происходило внутри, где под ребрами ныло, где только что опрокинули на сердце груду тлеющих углей. Он смотрел в потолок, считая редкие вдохи, и мысленно проклинал себя за свой ядовитый язык. Сказанные в порыве гнева слова все еще резали воздух. Хотелось сложить их обратно, но обратного пути не существовало. Снова наговорил ей дерьма. Снова оттолкнул, оставляя после себя лишь обугленные края. И снова... чувствовал себя подонком. Но не мог иначе, не знал, как по-другому. Его учили выживать, держать удар, стоять до конца. Но не учили просить прощения. Не учили быть мягким. Доверие? Доверие было роскошью, которую он больше не мог себе позволить. А Микаса… солгала, нарушив собственное обещание. Эта мысль разрывала его так же, как боль рвала связки. Он знал, зачем она пошла на обман, хотела вырвать для него шанс, выторговать здоровье. Но какой ценой? Он не мог позволить ей снова положить себя на алтарь чужого спасения. Не мог принять, потому что она заслуживает не этого. Он — не Эрен. И никогда им не был. Не станет. Она не должна отдавать за него свою будущую жизнь. Он — Леви. Сломанный, израненный, до предела уставший… и все же мужчина, который хотел для нее другого пути, жизни, в которой она будет свободна, а не скована чужими ранами. Под пальцами заскрипели доски. Леви закрыл глаза, вбирая в легкие притупленный запах древесной пыли, рукой пытаясь нащупать костыли, лежавшие в стороне. Мысли метались в непрерывном потоке, но одна точно смогла укорениться — он должен найти способ подняться, но не позволить Микасе упасть вместе с ним. А в соседней комнате Микаса тихо опустилась на пол, прижавшись спиной к двери. Пустое пространство перед ней дрожало, грудь стягивала тугая петля. Каждое брошенное им слово пульсировало под ребрами, каждый взгляд прожигал, словно он видел в ней не человека, а напоминание о том, кем уже никогда не станет. Через тонкую стену доносились глухие проклятья и подавленные стоны, когда новая судорога рвала его на части. Хотелось рвануть обратно, обнять, хоть как-то облегчить его муки, но она не сдвинулась. Не после того, что сказала. Только не после того, что услышала. Тело трясло злой дрожью. В ладонях зудело знакомое желание, глубоко под кожей зашевелился старый демон. Пальцы вцепились в дощатый пол, ногти скользнули, оставив тонкие белесые борозды. Безмолвный крик поднялся до горла, но так и остался внутри. Нет. Не снова. Обещание, данное себе и ему, стыло на языке холодным металлом. Слезы застлали глаза, прожигая веки пеленой, но Микаса стиснула зубы так, что заскрежетала эмаль. Ее слезы ничего уже не изменят. Леви выгнал ее. Она пообещала уйти. И уйдет. Но прежде — поднимет его на ноги, даже если придется сгореть дотла. А потом… исчезнет. Все равно исчезнет.

***

Микаса стояла на том же углу, где неделю назад впервые встретила Эйдена. Поднялась в его стеклянный офис, пахнущий дорогим табаком, и без прелюдий произнесла: — Я согласна. Эйден отодвинул кресло, довольно улыбнулся, словно только и ждал этого часа. — Прекрасно, госпожа Аккерман. — он не стал сыпать пустыми речами. — Сколько? Микаса назвала сумму, и Эйден, не моргнув глазом, открыл внутренний ящик стола, щелкнул замком и вынул пачки купюр. Она даже считать не стала,  держа в руках вес его невиданной щедрости. — Вернешь. — сказал он все той же бархатной интонацией, что внутри тут же защемило. Нутром чуяла — не к добру это, но выбора не было. Операция Леви назначена через три недели, а деньги нужны были уже сейчас. Работа, поначалу, была совсем несложной. Микаса сопровождала Эйдена на деловые встречи, сидела рядом на переговорах, слушала взвешенные фразы, запоминала имена. Она держала спину прямо и взгляд чуть в стороне, улавливая мельчайшие движения чужих рук. Пока что никто не покушался, что радовало, но возможная угроза непрестанно дышала в затылок. Эйден постепенно вводил ее в курс дел, для окружающих она была его ассистентом, так, второстепенным лицом, не задающим вопросов. Взамен он был вежлив, не позволяя себе лишнего. А дома царила уже привычная, удушающая тишина. Леви там же, в кресле у камина, спина прямее, чем полагалось раненому, лицо выточено из камня. Он не смотрел на Микасу, не задавал вопросов. Его молчание было таким же холодным, как и недавно выпавший снег на их пороге. Ладони зудели, под кожей ползли тысячи игл, моля достать лезвие. Но нет. Не сейчас. Шанс вырвать его из боли был слишком близко. Избежать разговора о деньгах, конечно же, не удалось. На прямой вопрос Леви Микаса ответила просто: — Одолжила у друзей. Ровный голос, глаза в пол, пунцовые щеки. И гадать не нужно — очередная ложь. Леви решил проверить, напрямую спросил Армина. Тот только удивленно вскинул брови, ведь ничего о займе не слышал. После этого Леви окончательно захлопнул внутренние ставни. Микаса стала исчезать по ночам. Возвращалась в серой предутренней дымке, пахнущая дорожной пылью и чужим табаком. Ставила на плиту чайник, жарила тонкие лепешки, а потом, не дождавшись, пока он прикоснется к еде, уходила спать тяжелым сном. Он молчал, она молчала, а время сжималось и незаметно ускользало. День операции наступил неожиданно быстро. Все прошло на удивление хорошо. Врач сказал, что колено выправили, теперь впереди предстояла долгая и не менее дорогая реабилитация. Морфин прописали щедрыми дозами, за которые нужно было так же щедро платить. Препарат редкий, возили с Хизуру, и Микаса снова пошла к Эйдену. Он выслушал, взвесил и протянул пачку купюр, теперь уже кладя на весы ее свободу. — Вернешь. Но за это… будет дополнительная работа. — сказал он, не уточнив, какая. Ответ вскрылся тем же вечером. На встрече, куда ее взяли для сопровождения, в полутемном складском ангаре загудели деревянные ящики, пахнущие смазкой и порохом. Оружие уходило повстанцам, мечтающим развернуть страну вспять. Микаса стояла в тени, фиксируя каждое движение, каждую нервную усмешку. Наконечник бездны коснулся ее ботинка и потянул вниз. И чем дальше она шагала за Эйденом, тем невозможней становился путь назад. Но она осталась, потому что через пару недель Леви должен был сделать первый шаг без костылей. Потому что шанс жить без постоянной боли был уже почти в их руках. А в груди теперь напалмом жег новый страх. Пугала не дорога во тьму, нет, а мысль о том, что, когда Леви наконец поднимется, она сама может оказаться по колено в бездне, откуда никто не вытащит. Прошло всего лишь три месяца, а казалось, что целая жизнь. Восстановление шло долго, мучительно медленно. Путь к прежнему привычному растянулся в бесконечную череду простых, но едва ли выполнимых требований: согнуть колено, удержать вес на ноющем суставе, сделать лишний вдох, не скрючившись на полу. Боль разъедала тело раскаленным железом днем и ночью, вырываясь беспомощным матом сквозь зубы. Усталость подтачивала нервы, отчаяние черной вороной сидело на подоконнике. Микаса всегда была рядом. По утрам, задолго до рассвета, на кухне уже пахло рисовой кашей и крепким чаем. Потом были бинты, теплые ладони проходили по мышцам неторопливым массажем, чтобы разбудить застывшую плоть. Она подхватывала его под локоть, когда Леви стиснутыми зубами поднимался с кровати, и терпеливо рассчитывала секунды, пока сустав свыкался с весом тела. Когда работа не уводила ее за дверь, она тихонько садилась на пол и считала вместе с ним движения: — Раз… еще раз… потерпи… Любые проявления заботы или помощи Леви неизменно встречал грубым “оставь”, резким “не надо”, или глухим “уйди”. Забота… Для него она была не иначе, как наждак по свежей ране. Сколько еще раз ему предстоит унизиться, сколько еще раз показать свою слабость? Леви отводил глаза, отмахивался, рычал, когда мышцы отказывались повиноваться. И каждое ее спокойное “давай еще” бесило пуще боли в колене. “Упрямая девка…” — думал про себя. Он ее чуть ли не матом кроет, а она все рядом, не уходит. Как гребаная стена, в которую бьешься до сбитых кровавых костяшек, а ей хоть бы хны. Очередная ночь выдалась промозглой. Улицы бил косой дождь и Микаса быстро скользнула внутрь незаметной тенью, спасаясь от порывов холодного ветра. В доме было темно, тихо, и только половицы тонко скрипели под ее шагами. Светильник в коридоре давно перегорел, пришлось двигаться на ощупь, чувствуя сырость одежды, слыша, как вода капает с волос на старый паркет. Леви, видимо, спал. На кухонном столе пустота: ни тарелки, ни кружки. Ужин он давно перестал оставлять. Смысл, если она все равно возвращается за полночь? Микаса провела рукой по выключателю, но не щелкнула. Лучше пусть темнота сохранит остаток сил. В груди ныло от усталости и понимания, насколько тонкой стала граница между “держаться” и “сломаться”. В соседней комнате тихо скрипнула кровать. Возможно, он вовсе и не спал. Может, ждал. Или считал секунды, отмеряя сколько раз она еще уйдет, прежде чем дорога обратно полностью исчезнет. Гул горячей воды заглушил отголоски сегодняшнего дня, но не стер из памяти. За закрытыми веками мелькали всполохи лиц, сиплый шепот окраин, хриплые обещания Эйдена, запах пороха. Работа становилась все опаснее. Потоки смывали грязь, распаривали кожу, а мысли все так же оставались глубоко под ней. Выключив кран, Микаса спряталась в мягкое полотенце и скользнула в прохладный коридор. Почти дошла до комнаты, когда рваные всхлипы за соседней дверью заставили ее остановиться. Не стоны боли — морфин уже лежал пустым флаконом в мусорном ведре. Значит, кошмары. Микаса медленно приоткрыла дверь, скользнула внутрь. Леви метался в постели, губы сжаты, лоб влажный, пальцы вцепились в простыню. По выражению лица стало ясно — снова видит тот день, отпечатавшийся шрамами на его лице, лишивший пары пальцев, нормального зрения и веры в себя. Она долго стояла в темной комнате, пока в груди не кольнуло что‑то острое, окончательное. Полотенце упало на пол пушистой горкой. Микаса легла рядом, осторожно пробралась под одеяло и прижалась к его спине. Провела ладонями по напряженным мышцам, пальцами по влажным волосам. — Тсс… я здесь. — шепнула, касаясь губами виска, когда его снова пробило дрожью. — Рядом. Все хорошо. Каменные плечи разжались, дыхание стало глубже. Руки сплелись плотным кольцом вокруг его тела, пока ночная тишина не наполнила комнату ровным стуком двух сердец. Склонившись, Микаса снова и снова целовала короткие пряди на затылке, касалась скулы, губ, шеи, прогоняя тьму, терзавшую его душу. Когда сон наконец догнал ее саму, она так и осталась за его спиной, с сомкнутыми руками, не думая о рассвете. Ей было все равно, что он скажет утром, прогонит ли, или отвернется. Эта хрупкая тишина, его теплое дыхание и медленный ритм сердца делали эту постель единственным местом, где она, наконец, ощутила безопасность.

***

Утро вползало в комнату приглушенными полосами света. Леви распахнул глаза и сразу почувствовал чужое тепло у себя под боком. Повернул голову — Микаса. Поднял край одеяла, лишь едва‑едва заглянул, и тут же накинул обратно. Голая, мать его! Абсолютно. — Дьявол… — воздух выскользнул из легких обжигающим шепотом. Внизу живота дернуло больно и безапелляционно. Проклятое тело, как всегда, жило своей жизнью. После операции у него долго вообще не стоял, но сейчас утро вкупе с восстановленной системой кровотока напомнило о себе вспышкой усиленной эрекции. Не вовремя. Совсем не вовремя… Леви задержал дыхание, пытаясь унять собственные похотливые мыслишки. Какого черта она здесь делает? Вопрос без адреса и без ответа. Будить не стал. Слишком красивый, слишком хрупкий мир внутри этих складок одеяла. Вместо этого смотрел на прядь темных волос, упавшую на ключицу, на едва заметное движение груди в такт дыханию. Взгляд скользил и скользил, жадно вбирая в себя каждую морщинку, проступившую в уголках раскосых глаз, каждое невольное подрагивание ресниц. Пальцы не выдержали — легли на щеку, провели по гладкой коже к виску, коснулись шелковых волос. Хотелось большего, намного большего. Притянуть к себе, осыпать поцелуями, забыть о боли в колене, о грубых словах, о проклятой пропасти между ними. Вжать в мятые простыни и вколачиваться в нее до одури, до сорванного голоса, до потери пульса. Но пока… пока он не имел права. Не после всего, что выплеснул на нее за эти месяцы. “Можно подумать, потом смогу.” — усмехнулся себе под нос. Неужто после пары слов и просьбы о прощении позволит лечь к ней в койку? Нет, не позволит. Прекрасно это знал, но дерзкая мысль грела грудь. Пусть коснуться он ее не может, но представлять ведь никто не запрещал, верно? Мысленно провел пальцами по нежному телу, медленно очертил языком острые соски, услышал сладкий стон, когда… Нет. Стоп. В паху снова требовательно запульсировало, ясно давая понять: еще немного, и он может опозориться. Пожалуй, фантазии лучше придержать. Взгляд, однако, оторвать так и не удалось. Микаса лениво потянулась, плавным движением перекинула ногу через одеяло, и светлая полоса рассвета скользнула по обнаженному бедру, по упругой ягодице и точеной спине. Леви замер. Взгляд невольно, жадно, прошелся по телу, которое он знал и не знал одновременно. Сила в каждом мускуле была знакомой. Эту беззащитную мягкость видел впервые. Он хотел ее разбудить. Хотел, честно, заставить уйти, напомнить, кто он и сколько между ними несказанного. Но пальцы опять потянулись к ее лицу, касаясь мягких губ. Тепло этой кожи медленно вытесняло холод, осевший в нем за это время. Он понимал, что не имеет права на такие прикосновения. Не после всех “уйди”, не после острых ударов слов, которыми гнал ее прочь. Но остановиться не мог. Если не сейчас, то когда? Если не украдкой, то никак. Хотя бы на мгновение позволил себе роскошь забыть, что между ними теперь есть только одно правило — дистанция. Если бы она узнала, что он лежал, разглядывая ее тайком, как последний трус, — шею бы точно свернула. Как он тогда сможет объяснить, что просто смотрел? Просто хотел запомнить и не тело даже, а то, что она снова рядом. Что осталась, несмотря ни на что. Хотя и пришла, наверное, только потому, что ему было плохо, из простой жалости. Так он убеждал себя. И все же… она здесь. Дышит рядом. Такое простое знание наполняло грудь сладким теплом. Столько времени он говорил, что ему никто не нужен, а сейчас хватило одного ее тихого вдоха, чтобы понять, что это то, чего ему не хватало больше всего. Микаса медленно потянулась в полудреме, плавно, по‑кошачьи, вытянула ноги. И тут же застыла. Приоткрытые веки встретили спокойный, слишком внимательный взгляд. Леви лежал напротив, не моргая. Она повернулась на бок и в тот же миг осознала, что на ней ничего нет. Голая… Голая перед ним! Ни тонкой рубашки, ничего, что могло бы спасти ее от позора! Как же так? Почему? Почему не накинула полотенце? Почему не подумала, не остановилась? Одеяло вспорхнуло вверх, накрыв ее с головой. Жар ударил в лицо, щеки запылали. Ком стыда подпер горло. Влажное дыхание Леви оказалось слишком близким, а упор твердой плоти в бедро — слишком красноречивым. — Легла безо всякого, а теперь трясешься. — Леви приподнял одну бровь, расплывшись в самодовольной ухмылке. Микаса сильнее вжалась в одеяло, закрыла лицо руками, словно это могло что-то изменить. Сердце ухнуло вниз. Хотелось исчезнуть, сквозь землю провалиться. Стыдно, стыдно, стыдно! — Как ты? — глупый вопрос и совершенно не к месту. Но сказать нужно было хоть что-то. — Лучше, чем вчера. — ответил он и продолжил смотреть. — Как ты здесь оказалась? Знал же ответ, зачем спрашивать? Снова ему нужна правда, без украшающих швов. Микаса прижала пальцы к горячим щекам, на секунду зажмурилась. — Вернулась поздно, услышала, как ты… — голос сорвался почти на шепот. — Думала, кошмар. Хотела успокоить. Потом… вымоталась и осталась. Последняя фраза утонула в одеяле. Никакой грандиозной причины не было, просто страх за него, усталость и... подспудная жажда быть рядом. — Не хотела… — начала она, но договорить не смогла. Леви молчал, долго разглядывая ее, перечитывая знакомую страницу, на которой внезапно обнаружились новые строки. Наконец устало‑иронично сказал: — И что же мне с тобой теперь делать, Аккерман? За нарушение правил? Микаса едва высунулась из‑под одеяла, глаза опустила, как провинившийся ребенок. — Мы квиты. Ты ведь тоже заходил в мою комнату. Лезвие само по себе не исчезло и ты это знаешь. Леви хмыкнул. В памяти всплыл тот день, выжженный страхом за ее жизнь. Он мог бы поспорить, но не стал. Конечно. Квиты… А затем протянул руку, осторожно стянул одеяло с ее плеча. Микаса не отпрянула, но дыхание на миг стало короче. Тонкие пальцы скользнули вдоль ключицы и затаились в ямке на шее. — Ты всегда такая горячая по утрам? — Зависит от того, с кем утро. — ответила она. Уголки губ дрогнули в вызывающей улыбке. — Уточни, ты часто просыпаешься голой в чужой постели? Или это что-то новенькое? — пальцы сдвинулись ниже, к линии плеча. — Только если хозяин кровати бурчит не хуже утреннего чайника. — парировала Микаса. — Язык у тебя острый, как эти ключицы, Аккерман. — Подглядываешь? — Ты сама легла ко мне в постель, напомню. — Леви легко притянул ее к себе за талию. — Значит, по всем законам войны — теперь моя. — Значит, это война? — Если начнешь наступление, я готов капитулировать. Губы Леви накрыли ее прежде, чем она успела что-то сказать. Жадно, точно хотел выгравировать вкус навечно. На случай, если все закончится прямо сейчас. Микаса отозвалась так же остро: пальцы скользнули по его плечам, зарылись в короткие волосы. Каждый вдох смешивался с чужим теплом. Он терзал ее губы, шею, пока из горла не вырвался тихий стон. Микаса закусила губу, чтобы не дать себе сорваться окончательно. — Знаешь, сейчас будет очень трудно остановиться. — прошептал Леви, когда она, скользнув выше, оседлала его бедра, чувствуя напряженный член под тканью белья. — Тогда не останавливайся. — пальцы лениво очертили линию на оголенной груди, чуть задержавшись на белесых шрамах на животе. — Ты так и планировала? Залезть в мою постель голой, а потом притворяться, что просто заботилась? — А ты всегда такой разговорчивый, когда хочешь кого-то? Леви тихо хмыкнул, притягивая ее к себе. Новый поцелуй был ленивым, пропитанным жаром, медленно расползающимся по телу. Никто не торопился, никто и не говорил. Слова были бы признанием, а к признаниям они точно еще не готовы. Некоторое время Леви лежал молча, вглядываясь в потолок. Мысли метались: желал ее до дрожи, но тело еще проходило долгий путь к прежнему себе. Он не хотел половинчатости, не хотел просто взять ее. Он хотел дать ей больше. Дать все, без ограничений. Но прежде, чем решится на большее, ему нужно было знать: — Скажи, у тебя кто-нибудь был до меня? Микаса вздрогнула, застыла. Щеки залил жар, взгляд метнулся в сторону, и она, чуть поколебавшись, выдохнула: — Да. Был. Зачем сказала это сама не понимала. От стыда? От страха показаться перед ним наивной девчонкой? Может, потому что Леви был старше, опытнее, и эта разница вдруг стала ощутимой. Он недоверчиво вскинул бровь: — Эрен? — Нет… — Микаса резко покачала головой: — Неважно. Но он почувствовал ложь. Что-то в ее ответе, в голосе, в том, как она замолчала. Тогда, в ту ночь, когда он впервые ласкал ее, кое‑что показалось странным. Подозрение поселилось в голове, и именно поэтому тогда он не входил глубоко. Что-то внутри уже знало ответ, но нужно было проверить. Пальцы уверенно скользнули между ее ног, ощущая приятную влагу, поднялись чуть выше. Он медленно проник внутрь, и когда слегка надавил, Микаса резко напряглась, отпрянула, заметно вздрогнув. Леви почувствовал это сразу. Почувствовал и понял — врет. — Лгунья. — тихо выдохнул он, притягивая ее за талию и снова целуя в губы, давая понять, что теперь за эту ложь он намерен спросить сполна. Микаса удивленно вскинула брови: — Как ты понял? — Почувствовал. Зачем соврала? — Не знаю… — она замялась, уткнулась носом в его шею. — Я… стеснялась. Не хотела выглядеть наивной. Леви хмыкнул, прижал сильнее. Такая чистая, невинная. Настоящая редкость в этом проклятом мире. — Как ты так долго продержалась? Тебе уже двадцать один. В штабе давно все друг с другом переспали. — Не было желания. — тихо сказала она. — До тебя. Даже поцеловалась впервые с тобой. Он удивился. Этого не ожидал. — В двадцать и нецелованная… А ведь я даже не заметил. Целовалась ты чертовски хорошо. Микаса смущенно улыбнулась: — Почему тогда ты остановился? Пугает, что я совсем без опыта? Леви покачал головой, глядя прямо в глаза: — Ни капли. Просто хочу восстановиться. Нужно, чтобы я мог контролировать процесс. Чтобы ты чувствовала только удовольствие. И чтобы не было никаких "но". Микаса кивнула, коснулась губами его губ. Он ответил, обнял крепко‑осторожно, затем чуть отстранился, не выпуская ее из рук: — Ты же знаешь, в первый раз будет больно. — Знаю. Саша рассказывала. Ей было больно… очень. Я не хочу так же. Леви усмехнулся, усадил ее поудобнее. Притянул ближе, так, что между ними не осталось и миллиметра. — Больно будет. — шепнул, коснувшись губами самого края уха. — Но совсем недолго. Я сделаю так, что ты не захочешь, чтобы я останавливался. Жар от его слов пробежался по коже, выбил ускоренный пульс. — А ты не слишком уверен в себе, капитан? — губы дерзко цапнули его нижнюю губу. — А если мне не понравится и второго раза не захочу? — Тогда я постараюсь, чтобы ты поменяла свое мнение уже к концу первого. Микаса прижалась сильнее, вдохнула запах чистой кожи, нотки мяты и непоколебимой уверенности, ставшей неотъемлемой частью его. Ладонь легла на его грудь, прямо над сердцем. — Я тебе доверяю. И готова потерпеть, если нужно. И подождать… сколько нужно. Леви замолчал. Взгляд стал серьезным, даже слишком. Он накрыл ее ладонь своей, переплетая пальцы. Ответа не последовало — только этот жест. Простое “я здесь” и никуда не уйду. Они лежали в тишине. Пульс у обоих бился синхронно, дыхание ровное, но жара между ними было столько, что даже пламя камина могло позавидовать. Микаса лежала на его груди, а Леви задумчиво вел пальцами по ее спине. Тонкая кожа откликалась дрожью, запоминая каждую траекторию его прикосновений. Она подняла голову. В серо‑синих глазах напротив шторм, привычно скрытый за внешним спокойствием, но теперь читаемый ею безошибочно. — Ты ведь все еще хочешь. — сказала она тихо, поглаживая его возбужденный орган. — Я это чувствую. Леви хмыкнул, обхватив ее бедра, требовательно смыкая руки на округлых ягодицах. — Я мужик, Микаса. И ты голая. На мне. Чего ты ждала? — тонкие губы коснулись ее кожи чуть выше груди, оставив теплый след. Микаса изогнулась, мягко ерзая бедрами над упругим напряжением под ней. — Ты же понимаешь, если ты будешь продолжать гладить меня так… я не смогу остановиться. Придется взять тебя силой. Леви ответил таким редким смехом. Скользнул губами к ее шее, вдохнул ее запах, и прошептал: — Я не могу взять тебя сейчас так, как хотел бы. Но могу сделать кое-что другое. Губы встретились в новом поцелуе. Рука скользнула по дуге спины к пояснице. Микаса выгнулась навстречу, дыхание сбилось. Его губы медленно открывали карту ее тела: шея, ключицы, верх груди, без спешки. Спешить уже было некуда. Из его хватки не вырваться, да и бежать не хотелось. Пальцы зарылись в его волосы, и она вновь прошептала его имя. — Леви… Он задержался, заглянул в ее глаза: — Я не хочу, чтобы ты жалела. Ни о чем. Особенно обо мне. — Я уже жалею, что не пришла к тебе раньше. Леви мягко перекинул Микасу с себя на кровать. Навис, всматриваясь в бесконечное грозовое небо темно-серых глаз. Они искрились, горели желанием. Наблюдал, как ее дыхание становится все более прерывистым. Касался ее так, будто впервые в жизни прикасался к женщине. И, возможно, в каком-то смысле так оно и было. С Микасой все было иначе. Всегда. Их губы встретились вновь без предисловий. Крепко, жарко и глубоко. Язык прорвался сквозь приоткрытые губы, нахлынул с жадностью, требовательно. И Микаса ответила с той же страстью: не робко и не осторожно — наконец-то смело. Его ладони скользнули по ее спине, сжимая, вжимая в себя сильнее. Он ощущал ее тело, ее тепло, каждый тихий стон, и терял рассудок. Леви прикусил ее нижнюю губу и в награду получил новый стон. Сладкий. Дурманящий. Микаса едва успела вдохнуть, когда он оторвался от ее губ, и тут же скользнул ниже. Его дыхание обжигало, губы оставляли за собой влажные следы, от которых по коже пробегал холодок. Он прикусывал нежную кожу, затем облизывал, будто извиняясь. Но не прекращал, двигался все ниже и ниже. — Моя девочка… ты даже не представляешь, как я тебя хочу. Губы сомкнулись на ее коже, сначала один легкий поцелуй под грудью, потом выше. Горячий язык накрыл затвердевший сосок, с жадностью втянул его. А затем прикусил, так, что она вскрикнула от удовольствия. Леви дразнил ее, вновь и вновь лаская горячими губами. Знал, что именно так она чувствует все особенно остро. Затем рука легла на вторую грудь, крепко сжала, пока он продолжал ласкать первую ртом, доводя ее до безумия. — Леви… Еще… Пожалуйста… — тихо простонала Микаса, впиваясь руками в его волосы. Тело подрагивало, отзывалось на каждое его движение. Было хорошо, так чертовски хорошо. На тонких губах появилась хищная улыбка. Его не нужно было просить дважды. Он начал чередовать ласки, нежные и медленные. Затем — резкие и жадные. Он читал ее тело, как открытую книгу. Знал, как довести до пика. Губы скользнули вниз, по животу, целовали каждый сантиметр, задерживаясь. Он не хотел торопиться — он наслаждался. Ее тело подрагивало, покрывалось мурашками. Громкие стоны то и дело слетали с губ, лаская ухо, как музыка. А затем Леви отстранился, поднял голову, провел руками по бедрам, скользя к коленям. Резко развел ноги широко в стороны и, встретившись с ней взглядом, спросил: — Ты готова? Микаса посмотрела на него. Поняла, что он собирается сделать… И от осознания этой мысли лицо тут же залило краской. — Леви, я… Ноги инстинктивно сжались. Микаса сгорала от смущения, не понимая, готова ли к этому. Но он не дал времени для раздумий, тут же прильнул к ней, впился губами, требуя полного повиновения. — Тихо. — хрипло прорычал, прикусывая шею. — И не смей сводить ноги. Она едва дышала, грудь сдавило не столько от его слов, сколько от самого тембра. От того, с какой властью он их произнес. Он не просил — приказывал. И она подчинилась, развела ноги шире, откинулась на подушку, закрывая глаза. Желание быть в его власти было сильнее смущения и стыда. И она полностью ему отдалась. — Вот так, девочка. — Леви довольно улыбнулся. — Просто расслабься. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Он наклонился, лениво провел ладонью по внутренней стороне бедра, наслаждаясь тем, как дрожит ее кожа под его пальцами. Затем прижался губами, провел языком, оставляя влажный след, прикусил. Длинные пальцы утонули в горячей влаге, мягко развели в сторону розовые складки. Провели вдоль, поглаживая самую чувствительную точку. Губы настойчиво продолжали двигаться, приближаясь к самому центру ее жара. И Микаса уже не могла лежать спокойно. Когда его губы коснулись ее там — впервые — она тихо вскрикнула. Это было слишком остро, слишком нежно, слишком… неизвестно. Он играл с ней, изучал, заставлял терять себя. А она все извивалась, постанывая, стараясь свести бедра. — Даже не пытайся. — руки держали крепко, не давая ни единой возможности вырваться из их стальной хватки. Леви не торопился. Сначала мягко провел языком вдоль, слегка надавил, изучая ее реакцию. Затем стал работать ритмичнее, влажно и жарко. Глубоко и настойчиво. Она терялась в этих ощущениях, впадая в дрожащую истерику, где каждое движение его языка отзывалось пульсацией внизу живота. — Пожалуйста… — тихо вздохнула, сама не зная, о чем просит. Леви поднял взгляд, на секунду задержался и медленно ввел в нее палец. Ее тело тут же дернулось от неожиданности и он сразу притих, не спеша, давая ей привыкнуть. — Все хорошо. Ты невероятно тугая. — хрипло прошептал, и начал осторожно двигаться, нащупывая темп, в который потом добавил второй. Пока он ласкал ее изнутри, язык продолжал свою сладкую пытку. Теперь жадно и властно, в такт ее приглушенным стонам. Микаса больше не могла контролировать себя: бедра двигались навстречу, внизу живота все горело. Каждый толчок его пальцев отзывался нарастающими волнами удовольствия, как прилив, смывающий здравый смысл. Словно его язык это искра, пока она вся — сухой порох. От одного прикосновения вспыхивало все, и она стремительно теряла себя в этом пламени. — Я… я сейчас… Леви! Но он не остановился, усилив давление. Начал входить быстрее, довел ее до края и не позволил отступить. Чувствовал, как она дрожит, как пульсирует внутри, как ее тело теряет контроль. Микаса выгнулась дугой, срываясь на крик удовольствия. От того, что никогда не думала, что сможет вот так… расплавиться. Раствориться. Исчезнуть. Когда она затихла, вся растрепанная, с влажной кожей и затуманенным взглядом, Леви лег рядом и прошептал: — Ты даже не представляешь, как красиво ты кончаешь. Микаса нырнула носом в его шею, пытаясь унять рваное дыхание. Кожа под губами горела, грудная клетка еще дрожала в послевкусии. Леви смотрел на нее и молча любовался. Провел пальцами по разгоревшейся щеке, задержался на искусанных, припухших губах. Внизу живота тянуло до болезненной сладости, мысли цеплялись за остатки самообладания, но рассыпались, стоило лишь взглянуть на ее обнаженное тело рядом. Он и сам едва не кончил, слушая ее громкие стоны. Поэтому он уткнулся в подушку, выжидая, пока дыхание придет в норму. Хотел, наконец, усмирить это чертово желание. Как оказалось, все было напрасно. Сложно держать себя в руках, когда ты только что довел свою женщину до оргазма. — Судорога? — взволнованно спросила Микаса, чуть приподнявшись на локтях. — Если бы… — хрипло выдохнул Леви, опуская ее ладонь на каменный член. Объяснений больше не требовалось, она и так все поняла. Леви доставил ей удовольствие, а сам лежал рядом, задыхаясь от желания. — Если хочешь… Я… Я могу… — Что? — удивленно спросил он. Микаса вспыхнула. — Не заставляй меня говорить это вслух… Глухой смех прокатился по комнате. Леви закатил глаза, не в силах поверить. — Двадцать минут назад ты говорила, что возьмешь меня силой. А теперь робеешь, как будто только что не закончила подо мной. — Это не смешно! — толчок в ребро. Леви тут же поморщился, но улыбка с лица не исчезла. — Не нужно, Микаса. Я… Как-нибудь сам справлюсь. Но она не хотела отступать, пора уже и ей начинать изучать его тело. — Я хочу доставить тебе удовольствие. Просто… Не знаю как. Покажи мне. От ее слов внутри все сжалось в предвкушении. Он тоже этого хотел. Очень. Еще немного и пах взорвется от скопившегося возбуждения. — Ты уверена? — Да. И все. Одно простое слово, без капли сомнения, хотя ее щеки по‑прежнему пылали, глаза смущенно блестели. Леви накрыл ее руку своей, направляя тонкие пальцы, и вдоль позвоночника пробежала горячая волна. Наконец‑то женщина, которую он так яростно желал, вся его без остатка. Она и раньше была, просто верилось в это с трудом. Микаса медленно опустилась ниже, касаясь губами его кожи от шеи к груди, от груди к животу. Повторяла каждое его движение: сначала легкое касание губ, затем мягкий укус, затем влажная дорожка от языка. Сердце в груди грохотало так громко, так бешено. Казалось, не только он, весь мир должен был слышать. Но вся смелость внезапно испарилась, стоило ей потянуть края его белья вниз. Кровь прильнула к ушам, щеки вспыхнули ярче, словно на лицо плеснули кипятком. Тогда в ванной он не был таким… Большим. — Я никогда раньше не видела… Леви улыбнулся, без насмешки, с тем особым оттенком мужского удовольствия, которое возникает, когда женщина искренне смущена. Пальцами аккуратно коснулся ее щеки, легко приподнимая подбородок, заставляя встретиться взглядами. — Смотри. Я хочу, чтобы ты привыкла ко мне. И не бойся, ты не сделаешь ничего неправильного. Я помогу. Она нерешительно кивнула, осмелившись поднять глаза. В них читался страх, смущение, изумление и пробуждающееся желание. Микаса робко коснулась ладонью его бедра. Можно подумать разрешения не давали, а она уже его нарушала. Так и замерла, не зная, как поступить дальше. Как прикасаться, что говорить. Леви ее замешательство раскусил сразу. — Начни с языка. — прошептал он. — Внизу. Сначала медленно, вверх, по всей длине. Микаса на секунду замешкалась, но послушалась. Провела языком снизу вверх, как и было сказано, робко исследуя вкус и новые ощущения. — Да… вот так… еще… Леви направлял ее, старался быть терпеливым, но внутри уже бушевала борьба между стремлением научить и жаждой взять ее прямо сейчас, без раздумий. — Возьми губами. Не глубоко пока, нежно. Как будто целуешь. Микаса сделала так, как он сказал, все еще пылая от смущения, но уже с жадностью, ощущая, как тело под ее руками покрывается дрожью, как он теряет контроль. Это чувство одновременно пугало и сводило с ума: сейчас он в ее власти, подчиняется только ей. Она — главная. — Чуть глубже… вот так. Не останавливайся… Тепло ее рта обволакивало, нежный язык порхал по головке, ласкал. Он знал, что долго не выдержит, его тело и без того было на грани с того самого момента, как она закончила под его языком. Леви закусил губу до крови, стараясь обуздать нахлынувшее удовольствие. Он хотел, чтобы этот момент длился как можно дольше. Но ее горячий рот и чавкающие звуки толкали к краю быстрее, чем он рассчитывал. — Глубже… Еще… Микаса уже брала жадно, глубоко. Терзала его плоть, изводя разум желанием. Слезы выступили на глазах, но его похвала заставляла сердце биться быстрее. Чувствовала, как он напрягается под ее губами, как не сдерживает толчки, как его рука дрожит на ее затылке. Он был близко и она это знала. — Еще… еще… И в следующую секунду он вздрогнул, тихо выругался и замер, жестко прижав ее голову ближе. Кончил, то и дело постанывая, пока его пальцы не соскользнули с ее затылка, а тело не расслабилось. — Прости… Не смог сдержаться… — прошептал он, притягивая ее к себе, вжимаясь лбом в ее лоб. — Черт… ты даже не представляешь, как хорошо ты это делаешь. А Микаса смущенно молчала, но в груди было чувство, будто она сломала какой-то замок. И внутри него — он теперь был весь только ее.

***

Душ смыл жар этого утра, завтрак вернул силы, но к полудню они снова укрылись под одеялом, оставляя мир за закрытыми дверями. В комнате стояло сладкое послевкусие близости — обманчивый покой перед грозой... Леви лежал на спине и считал тихие удары сердца. Вопросы, не дававшие покоя, просились наружу давно, и теперь он не собирался их сдерживать. — Где ты работаешь? Микаса замерла, натянула одеяло до подбородка и потупила взгляд в потолок. — Неважно. Он сразу понял — что-то не так. Не тот тон, не та уверенность. Леви поднялся на локтях и рывком притянул ее к себе. — Смотри на меня. Если ты рискуешь собой, я об этом узнаю и ты пожалеешь. Обоим станет только хуже. Говори. Микаса с завидным упрямством встретила его взгляд. Страха в глазах не было, им даже не пахло. — Я сопровождаю одного бизнесмена… Встречи, сделки, поездки. Он платит хорошо. Хватает на лекарства и твою реабилитацию. — Что за бизнес? — Логистика. Я просто телохранитель и все. Он не лезет. Никто не лезет. Мне не нужно большего. Леви отпрянул, перебирая в голове все услышанное. — Как только я встану на ноги, ты бросишь это, сразу же. Ты не наемник и не дура. А дома будешь учиться, начнем с простого — говорить правду. Леви потянулся и снова притянул ее к себе, обнял крепко, но внутри… внутри все еще звенела тревога. Он знал, что она лжет. Снова, чтоб ее. Но сегодня он закроет на это глаза, даст выдохнуть. А завтра… начнет копать глубже. — А что будет дальше? — вдруг прозвучал вопрос, застигший его врасплох. — Когда ты восстановишься. Что будет… с нами? — А чего ты хочешь? Микаса задумалась, уткнулась носом в его плечо. — Не знаю. Я правда не знаю. — Тогда у тебя будет время подумать. — А если… — она запнулась, — если я решу уйти? Ты отпустишь? — Да. — сказал Леви сразу, без раздумий. Сердце Микасы кольнуло. Ответ был честным, и от этого — особенно болезненным. — Понятно. Значит, тебе все равно. — Нет. — Леви качнул головой. — Не все равно. Но если ты решишь уйти — это будет твой выбор. Я не держу тебя и никогда не держал. Я хочу, чтобы ты жила своей жизнью. И уж точно не ради меня, а только ради себя. Микаса долго молчала, а потом, с вызовом в голосе, спросила: — А если я решу остаться? Что тогда? Женишься на мне? Леви усмехнулся. — Никогда в жизни. Она удивленно округлила глаза, а он, не дав ей вставить ни слова, продолжил: — Ты врешь чаще, чем дышишь. Уходишь от ответов. Как я могу верить в клятвы в болезни и здравии, когда ты даже на вопрос "где ты работаешь" отвечаешь с натяжкой? — он притянул ее ближе, шепнул, касаясь губами ее губ: — Придется быть любовницей. — Любовницей, значит? — Микаса сузила глаза и привстала, нависнув над ним, как грозовая туча. — А если я не согласна? — Тогда останешься соседкой по койке. — лениво парировал он, ведя пальцем вдоль острой ключицы. — Полный пансион и свободный доступ к телу по расписанию. — Хам. — прошипела Микаса. — Лгунья. — ответил Леви, теперь уже откровенно довольный. — Мы с тобой отличная пара. Почти семейная. Микаса прикусила губу, всматриваясь в его лицо, пытаясь прочитать будущее по едва заметным морщинкам у глаз. Ей хотелось признаться, что страшно — что если она останется, а он потом уйдет? Что, если вложит в него все до последней капли, а он не сможет ответить тем же? Но вместо этого она почти шепотом сказала: — Я не понимаю, кто я рядом с тобой. Женщина? Тень? Соседка… или… — Или? — Или та, кто всегда будет рядом, пока ты не скажешь: “Уходи”. Леви накрыл ее ладонь своей, провел пальцами по внутренней стороне, по старым, все еще незажившим шрамам ее истории. — Не скажу. Пока ты сама не решишь уйти — не скажу и не выгоню. — Тогда не прогоняй. — Микаса свернулась комочком, прижимаясь лбом к его лбу. — Я еще не решила, но пока что… я хочу быть здесь. С тобой. Не прогоняй... Он мог бы это сделать, но правда была в том, что уже не сможет. Никогда. Даже если сильно захочет. В самом деле, и кто же она для него? Не рядовая Аккерман, которой он кричал приказы. Нет, все это осталось в прошлом. Теперь она единственный свидетель его немощи. Тишина, в которой он наконец перестал слышать крики павших. Без нее этот дом снова превратится в пустую коробку, а его жизнь — в медленное ожидание финала. И пока она сама не найдет в себе сил разрезать его и уйти, он будет держать ее. Будет рядом и больше никогда, ни за что не отпустит.