Легче винить себя, чем признать правду

      Кэтрин всё смотрела на этот дурацкий узор на обоях и искала огрехи в рисунке. Как назло, не находились, и этим же он жутко раздражал. Наверное, одна из немногих деталей в жизни Хилл, что была идеальной. В последнее время всё слишком стремительно катилось в пропасть, словно с гор сходила лавина, и эти камни били по пальцам, которые отделяли Кэтрин от зияющей пустоты. Не успевала Хилл хоть как-то разобраться с проблемами, так тут на её уставшую голову падали новые. Это уже было не снежным комом, а эффектом домино, и девушка уже как-то сомневалась, придёт ли этому конец. Внутри неё уже не кости — просто труха переживаний, а заместо крови из сердца по сосудам бежал чистый разъедающий спирт. Жмурься не жмурься, но процесс безвозвратного отравления организма был уже запущен. А все её белые полосы оказались низкопробным стиральным порошком, который никак не мог справиться с чёрными пятнами в жизни Кэтрин.       С шумным вздохом Хилл перевернулась на спину и посмотрела на потолок. Думать по-настоящему уже не хотелось, потому что мысли превратились в серую массу, от которой во рту разливалась сладковатая тошнота. Что-то важное, чего словами объяснить было невозможно, всплывало на поверхность сознания и уходило вместе с отголосками воспоминаний о прошлом, оставляя после себя пустоту, которую так и хотелось заполнить чем угодно.       Кэтрин устала.       Кэтрин чертовски сильно устала и вымоталась в попытке собрать свою жизнь из разрозненных кусков, который никак не собирались воедино. Какие бы попытки не предпринимала девушка, всё становилось ещё хуже. Попытка спокойно работать в клубе? Тут же ввязалась в какие-то мафиозные разборки с наркотиками. Попытка вернуться на своё место в большом спорте? С треском проваленные отборочные соревнования. Попытка восстановить протухшие отношения с отцом? Неминуемый пиздец. К чему бы не прикасалась Хилл, всё рассыпалось пеплом.       Теперь Кэтрин казалось, что смерть идёт за ней по пятам и всё время дышит в спину — именно так, будто ей не терпится схватить уже за горло и сжать костяные пальцы. Странное такое ощущение, которого раньше не было и которое появилось в морге на опознании отца, когда Хилл пыталась выдавить из себя хоть какие-то чувства, кроме гнетущего разочарования. Ни руки Тейта на плечах, ни их сжатые с Лиз ладони, ни неловкое, но всё же какое-то ободряющее лицо Доминика не помогло. Пошатнулась. Сначала сама Кэтрин, отступая то ли от покойника рефлекторно, то ли от отца совсем сознательно. К горлу подкатил не то что ватный комок, а пригоршня песка — так стало драть гортань и ощущаться тяжестью каждые песчинки.       Хилл снова повторила комбинацию действий: вздохнула, словно это могло облегчить гадкое ощущение беспомощности, и перевернулась на другой бок. Глаза привередливо зацепились за не до конца задвинутый ящик шкафа. Вот оно. Всегда в её жизни было что-то неидеальное, за что цеплялся взгляд и перфекционистский характер. Кэтрин пялилась в него практически целый час и не могла остановить поток грустных мыслей и саможаления. Её жизнь наверняка была бы лучше, если бы она тогда сделала это, а вот тогда сказала так. И не была бы таким дерьмом, как сейчас. Но Хилл всё как всегда испортила, даже то, что, казалось бы, было сложно сломать. Такие чувства уже стали настолько привычными спутниками в последние годы, что Кэтрин не представляла без них свои мысли. Удушливый комок из несбывшегося плотно осел в горле, затрудняя дыхание. Тело билось в мелкой дрожи, словно неудачи материализовались в извращённую форму озноба. Приложив все усилия, Хилл поняла, что тело её больше не слушается, а в собственных конечностях заржавели шарниры. Это означало только одно — она проиграла. А выигравшая Тень подзуживала под ухо мерзким, тягучим голосом:       — Посмотри на себя, какая ты жалкая!       Кэтрин зажмурила глаза, не желая признавать слабость перед нахлынувшими эмоциями, хоть и понимала, что скрывать это глупо и не от кого. В своей комнате она была одна, не считая Тени, присутствие которой кипятило воздух и ощущалось на коже болезненными ожогами.       — Никому не нужная! Ничего не достигшая! Это ты в отца!       Нужно просто быть сильной, но… Разве могла Хилл быть сильной, если руки тряслись? Разве могла она быть сильной, если в лёгкие словно забили вату? Не могла, но отчаянно хотела и боролась за это. Тень оказалась слишком серьёзным соперником, чтобы Кэтрин могла справиться с этой частью себя.       — Только он имел смелость прыгнуть с моста, а ты нет! Позорище.       Продолжая жмуриться так сильно, что все капилляры в глазах должны были давным-давно лопнуть, Хилл пыталась сконцентрироваться на контроле дыхания, но ничего ожидаемо не вышло. Гул в голове лишь нарастал, а Тень продолжала шептать искажающимся голосом и заевшей испорченной пластинкой. Монотонное последнее слово заполняло пустоту внутри и въедалось в подкорку мозга, не оставляя места для чего-то ещё. Кэтрин хотелось крикнуть, разрывая горло, что это никакая не смелость, но голос будто бы сел. Весь мир сжался до одного дрожащего, вспотевшего холодным потом тела на кровати. Чувствуя, как у неё перехватывает дыхание, Хилл судорожно водила пальцами по горлу, пытаясь нащупать эту невидимую руку, что перекрывала кислород к лёгким. Казалось, вот-вот Кэтрин сбросит её, но…              Неизвестно, сколько бы продлился этот приступ, если бы не инородный звук. Что-то, не вписывающееся в привычную паническую атаку, отвлекло девушку, и в одно мгновение в доме наступила полная тишина. Она была такая страшная и оглушающая, что Хилл не сразу решилась открыть глаза. Звук повторился, обретая в голове Кэтрин более понятную форму. Кто-то мучил несчастный дверной звонок. Поднимаясь с кровати, Хилл медленно вздохнула и направилась к двери. Гостей сегодня (да и в принципе) она не ждала, поэтому неожиданное вторжение вызывало раздражение.       И хотя видеть никого не хотелось, Кэтрин каждое утро исправно вставала с кровати. Нужно было сохранять вид, что тебя совершенно ничего не задело: привычным образом шутить, язвить, работать, кататься на коньках и решать чьи угодно проблемы, кроме своих. Благо этого дерьма в жизни Хилл хватало с избытком. Каким-то образом это помогало жить обычную жизнь, не оглядываясь на столь явное предательство отца. Друзья, может, что-то и подозревали, но одного раздражённого взгляда уставших глаз или натянутой улыбки хватало, чтобы оттянуть неприятные вопросы о самочувствии. Казалось, ещё чуть-чуть, и Кэтрин сама поверила бы, что она в порядке. Вот только спроси девушку, что она чувствует, ответ был бы до предела противоречивым: так много чувств, что даже пусто. Весь негатив, на фоне которого меркли хорошее и маленькие успехи, высасывал столько сил из тела Хилл, что ни на что другое уже не оставалось. Пока она была на людях, получалось держать бодрую маску человека, у которого всё отлично, но стоило вернуться домой… Кэтрин беспомощно валилась на кровать лицом вниз, словно это её придавила мраморная плита, а не гроб отца. Так что очередному визиту кого-то незваного девушка точно рада не была.       Её до сих пор чуть-чуть вело из стороны в сторону весь путь до входной двери. Когда Хилл дошла и открыла, то увидела перед собой знакомое лицо. Лиз, которая вновь занесла указательный палец в направлении кнопки звонка, обворожительно и широко улыбнулась. Едва сдержав раздраженный вздох, Кэтрин ответила усталой улыбкой и впустила подругу внутрь. Общаться с кем-либо не очень-то хотелось, но какая-то часть Хилл всё же держалась за призрачную надежду на помощь.       — Чего так долго не открывала? — поинтересовалась Тейлор.       У Кэтрин было всё время, пока они шли до спальни, чтобы сочинить достойный ответ. Мозг ещё ухватился за идею сна, которая объяснит и спутанность сознания, и вялость тела, и даже прилипшую к спине одежду. Разве что мучительные слова Тени на это не списать, но Лиз необязательно быть в курсе, что кто-то рядом так отчаянно сходит с ума.       — Спала.       — Прости, что разбудила, — лицо Тейлор исказило явное сочувствие. — Не считая этого, как ты? Знаю-знаю, вопрос идиотский.       Лиз аккуратно села на кровать и тут же наклонила голову вбок, подобно сове, внимательно изучая лицо Хилл. Взгляд был цепкий, но одновременно с этим довольно мягкий, достаточно приятный, и Кэтрин не могла бы сказать, что её разглядывают под микроскопом.       — Знаешь, но всё равно спросила, — плюхаясь рядом, хмыкнула Хилл. Беспечно так, чтобы хоть через действия транслировать уверенность. — Особый вид садизма?       — Мне стоит погуглить, используют ли люди в депрессии сарказм? — в тон парировала Тейлор, всё же расслабившись от привычного ответа.       — Чтобы в итоге оказалось, что, судя по симптомам, у меня рак? — Хилл закатила глаза. — Нет уж, спасибо.       Лиз коротко рассмеялась, допуская, что такой вариант вполне вероятен.       В следующие полчаса Тейлор практически безрезультатно пыталась разговорить подругу, и иногда это получалось, но по большей части Кэтрин хмыкала или кивала. То, что Хилл явно находилась в прострации и думала о чём-то своём, было очевидно, особенно для Лиз. Однако с какой стороны подойти к закрытой и молчаливой Кэтрин оставалось загадкой. Такой же, как и сама девушка. В итоге, сдавшись, Тейлор громко вздохнула и обратила на себя внимание:       — Кэтрин, поговори со мной.       — Мы этим и занимаемся, разве нет? — Хилл перевела взгляд на подругу и как-то вымученно улыбнулась. Не хотелось грубить, но раздражение, вызванное искренней растерянностью, бурлило внутри.       — Мыслями ты явно не со мной, — справедливо заметила Лиз, обрубая все пути к отступлению, как заправский мозгоправ. — Ну же, расскажи мне.       Упёрто промолчав, Кэтрин заметила по взгляду Тейлор, что это не сработает. Глаза Хилл перекочевали со знакомого лица на стену, оттуда на шкаф, потом к окну и замерли, спустившись к её пальцам. Сложенные вместе руки выдавали задумчивость Кэтрин, читавшуюся между строк в нервных движениях самих пальцев. Неожиданно Лиз пихнула её плечо своим, но, вопреки ожиданию Хилл, это не вызвало ни одной негативной эмоции. Такой ребяческий жест подталкивал рассказать всё Тейлор, поделиться гнетущими мыслями, что Тень так настойчиво нашептывала на ухо. Здесь, в этой комнате, рядом с подругой это казалось таким простым и естественным решением. Более того, даже единственно правильным.       — Да нечего рассказывать, — почувствовав полную беспомощность под расспросами, кисло отозвалась Кэтрин. — Просто всё ещё прокручиваю в голове слова отца и… его поступок.       — Это нормально, — после промедления ответила Лиз. А что она ещё могла сказать…       — Это ненормально, — Хилл внезапно озвучила собственные мысли, удивившись, как дрогнул голос. — Я не хочу об этом думать. Не хочу думать, где я что-то не так сказала или сделала, что в итоге он сдался! Почему не попытался выбраться из всего этого дерьма!       — Кэтрин…       — Почему, Лиз?! — Кэтрин неосознанно повысила голос, как того требовали неозвученные вопросы внутри неё. Как дрожали руки, так дрожали и губы. — Как он мог быть таким слабаком? Зачем он вернулся? Чтобы показать, что я ничего не достигну, как он? Показать, что мне одна дорога? Туда, куда тянет балласт?       — Он не балласт, — Тейлор сочувственно нахмурилась, пытаясь подобрать какое-то утешение, и положила руку на плечо Кэтрин.       — Лиз… — на мгновение, всего на мгновение Хилл прикрыла глаза, а когда вновь открыла, то они заблестели пеленой слёз. Невинной и горькой дымкой. — Он был балластом. Но это был мой балласт!       Лиз мягко привлекла Кэтрин в свои объятия, позволяя подруге уткнуться в грудь. Тирада так и закончилась этим словом, оказавшимся самым точным определением, охарактеризовавшим всё, чем папа стал для Хилл. Тем самым булыжником, привязанным к шее, что тянул утопленника ко дну. Но ни сил, ни желания развязать этот узел у Кэтрин не было. В глубине души Хилл хотелось сделать тот же волевой шаг с моста, чтобы заглушить назойливые мысли, чувство вины и притупившуюся ненависть, которые смешались во взрывоопасный коктейль.       — Не злись, я понимаю. Ты думаешь, что он показал силу, сделав это, — Тейлор коротко хмыкнула и качнула головой, позволяя кудрям беспорядочно струиться по плечам. — На самом деле он был слабым. И видел, какая ты сильная, как твоя мама. Поэтому ему стало больно, и он сделал… то, что сделал.       На секунду Кэтрин замерла, ожидая, что привычная злость сожмёт горло. Но вместо этого пришло что-то похожее на тоску — тихую, усталую и горчащую на кончике языка.       — Всем больно, — выдохнула Хилл, уже не стыдясь хрипотцы в голосе. — Но ты же не прыгаешь с моста, когда ногу сводит судорогой.       — Может, он думал, что это единственный способ перестать тянуть тебя за собой. Как… — под выжидающим взглядом подруги подобрать нужное слово оказалось той ещё задачкой для Лиз. — Освободить тебя.       — Освободить меня? — Кэтрин резко всплеснула руками, выпутываясь из тёплых объятий. — Да это как отрезать себе руку, чтобы не мешала!       После такого экспрессивного ответа Тейлор, удивлённая таким эмоциям, замолчала, чтобы переварить услышанное. Без сомнений, Хилл была права, но зацикливание на этой теме никак не помогало ей оправиться от горя, которое стыдилась признать вслух.       — Прости, — нарушила затянувшееся молчание Кэтрин неожиданным для Лиз извинением. — Просто…       — Не надо извиняться, — Тейлор перебила, не желая даже слушать какие-либо оправдания в такой ситуации. — Я не за тем пришла, чтобы ты притворялась удобной.       Хилл тускло улыбнулась и вновь опустила голову к чужому плечу, а Лиз оставалось лишь тяжело вздохнуть и пригладить её волосы в каком-то безотчётном жесте нежности. В этот момент простые прикосновения могли показать больше дружеского утешения, чем все философские изречения мира, где каждое слово подбиралось веками. Тейлор чувствовала это и продолжала прижимать к себе Кэтрин, чувствуя, как сильное тело под её пальцами подрагивало от едва сдерживаемых рыданий. Сейчас Лиз не могла припомнить, плакала ли Хилл при ней, и ей было до безумия жаль подругу. Вечно казаться сильной — это чересчур сложное занятие, которое заставляло Кэтрин быть закрытой и переживать все эмоции и чувства глубоко внутри, разрушая саму себя изнутри. Как бы Тейлор хотелось облегчить эту непосильную ношу хоть чуть-чуть.       — Ты и так идеальна. У меня не найдётся слов, чтобы выразить, насколько ты прекрасна. Хватит пытаться стать лучше, ведь быть ты и так. Ты сильная, целеустремлённая, умная… — пока Лиз перечисляла достоинства подруги, её тонкие губы сами собой изогнулись в улыбке. — Чёрт, да ты отличная подруга и хороший человек! Правда, ты лучшая, кого я знаю.       Медленно выбравшись из объятий, Кэтрин подняла взгляд на Тейлор. Выглядела Хилл не только удивлённой, но и потрясённой, словно всё это время жила во тьме, но теперь внезапно разглядела солнечный луч внутри себя. Эти тёплые слова, произнесённые таким искренним голосом, заставили загореться внутри Кэтрин искорку надежды. Неужели она не была такой жалкой и одинокой, как пыталась уверить Тень? Бойкая речь Лиз уверяла в обратном, и Хилл могла бы даже поверить, если бы не одно «но»…       — Ты это говоришь, чтобы меня утешить, потому что я распустила сопли, — едва слышно произнесла Кэтрин, внутренне даже скривившись от собственной слабости.       — Верно, — согласилась Тейлор. — Но главное, потому что я точно так же и думаю. Ты же знаешь, я не стала бы врать тебе, даже чтобы тебя утешить.       — Ну да, — Хилл кивнула в ответ и практически физически ощутила необходимость поблагодарить. — Спасибо тебе. Что пришла и… вообще за всё.       Лиз фирменно улыбнулась, ещё сильнее притягивая её к себе и всем видом намекая, что сделает так столько раз, сколько Кэтрин понадобится. Та самая Тень, что шептала о бессмысленности её жизни, теперь отступила в угол, придавленная весом слов Тейлор. Ненадолго, наверное. Но и этого хватило, чтобы Кэтрин смогла вдохнуть полной грудью без чувства, что рёбра впиваются в лёгкие.       — Я рада тебе помочь, — Лиз отпустила её, а потом хитро улыбнулась. — А что, если я напрошусь на ночёвку, мы закажем доставку и посмотрим такую мелодраму, что твоему Тейту и не снилось? Что-то должно заставить тебя перестать напоминать героиню готического романа.       Хилл фыркнула, вытирая ладонью остатки влаги под глазами. Голос Тейлор звучал так буднично, что даже абсурдность сравнения показалась уместной. В этой обыденности таилась магия — мир не рухнул, не взорвался от признаний Кэтрин. Всё так же тикали часы на стене, так же шумел за окном ветер, запутываясь в листьях деревьев.       — Готическому роману не хватает только призрака в зеркале, — пробормотала Хилл, сглатывая комок в горле.       Причин отказывать от столь заманчивого предложения у Кэтрин не было, а главным стимулом согласиться оставалась боязнь одиночества после едва минувшего приступа. Да и вообще противостоять Лиз, которая что-то задумала, было затеей бесполезной. И хотя Хилл слабо вникала в сюжет, смотря мимо экрана и предаваясь своим неутешительным мыслям, она была благодарна лучшей подруге за идею. И за возможность положить голову на её плечо, и за тяжёлый разговор, и даже за ободряющие объятия, в которых так отчаянно, оказывается, нуждалась.              Послевкусия позитивных эмоций и облегчения от разговора с Лиз хватило Кэтрин на пару дней, в которые её относительно не мучили кошмары или навязчивые идеи. Можно было жить и даже сойти за свою среди нормальных людей. Больше всего на Хилл давила организация похорон — мрачная бездна, в которую приходилось окунаться с головой. Несмотря на поддержку друзей и возлюбленного, Кэтрин чувствовала, как каждая встреча или решение всё больше и больше толкали её в темноту. Показное сочувствие, смазливые улыбки и попытки выгрызть лишние деньги с дочери в трауре — всё, с чем сталкивалась девушка, решая вопросы последнего прощания с отцом, отбирали силы. А с приходящей вместо них усталостью бороться с поглощающей изнутри тьмой становилось всё сложнее.       Вернувшись домой, Хилл пыталась отвлечься всеми доступными способами: сходила в ванную, всеми силами отмываясь от отвратительного флёра похоронного бюро, сделала тщетные попытки приготовить еду, которые не увенчались особенным успехом, а потом и вовсе решила разобрать вещи. Какие-то старые, но такие тепло памятные, что у Кэтрин невольно выступала улыбка на губах. Забытое чувство любви к родителям просыпалось где-то внутри, согревая всё приятными воспоминаниями. Если бы не счастливое детство, Хилл сдалась бы намного раньше, но стойкость от мамы и терпение к внешним обстоятельствам от отца помогли ей стать сильнее.       А потом всё пошло наперекосяк. Это можно было проследить даже по фотоальбому, который Кэтрин достала со шкафа дрожащими руками. Улыбки становились менее широкими, родители обретали возрастные морщины, пока сама девушка взрослела. Столько счастливых лет уместились в один незаконченный фотоальбом, в единственный осязаемый маяк памяти, который позволял Хилл не сбиться с пути, как бы трудно ни было сопротивляться высокому шквалу волн. Пальцы Кэтрин заскользили по глянцевым фотографиям, обводя радостные лица родителей. Если бы судьба распорядилась иначе, у неё был бы шанс не расставаться с их любовью до сих пор.       Не быть одинокой и разбитой.       Не быть брошенной и преданной…       Пальцы онемели, будто их погрузили в ледяную воду, а в висках застучал набат — глухой, неумолимый. Перед глазами Хилл комната поплыла, пока в лёгких воздух густел, как желе. Если бы она и так не сидела на полу, то точно бы упала.       — Дыши, просто дыши, — тихо приказала Кэтрин себе, но тело не слушалось.       Хилл прижалась спиной к стене, стараясь не смотреть на тени в углах. Они шевелились. Нет, это не тени — это Тень. Тот самый голос, что шипел о бессмысленности борьбы, теперь материализовался в чёрные клубы дыма, ползущие по полу, обвивающие ладони.       — Посмотрите на неё! Она всё ещё хочет, чтобы её кто-нибудь полюбил! Какая жалость! И глупость… Каждый раз, когда ты привязываешься к кому-то, тебя отталкивают! Макают в грязь лицом!       Кэтрин схватилась руками за виски, пытаясь хоть как-то избавиться от гнетущей сознание боли. Мерзкий голос Тени прорывался сквозь пелену в воспалённое сознание, чересчур метко пробивая по больному. Возникло ощущение, что уши заложило, и в этом вакууме оставался лишь один скрипучий голос:       — А ты как послушная собачка бегаешь и ищешь, кто бы тебя полюбил! А по итогу любви ты этой даже недостойна! Смотреть противно. Тебе самой не противно?       Первой мыслью было ответить, что противно-противно-противно от всего и сразу, но Хилл одёрнула себя. Это слово как мантра застряло где-то внутри. Не собиралась она так позорно сдаваться тёмной стороне, пока оставались силы сопротивляться. Кэтрин одёрнула руки от сгущающегося дыма. Но вдруг сквозь рёв в ушах пробился звук. Тук-тук. Тук-тук. Хилл ухватилась за ритм, как за спасательный круг, вдыхая и выдыхая в такт.       Когда послышался чей-то приглушённый голос, а стук стал ещё настойчивее, Кэтрин уже почти успокоилась и пришла в себя. Ещё несколько секунд Хилл осознавала действительность, а потом уверенно поднялась с пола. В ответ в глазах потемнело на краткое мгновение, но она с этим справилась.       — Сейчас иду! — крикнула девушка в ответ вместо так и напрашивающегося «идите к чёрту!».       Назойливый стук прекратился, и Кэтрин спокойно дошла до двери, опираясь по дороге на всё, что могла, во избежание позорного падения в собственном доме. Натягивая привычное отстранённое выражение лица, Хилл открыла и даже удивилась. После визита Лиз, которая наверняка заметила, что с подругой что-то не так, оказавшийся за дверью Брайан был чем-то вполне закономерным. Кэтрин даже оценила стратегию, по которой ни один из друзей не предупреждал о своём визите, очевидно, чтобы она не успела отказаться или придумать отговорку. Всё же в глубине души Хилл была благодарна за такое вторжение вовремя, неизвестно, как скоро бы она успокоилась, если бы не настойчивый стук Бейкера в дверь.       — Я… Эм… Привет, — Брайан опустил взгляд на коробку конфет, с которыми пришёл и которые оказались любимыми у них обоих. Это было так давно, словно в прошлой жизни. — Просто почувствовал, что хотел бы поддержать тебя, учитывая, что вспомнил много нового.       Кэтрин медленно моргнула, словно пришла в себя от сна длиною минимум в вечность, и кивнула. Вновь незваный гость, оказавшийся чересчур вовремя. Тень, притаившаяся в глубине сознания, зашевелилась, нашептывая, что эти слова — всего лишь жалость. Что он лжёт, как лгали все, кто уходил.       Молча впустив его в дом, Хилл закрыла дверь за Бейкером и провела на кухню, где, в отличие от комнаты, ничего не напоминало о приступе. Брайан сел на стул, ожидая того же от девушки, но Кэтрин лишь встала напротив него, оперевшись ладонями на стол. Ей понадобилось постоять так некоторое время, чтобы окончательно прийти в себя и найти силы на общение. Бейкер терпеливо ждал, возможно, даже что-то понимая о её состоянии. И когда подняла голову на Брайана, то Хилл поняла, что даже примерно не знает, о чём можно было говорить с ним. Мрачными пятнами по памяти расплывались все слова Лиз, Ходжа да и самого Брайана, что для восстановления всех моментов в памяти нужно время.       — Ты перестала приходить ко мне, — без тени укора произнёс Бейкер, словно читал утреннюю новость в ленте.       — М-м, ты же меня не помнил, — Кэтрин ненавидела оправдываться, но именно этим она и занималась, неловко заламывая пальцы. — Лиз сказала не форсировать, чтобы не давить на тебя. Вот я и… слилась.       За это она тоже себя нещадно винила. Хотелось помочь близкому другу с его проблемами, но собственные чувства, сжигавшие все силы, не давали сделать этого. Проблема Брайана — хлипкий мост под ногами Хилл, который всё громче и громче трещал, предупреждая о скором падении. Гнетущие мысли, начинавшиеся с «а вдруг он меня не вспомнит», заставляли Кэтрин замкнуться в себе, никак не обсуждая это с самим Бейкером. А теперь он пришёл к ней и… Хилл правда не знала, что она чувствует по этому поводу, но в любом случае была благодарна за его визит. Ведь сама Кэтрин ничего не забыла, и даже простая встреча с Брайаном чуть сбавила градус стресса в её крови.       — Я тебя не виню за это, — заметив замешательство девушки и наклонившись ближе, Бейкер перехватил одну из её ладоней и прошёлся от центра к пальцам. — Но сейчас ты врёшь.       — Ты меня не знаешь! — резко возразила Хилл, вырывая ладонь из мужской руки.       — Я…       — Не знаешь!       Кэтрин отступила назад и сделала несколько шагов в сторону, тут же уперевшись в окно. Масштабы маленькой кухни не очень способствовали побегу от самой себя. Продолжая спокойно смотреть на неё, Брайан не отреагировал на вспышку гнева. И под этим взглядом, лишённом осуждения, Хилл вдруг поняла: Бейкер не оправдывает её. Он просто ищет ответы вместе с ней.       — Знал же, — Брайан утомлённо спрятал лицо в руках и тяжело вздохнул, продолжая бубнить уже из-под ладоней. — А сейчас чувствую, что что-то не так.       — Не хочу грузить тебя своими проблемами, — Кэтрин прикусила губу, раздумывая, стоит ли пускаться в такие откровенности или Бейкеру хватит и этого. — Грузить тебя всяким дерьмом, пока у тебя свои проблемы.       Сказать главное сил так и не нашлось. Признаться в страхе, что ему попросту не интересны её проблемы, как бы они раньше не были близки, Хилл не могла. Брайан поднял глаза, и в его взгляде не было растерянности, которая стала почти привычной за все эти взгляды на Кэтрин. Сейчас он смотрел на неё так, будто сквозь трещины в собственной памяти пробивались осколки их общих моментов — острые, болезненные, но настоящие. Его пальцы медленно сомкнулись вокруг коробки конфет, словно ища опору в чём-то осязаемом, и Бейкер подвинул её навстречу девушке. Кэтрин кивнула, машинально поправляя смятый рукав свитера, и открыла картонную крышку. Движения её всё ещё были замедленными, будто тело сопротивлялось возвращению в реальность после эмоционального шторма.       — Ты права, — произнёс Брайан тихо, как если бы опасался очередного всплеска негатива от Хилл. — Я не помню, как мы с тобой шутили. Или как вместе участвовали в уличных гонках. Или как вместе гуляли втроём с Сэмом. Но я чувствую… это.       Бейкер помахал пальцем в пространстве между ними, где зависла невидимая связь из тысяч взглядов, случайных прикосновений, смеха, выпитого вместе кофе. Его слова липли к коже Кэтрин, как горячий воск, оставляя следы, которые она боялась разглядеть. А в горле застрял ком — смесь благодарности и злости. Злости к себе за то, что до сих пор не могла поверить. Брайан же всё забыл, как может он сейчас говорить так, как тот «старый» и «привычный» для неё Брайан?       — Когда ты рядом, всё встаёт на место.       — Ты не… не должен… — начала Хилл, но продолжить в себе сил не нашла. Мозг вдруг перестал рационально мыслить, а сознанию так хотелось ухватиться за мысль, что всё сказанное Бейкером правда.       Резко поднявшись со стула, Бейкер шагнул ближе к ней, заставляя Кэтрин инстинктивно отпрянуть к подоконнику. Стекло впилось в спину холодом, но Брайан остановился в шаге, подняв руки в мнимом отступлении, когда понял, что жест вышел слишком резким. Его движение было порывистым, почти нервным, словно Бейкер боялся, что если сейчас не скажет, то девушка снова исчезнет в тумане амнезии.       — Я не должен? Ты думаешь, я пришёл из жалости? Что это… — Брайан махнул рукой в сторону конфет. — Просто жест из советов «Как поддерживать друзей»? Может, я и не помню нас… Но я помню, как сегодня утром я выбирал эти чёртовы конфеты. Потому что знал, если я правильно вспомнил, то они заставят тебя улыбнуться. Даже если улыбка будет едва заметной.       Хилл впервые увидела, как дрожат его пальцы — те самые, что раньше так уверенно держали кисть — прикрыла глаза, чувствуя, как предательская влага подступает к ресницам. Ненавидела Кэтрин эти дурацкие слёзы, которые были немым свидетельством её слабости. Но когда она открыла глаза, Бейкер стоял всё так же близко, а его дыхание смешивалось с её прерывистыми вдохами. Он ждал, готов был ждать сколько понадобится Хилл на ответ.       — Я боюсь, — вырвалось у Кэтрин, тише шелеста ветра за окном. — Боюсь, что я никому не нужна с…       Она не договорила, но Брайан кивнул, будто услышал непроизнесённое: «Боюсь, что никому не нужна со своими проблемами». Рука Бейкера медленно потянулась к плечу девушки, давая время отпрянуть. Но Хилл не отстранилась. Наоборот, девушка сделала шаг вперёд, уперевшись лбом в его плечо. Запах его одежды — стиральный порошок с ноткой ментоловой жвачки — ворвался в сознание, вытесняя запах серы от Тени. Кэтрин впилась пальцами в ткань рубашки, чувствуя, как под ней бьётся сердце Брайана — ровно, громко, настойчиво. Собственный пульс откликался дисгармонией, словно два метронома, запущенных вразнобой. Ладонь Бейкера наконец легла на её спину с невесомой лёгкостью. Сродни объятиям старшего брата, который обещал защитить от всей тьмы вокруг и которого у Хилл никогда не было. Не обнимал, не прижимал — просто касался, давая понять: «Я здесь».       — Ты нужна. Даже если бы ты пришла ко мне с горой этого… дерьма, — Брайан коротко хмыкнул, подбирая её же слово. — Я бы слушал. Потому что ты не проблема. Ты человек.       Кэтрин почувствовала, как по спине пробежали мурашки. В горле снова запершило, но теперь не от слёз, а от чего-то другого — надежды, в которую так искренне хотелось верить. Рука Бейкера медленно водила по её спине, рисуя бессмысленные узоры — спирали, круги, зигзаги.       — Когда я попал в аварию… — по Брайану было видно, что он делится чем-то до предела личным и трепещущим. — Я долго не мог понять, почему какая-то незнакомая девушка приходит ко мне и пытается утопить меня в наших совместных воспоминаниях. Почему она не сдаётся, а прёт как грёбаный атомный ледокол.       — Не знаю, о ком ты, — пробормотала Хилл, всё ещё уткнувшаяся в его грудь.       — Конечно не знаешь, — Брайан позволил себе маленькую улыбку, подыгрывая её притворству. — А потом я понял, что она просто дорожит мной. Что мои проблемы отзываются внутри неё, потому что мы друзья, даже если я этого не помню. И тогда я пообещал себе, что я тут же примчусь на выручку, как только тебе понадобится помощь. Я знал, что могу не вспомнить к этому моменту наш общий год, но дал такое обещание, потому что ты от меня не отвернулась. Значит, не отвернусь и я. Грузи меня. Грузи всем, чем хочешь. Я не сломаюсь.       Отстранившись от его груди, Кэтрин впитывала эти слова, как губка яд. Они были опасными — слишком сладкими, чтобы быть правдой. Внутри рвануло — будто плотину прорвало. Слова хлынули обрывками: про ночные кошмары, где отец зовёт её на край моста; про то, как ненавидит запах гвоздик из похоронного букета; про страх, что однажды все устанут от её сломленности; про то, что стоит ей начать говорить — и все отшатнутся от потока её боли.       Они замолчали, и в тишине Хилл поймала себя на мысли, что впервые за долгие месяцы ей не хочется бежать. Не хочется зарываться в одеяло, прячась от Тени, которая вгрызается в неё. Потому что здесь, рядом с этим вечно позитивным и любящим человеком, даже боль казалась чем-то временным. Как дождь за окном, который когда-нибудь перестанет стучать по подоконнику. Страх ещё клокотал где-то под рёбрами, но здесь, в этой кухне, пахнущей шоколадом и прошлым, он казался меньше.       Потом они пили крепкий чай с теми самыми конфетами. Горький шоколад с ликёром и вишней таял на языке, смешиваясь со слезами, которые Кэтрин больше не прятала, беспечно позволяя им течь. Брайан не спрашивал. Не давил. Просто сидел рядом, его плечо тёплым якорем удерживая её в реальности.              Работа отвлекала от всякого дерьма и помогала перенаправить энергию в мирное русло. Всё же после интенсивных махов рукой с шейкером оставалось не так много сил на злобу и раздражение. Посетители же смешались в одно единое месиво и не бесили, как обычно. Кэтрин и не из такого выбиралась, поэтому знала: нужно просто больше работать, чтобы выгнать из головы навязчивые мысли. Если не думать о смерти, то её как будто бы просто нет рядом. Рядом есть только весёлая музыка, яркие софиты, запах креплёного алкоголя и бесконечный шум людей. Стоило провести глупую аналогию с самой жизнью, потому что стоило наступить рассвету, клуб медленно умирал, оставляя лишь лениво убирающийся персонал. Такое затишье Хилл обычно одновременно и нравилось, и нет. В одни дни это помогало собраться с силами без отвлекающих факторов, а в другие оставляло один на один с мыслями. Мало ли что можно надумать, пока монотонно оттираешь барную стойку от грязного отпечатка бокала. Кэтрин повела ноздрями воздух — едва уловимый запах виски, что-то знакомое и ядовито-терпкое. Иногда от папы так пахло…       Затихшая к утру музыка куда-то делась вообще, хотя Кэтрин это не сразу заметила. Стук бокалов или бутылок о барную стойку стал слишком громким. Дыхание вдруг сбилось, становясь прерывистым. Когда волоски на затылке встали дыбом, Хилл неприятно поморщилась, пытаясь хоть как-то усмирить поднимающуюся внутри панику. Работа — одна из немногих шестеренок, что в её жизни функционировала исправно, поэтому Кэтрин не могла проебать и её. Здесь Тень никогда не нарушала покой девушки, и Хилл надеялась, что так оно и останется. Как говорится, хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих надеждах. Возможно, там было про планы, но сейчас в разуме Кэтрин всё воспалилось настолько, что она едва узнавала предметы наощупь.       — И это твоя работа? Подающая надежды фигуристка работает в таком притоне… Мда, твои мечты всегда воняли бухлом. Только сейчас тем, что подороже.       Кэтрин вцепилась пальцами в стойку и опустила голову к полу, пытаясь привычно посчитать до пяти или десяти. Не могла она подвести Ходжа и Доминика, просто не имела права. Стоило Хилл попытаться сделать шаг в сторону, её вновь неприятно качнуло. Не сейчас! Голова разрывалась с такой силой, как будто все нервные импульсы пришли к мозгу одновременно, хотя… Было ли это так далеко от правды?       — Твой папа был бы рад! Хочешь продолжить семейную традицию алкоголизма? Может, хоть это сможешь.       Обхватив руками голову, Хилл присела на корточки и уперла локти в колени. Группировка не помогла и не уберегла — звучащий в ушах пульс только ускорялся. Кэтрин хотела крикнуть, что всё это глупости, но во рту смертельная пересохло, а с уст сорвался лишь хриплый стон. Дышать через рот не так уж и помогало, а каждый вдох давил на грудь. Пальцы сжали волосы — рывок, резкий, почти болезненный. Нужно сосредоточиться. Как там учат? Пять предметов перед глазами. Но мозг Хилл отказывался считать. Вместо этого он выплёвывал обрывки: мертвенно бледное лицо отца в гробу, Тень в зеркале, её собственные трясущиеся руки, открывающие пузырёк с таблетками.       — Ты следующая! Это наследственность!       Пытаясь защититься, Кэтрин прижала к ушам, но голос звучал внутри, разрывая череп на части. Всё сузилось до точки, в которой сошлись все чувства: пол под коленями, собирающиеся в глазах слёзы, запах алкоголя и привкус металла во рту. Что-то оглушительно шлёпнуло по плечу, так что Хилл чуть не рухнула на пол. Ощущения стали настолько гиперболизированными, что Кэтрин не сразу поняла — не шлёпнуло, это легко опустилась на плечо чья-то ладонь. В восприятии всё отчаянно смешалось: почему-то слишком яркий свет, бокал у самого лица и взволнованно бормочущий Доминик напротив. Хилл силилась разобрать что-то, хотя бы прочесть по губам, но всё без толку.       Когда Уоррен тряхнул её посильнее, Кэтрин сначала опешила, но потом всё же призналась самой себе, что это сработало. Дрожь стала медленнее, сердцебиение — глуше, а темнота отступила, оставляя после себя перемирие. Воздух, холодный и обжигающий, наконец вошёл в лёгкие полной грудью. Хилл медленно разжала пальцы, оставляя на ладонях красные полумесяцы, и подняла взгляд на Доминика. От его внимательного взгляда точно не укрылась её дрожь, поэтому Уоррен пошёл в наступление. Выпрямившись на какую-то долю секунды, он взял что-то со стойки и снова присел перед Кэтрин.       — Что за бокал и для чего?       Абсолютно невменяемым взглядом Хилл смотрела на бокал, разглядывая, как свет играет прозрачными гранями. У неё был верный ответ, просто где-то глубоко внутри, под слоем страха и липкой паники, нужно только…       — Кэтрин, посмотри на меня, — упрямо, но спокойно проговорил Доминик, сжав руки на плечах девушки. — Что за бокал и для чего?       — Хайбол, — максимально напрягаясь, всё же ответила Кэтрин. — Для виски с содовой.       — Шпритц?       — Апероль, просекко, содовая, — Хилл сама поражалась, как быстро формулировала правильные ответы. — Долька апельсина, лёд.       Привычные вопросы, отточенные регулярными действиями, потихоньку приводили в чувства. Время тянулось как жвачка. Минуты? Секунды? Часы? Она не знала. Лишь когда равное, хриплое дыхание начало возвращаться, а пальцы перестали дрожать как в лихорадке, Кэтрин поняла: волна отступает. Следующее понимание приятное согрело душу — это всё Уоррен. Приятно было ощутить, что кто-то всё же заботится о ней, даже здесь, хотя признавать собственную слабость Хилл не хотелось. С его же помощью девушка выпрямилась и устояла на ногах. Самый страшный пик приступа миновал, так что Кэтрин оставалось только привести дыхание в норму.       — Время для ролевой игры, — с усмешкой предложил Доминик, хотя по тону быстро стало очевидно, что отказаться нельзя.       Хилл даже не успела придумать причину для отказа, как Уоррен за плечи вытащил её из-за барной стойки и усадил с другой стороны. Когда Доминик вернулся на место бармена, то на его лице вновь растянулась несерьёзная усмешка, хотя глаза оставались серьёзными. Понять это волнение Кэтрин могла, вряд ли в клубе каждый день кто-то ловил паническую атаку без видимой причины.       — По правилам ты должна сделать заказ, — скучающе подперев подбородок локтем, намекнул Уоррен.       — За счёт заведения или с вычетом из зарплаты? — съязвила Хилл, утомлённо опираясь щекой о ладонь. Начиная понимать, что сейчас за сцену с допросом будет устраивать друг, она потеряла всякий интерес к этому. Почему всем есть дело до её приступов?!       — Вода? Прекрасный выбор для прекрасной дамы! — казалось, Доминик был на своей волне и лучше неё знал, что нужно. — Прошу!       В ответ Кэтрин кисло улыбнулась, словно закусила лаймом текилу, а не глотнула простой воды. Наверное, с артистизмом Уоррена нельзя было не улыбнуться ни одному его несерьёзному действию. Так и ведь и не думаешь, что работа у Доминика серьёзная и не для клоунов.       — А теперь рассказывай, — в голосе Уоррена отчётливо слышалась несвойственная ему тревога. — И нет, Кэтрин, отбрехаться у тебя не получится.       — Просто поплохело, — отмахнулась Хилл и сделала ещё глоток воды, чтоб скрыть тихий голос.       — Я терпеть не могу эту херню про «всё нормально», — Доминик наклонился ближе, и в его глазах вспыхнуло что-то острое и живое. Не злость. Что-то глубже. — Нормальные люди не бледнеют, как призраки, и не хватают ртом воздух, будто их топят. Это не «просто поплохело».       — А что ты хочешь услышать? — голос Кэтрин сорвался на хрип. — Что у меня в голове сидит голос, который твердит, что я кончу так же, как мой отец? Что я каждую ночь просыпаюсь и проверяю, дышу ли? Что у меня только что была сраная паническая атака? Что я чуть не сдохла от того, что пахнет виски?       В попытке успокоиться Хилл шумно сглотнула. Горло болело, будто она кричала. Может, и кричала — Кэтрин не помнила.       — Чёрт… — Уоррен медленно провёл ладонью по лицу. — Кэтрин, ты же понимаешь, что это пиздец, да?       — Давай без этого. Не нужно этого… — пальцы девушки снова вцепились в край барной стойки, но с непривычной стороны посетителей. — Я справлюсь. Просто не мешай мне работать.       — Работать? — Доминик с явной иронией фыркнул. — Ты сейчас выглядишь так, будто тебя вывернули наизнанку.       — А как я должна выглядеть? — Хилл резко развернулась к нему. Глаза горели, но слёз не было. Слёзы кончились давно.       Уоррен не ответил. Он просто смотрел, даже не в глаза, а сквозь них, будто видел все те трещины, что Кэтрин так тщательно скрывала всё это время. Клуб был почти пуст, но запах вчерашнего веселья — сладкий, прокисший — всё ещё витал в воздухе.       — Кэтрин, — Доминик склонился через стойку, понизив голос. — Ты же знаешь, что можешь рассказать мне.       — Что рассказать? — Хилл нервно усмехнулась, но звук вышел надтреснутым. — Что мой отец умер от того, что не смог завязать? Что я боюсь повторить его путь? Что каждый раз, когда я чувствую запах алкоголя, мне кажется, будто я уже в гробу?       Будто споткнувшись о собственные слова, Кэтрин резко замолчала. Произнести это вслух значило сделать реальным. А реальное нужно признавать, а не оспаривать.       — Ты же понимаешь, что он шёл на дно и тянул тебя туда же? — он вздохнул и вновь накрыл плечо Хилл ладонью. — А теперь ты свободна.       — Неправильно так говорить, — тускло заметила Кэтрин. Внутри всё словно трещало по швам: тёмная половина пыталась отделиться от светлой, но это приносило лишь неплодотворную боль. Температурило.       — Неправильно врать, а я говорю то, что думаю, — подбодрил Уоррен. — Сама посуди, в последнее время ты только о нём и думала. Как бы он не напился, как бы он не натворил херни, как бы он работу не проебал.       Хилл вяло кивнула. Самое странное — это иррациональные привязанности. Мозг уже просчитал и подсчитал, что без этого человека будет лучше, а сердце всё ещё держится. Казалось, чего проще отпустить, но что-то липко держит.       — Я на него злилась, — тихо призналась Кэтрин то ли самой себе, то ли Доминику. — Что он слабый, безвольный. Что не хочет бороться за что-то, а просто плывёт по течению, как… Иногда даже без причины, просто за то, что он… такой.       — Я вот что понял, — неожиданно начал он и лишь на секунду задумался, не резанет ли это по подруге. — Ты всё ещё ждёшь, что он вернётся. Даже злишься, потому что не можешь врезать ему за этот поступок.       — Может, и так, — прошептала Хилл, глядя на расплывающиеся в воде блики. — Но это глупо.       — Не глупее, чем винить себя, — обогнув барную стойку, Уоррен присел на стул рядом с ней. — Он выбрал свой путь. Ты выбираешь свой. И твой путь не кончается на краю моста, поняла?       К горлу снова подступил комок подступил, но на этот раз Кэтрин сумела его проглотить и запить остатками воды в бокале. Возможно, слова Доминика начали действовать, как бальзам, затягивая трещины в душе. Или же просто усталость взяла верх, притупив остроту боли.       — Поняла.       — Вот и умница, — Уоррен достал потянулся за начатой бутылкой минералки и на всякий случай долил в бокал. — Знаешь, что самое ироничное? Ты тут всех спасаешь от их же демонов, а своих даже тронуть не даёшь.       — Они проще, — не задумываясь, пробормотала Хилл.       — Кто?       — Чужие демоны.       Между ними повисла густая и неловкая тишина. Эта передышка помогла Кэтрин чуть прийти в себя и обдумать произнесённые другом слова. Очевидно, что Доминик был прав, хотя и не имел никакого права так говорить о её отце. Или Хилл так думала из-за того, что он действительно был прав, и эта правота отзывалась слишком острой обидой внутри разбитого сердца. Разглядел даже Уоррен за эти несколько встреч, ограниченных минутами, а она, вся такая внимательная и умная, просрала очевидные намёки. Доминик, заметивший, что Кэтрин снова окунается в опасную пропасть размышлений, тихо хмыкнул и покачал головой. Ему хотелось донести до девушки, что зря она забивает себе голову, но слова Уоррен выбрал привычно иронические:       — Ладно, доктор Уоррен ставит диагноз: ты много думаешь и мало просишь о помощи, — Доминик посмотрел на неё таким неожиданно мягким взглядом, без привычной иронии, без намёка на шутку.       — О, — Хилл закатила глаза. — Гениально, док.       — Лечение: сейчас ты идёшь домой. Спать. А на следующую смену я поставлю кого-нибудь ещё, — он мягко ткнул пальцем ей в грудь, куда-то меж ключиц, скрытых за рабочей униформой. — Иначе уволю.       — Дом, ты не можешь меня уволить, — тускло парировала Кэтрин, чувствуя, что внутри поднимается какое-то подобие лёгкости.       — Ходж может. А уж я ему на ушко шепну, — Уоррен зловеще поиграл бровями.       Хилл хотела огрызнуться, но вдруг осознала, что сил нет даже на это. Тело будто налилось свинцом, а веки предательски отяжелели. Минута на вздох и слабость тела, а потом Кэтрин безоговорочно приняла условия Доминика.       — Ладно, — сдалась Хилл, медленно и неохотно сползая с барного стула. — Но только потому, что ты зануда.       — Иди уже.       Уоррен подтолкнул её к выходу, и Кэтрин, к собственному удивлению, послушалась. На улице рассвет только-только размывал чёрное небо в голубизну. Холодный воздух обжёг лёгкие, но в этом было что-то очищающее и успокаивающее. Последствия прошлой смены, с которыми не успела разобраться Хилл, Доминик оставил как есть на совесть того, кто раньше всех придёт этим вечером. Выйдя из клуба вслед за Кэтрин, он какое-то время смотрел на её распрямившиеся плечи и уже спокойное лицо, а потом довольно улыбнулся и повернулся к двери, чтоб закрыть на ключ.       — Эй, — позвал вдруг Уоррен, заставив девушку обернуться. А когда она обернулась, то машинально пожал плечами и вдруг стал серьёзным. — Ты не одна, поняла?       Хилл не ответила, просто кивнула, глядя на потрескавшийся асфальт. И этого хватило. Её не выгнали за минутную слабость, а значит, работа ждала. Да и, как известно, работа лечит.       Ну или хотя бы заставляет временно забыть, что хочется сдохнуть.              То, что Доминик — гребаное трепло, стоило ожидать, но всё же Кэтрин хотелось надеяться, что их разговор останется между ними. Однако, судя по внимательным взглядам Ходжа, эти надежды были беспочвенными. Хилл сильнее старалась контролировать себя на работе, но чем усиленнее она это делала, тем чаще замечала взгляды босса в свою сторону. Задумчивое лицо пряталось за вежливой улыбкой для посетителей, трясущиеся руки находили применение в усиленной работе с шейкером, но печаль в больших глазах была очевидна. Пристальное внимание Бейкера, у которого были и другие проблемы, напрягало Кэтрин, которая не могла отделаться от впечатления, что её со всеми этими припадками скоро уволят. Думать об этом не хотелось, но всякий раз когда Ходж кидал обыденный вопрос «справляешься?», Хилл ловила себя на этой мысли.       Справлялась она? Хер там. С коктейлями по инструкции, нарочито вежливыми беседами и оттиранием пятен с барной стойки, конечно, справлялась. А с собственной жизнью уже нет. Но признаваться в этом кому-то кроме себя Кэтрин не собиралась. Если её собственное сознание так мучило, то Хилл даже представлять не хотелось, как Бейкер рассмеётся прямо в лицо и выгонит взашей психованную барменшу. Только Кэтрин не собиралась сдаваться, а поэтому не давала слабины даже под самым внимательным взглядом.       Так что где-то девушка определённо просчиталась, раз уж Ходж вызвал её к себе в кабинет после смены.       Хилл замерла перед дверью, всё никак не решаясь постучать. То лицо, с которым Бейкер её позвал пару часов назад, не сулило ничего хорошего. Возможно, их настигли какие-то отголоски разборок с Оушеном или Кассандра с Леоном добавили им новых проблем, но Кэтрин нутром чуяла, что касается разговор только её. В голове мысленно проносились оправдания, которые бы помогли Хилл остаться в месте, где её апатия уходит на второй план. Обычно Ходж был суров, так что каждое слово приходилось подбирать с особой точностью, опрометчивости он точно не потерпел бы. Пока Кэтрин с роящимися в голове мыслями стояла перед кабинетом, Бейкер сам открыл ей дверь и замер на пороге, как пес, учуявший добычу. Ходж бросил нечитаемый взгляд, от которого хотелось поёжиться, и впустил Хилл внутрь. Кабинет не менялся, как не менялся сам Бейкер, и производил серьёзное впечатление. В ушах неприятно зашумело, и Кэтрин зажмурилась на несколько секунд.       — Смотри-ка, наконец нашёлся человек, который выскажет тебе всё в лицо! Как думаешь, будет приятно услышать, что ты слабачка?       Не веря собственным ушам, Хилл резко дёрнулась, словно от удара током. Только не сейчас и не здесь… Ответственный момент стал ещё более удушающим, стоило Кэтрин услышать скрипучий голос Тени. Она не могла испортить всё сейчас…       — Садись, — Ходж в противовес её внутренним метаниям звучал спокойно и уверенно.       Мужчина вернулся в своё кресло, и Хилл, как в замедленной съёмке, села напротив него. Каждый её жест, взгляд из-под опущенных ресниц и вздох — всё отражало нервозность и беспокойство. Кэтрин даже начинало казаться, что она не сидит в кресле, а захлебывается в холодном море за тысячи километров от берега.       — Рассказывай, — неожиданно произнёс Бейкер, положив сцепленные руки на рабочий стол.       Хилл хотелось переспросить, о чём он вообще, ведь никаких эксцессов в баре ни за сегодня, ни за минувшую неделю не произошло. Возможно, Кэтрин была более раздражённой и дерганной, потому что чем ближе похороны, тем меньше она спала по ночам. Но ведь и Ходж знал её не первый день. Хотел бы покладистого бармена — уволил бы давным-давно.       — И что ты скажешь? Твои проблемы никого не волнуют!       — Всё нормально, — попыталась убедить себя Кэтрин, пока в голове звучал чужой, искаженный эхом пустоты голос в голове звучал. — Нормально.       — Только и можешь думать о том, какая ты бедная и несчастная! Беспомощная и жалкая! Посмотри, даже он тебя жалеет!       Подняв взгляд на Бейкера, Хилл прижала ладонь к груди, чувствуя, как под кожей дрожит что-то живое и испуганное. Осколок, застрявший в моменте падения. Но ни Ходж, ни её собственное тело не верило в мантру про нормальность. Мышцы свело судорогой, будто под кожей натянули и спутали провода под напряжением. Звон в ушах заглушал звук собственного дыхания, а где-то в глубине грудной клетки росло чувство — будто сейчас лопнет сердце, набитое осколками стекла. Лёгкие, вопреки командам мозга, хватали воздух короткими, прерывистыми глотками.       — Кэтрин!       Сердце колотилось, вырываясь из груди, а в глазах плясали чёрные пятна. Сколько она вообще спала этой ночью? Спала же? Кэтрин помотала головой, пытаясь вспомнить, но все предыдущие дни смешались в одну кашу. Холодные и сильные пальцы сжались на её плечах. Перед лицом девушки возник Бейкер, лицо его в глазах Хилл было размытым, но и этого хватало, чтобы оценить, насколько он взволнован. Кэтрин попыталась оттолкнуть его, но трясущиеся руки не слушались.       — Дыши… — коротко сказал Ходж. Не приказ, не просьба — констатация. Как будто напоминал: ты умеешь это делать.       Пальцы сжались на плечах, и Хилл выдохнула, тут же жмурясь. Бейкер не отпускал плечи, его пальцы впивались в кожу почти болезненно — якорем в бушующем море — словно он не контролировал силу. И Кэтрин внезапно осознала: он боялся. Не за клуб, не за бармена, не за репутацию — за неё, за свою подругу.       — Сколько раз ты ещё позволишь им видеть себя такой?       — Отвали, — Хилл произнесла это чётко, глядя куда-то поверх плеча Ходжа в пустоту.       Бейкер поднял бровь, но промолчал. Возможно, решил, что это ему. Звон в ушах Кэтрин постепенно отступил, сменившись глухим стуком сердца. Несмотря на единственное слово, прозвучавшее из уст девушки, пальцы Ходжа не отпускали, его хватка была твёрдой, почти грубой, и именно эта тяжесть и возвращала её в реальность. Кэтрин резко дёрнула головой, пытаясь прийти в себя и выбить из сознания чужие мысли, и встретилась взглядом с Бейкером. Его глаза — обычно холодные, как лезвия — сейчас отражали что-то странное. Не жалость. Не раздражение. Скорее… понимание?       Хилл так судорожно втянула воздух, словно это был последний доступный кислород. Запах кожи кресел, парфюм Ходжа, шуршание Сириуса в углу кабинета — всё врезалось в сознание, напоминая Кэтрин, что она всё ещё жива, а всё вокруг реально. Тяжело сглотнув, она кивнула Бейкеру, молчаливо благодаря за его спокойную реакцию и успокаивающе крепкие руки на плечах.       Внезапно Ходж отпустил её, шагнул к шкафу и с грохотом распахнул дверцу. Начатая бутылка виски, два бокала и кубики для них — привычный ритуал. Молчаливая Хилл лишь следила за тем, как мужчина расставлял предметы на столе. На задворках сознания пульсировала мысль, что делает Бейкер, но Кэтрин не могла её даже додумать как следует. Ходж поднял один из стаканов к свету, демонстрируя девушке едва заметную трещину у основания.       — Смотри. Выбросишь — разлетится, наполнишь — выдержит, — он поставил стакан обратно на стол, не сводя глаз с Хилл. — Выбирай.       Кэтрин замерла. В словах Бейкера не было намёка на метафору, но она услышала её между строк. Этот человек умел вскрывать её броню без единого слова, как консервный нож разрезал жесть. Делая вид, что замешательство Хилл неочевидно, Ходж бросил по два кубика в каждый стакан и открыл бутылку. Запах ударил в нос — терпкий, знакомый, как хлёсткая пощёчина. Кэтрин зажмурилась, но картинка в голове проявилась без её ведома: отец у окна, бутылка в дрожащих пальцах, жалкий, пьяный голос…       — Не могу, — Хилл тихо отказалась от придвинутого к ней стакана с виски.       — Можешь, — Бейкер сел в своё кресло и смерил девушку серьёзным взглядом. — Ты думаешь, я не видел, как ты на бутылки пялишься? Боишься, что повторишь его судьбу?       Кэтрин вздрогнула. Как он?.. Хотя предположение определённо возникло, заставляя обиду разгореться в груди.       — Тебе Доминик рассказал? — рассеянно предположила Хилл, не отрывая взгляда от стакана с алкоголем.       — Доминик? — на долю секунды на лице Ходжа промелькнуло настоящее удивление. — Брайан.       — Брайан? — переведя взгляд на него, тупо переспросила Кэтрин.       — Он рассказал про твоего отца, — неохотно пояснил Бейкер. — Попросил присматривать за тобой, когда ты в клубе.       Судорожный выдох. Хилл даже на долю секунды удивилась — она стала точкой соприкосновения рассорившихся братьев? Не будь ей так до трясучки погано, Кэтрин обязательно бы порадовалась, что хоть и косвенно, хоть и чуть-чуть, но поспособствовала примирению. Ходж, даже не подозревавший, какие мысли мелькают в голове Хилл, взял свой стакан с виски и выжидающе посмотрел на неё. Дрожащими руками Кэтрин взяла стакан. Жидкость расплёскивалась, обжигая пальцы. Первый глоток — огонь по пищеводу, второй — взрыв в желудке. Кашель вырвал её из оцепенения. Хилл вытерла губы тыльной стороной ладони, ожидая, что её вот-вот вырвет. Но вместо тошноты в тело пришло странное облегчение. Дрожь в коленях стихла, а сердцебиение больше не напоминало барабанную дробь.       — Не стоило в это втягивать тебя, — чуть хрипловато ответила Кэтрин.       — Хочешь, чтобы от тебя отстали? — Бейкер едва слышно хмыкнул и развернул лицо в сторону Кэтрин. — Чтобы мы сели и смотрели, как ты медленно себя уничтожаешь?       — То есть я, по-твоему, настолько слабачка? — произнесла Хилл больше с констатацией факта, потому что на другие эмоции уже сил не было.       — Ты думаешь, сильные не боятся? — Ходж откинулся в кресле, которое заскрипело, будто протестуя. — Боятся. Просто пьют и работают. Как я. Как ты.       Хрипло и неожиданно Кэтрин рассмеялась, а Бейкер ухмыльнулся в ответ, и в этот момент его лицо стало почти дружелюбным. Ходж налил ещё и себе, и совсем немного ей, отпил и вдруг совсем живо усмехнулся:       — Знаешь, почему ты всё ещё работаешь здесь, хотя иногда приносишь уйму проблем? — Бейкер дождался её молчаливого и отрицательного кивка и продолжил: — Потому что ты как этот виски. Гадость редкая, но крепкая.       Хилл выпила остатки из своего стакана. Теперь горечь казалась знакомой, почти успокаивающей. Мысли о том, что это ещё сильнее роднит с отцом, ушли куда-то на второй план, позволяя Кэтрин немного остыть и прислушаться к словам Ходжа. Раз её не сломили спортивная травма, одиночество, Ходж и долбаные таблетки — значит действительно что-то в ней было охренительно крепким. И будь она проклята, если проебет этот стальной стержень внутри себя.       — Я не… не подведу, — прошептала Хилл, глядя на трещину в столе. Слова давались с трудом, внутри всё переворачивалось от боли и эмоций, но Кэтрин потихоньку успокаивалась благодаря словам Бейкера.       — Ты уже подвела, — без всяких прикрас Ходж прошёлся по живому. — Себя. Ты просто громче всех молчишь, хотя выглядишь как загнанный зверь.       Загнанный зверь. Хилл стиснула зубы. Точно. Тот, что бежит по кругу, пока не рухнет и не испустит дух. Это определение очень подходило ей, особенно сейчас, в этом состоянии то ли прострации, то ли глубокой обиды на мир. Кэтрин не ответила Бейкеру, но он считал её немое согласие по безотчётному движению пальцев по столу. Искала опору, даже сидя в кресле.       — Знаешь, что мне всегда помогало? — он залпом выпил свой бокал с виски и чуть сощурился, вероятно, из-за своих мыслей, но это лишь заставило девушку хмыкнуть. — Выплёскивать всё в спортзале. Боксёрская груша — идеальный слушатель. Не перебивает и не даёт дурацких советов.       Ходж не умел утешать. Зато умел превращать её катастрофы в бытовуху — ту, что можно пережить, заклеить скотчем, залить виски. И Хилл цеплялась за это, как за якорь.       — Ты предлагаешь мне избивать неодушевлённые предметы? — Кэтрин приподняла бровь, мысленно представляя, как лупит кулаками призрак Тени. Идея странным образом засела в голове, обретая абсурдную привлекательность.       — Это всё ещё лучше, чем изводить себя, — парировал Бейкер, внезапно становясь серьёзным. — Ты ведь этим занимаешься. Каждый день.       Кэтрин отвернулась, чувствуя, как в горле снова поднимается ком от понимания того, как он прав. Поймав взглядом любопытные глаза Сириуса, Хилл едва заметно приподняла уголки губ, хотя на душе чувствовалась растерянность. Кэтрин не была слабой, но Ходж стал для неё опорой. Его поддержка — тихая, но абсолютная — ощущалась, даже когда мужчина молчал. Он не лез с вопросами, не требовал объяснений, просто… был рядом. Как стена, о которую можно опереться, когда ноги подкашиваются. Это чувствовалось и раньше, когда Бейкер брал за неё ответственность и нырял в дерьмовые проблемы, но сейчас, в этом неловком и нелогичном разговоре, это ощущалось ярче.       Ходж видел. Всегда видел. Но не давил, будто понимал: Хилл сломается, если кто-то тронет трещины в её броне. Бейкер не спасал и не лечил. Он просто позволял быть сломанной, злой, неидеальной. Позволял качать свои права и иногда хлёстко отрезвлял, не позволяя творить идиотские вещи.       А дальше был удобный кожаный диван, странный плед из ниоткуда и, Кэтрин едва поверила глазам, коробка кассет с надписью «Не выкидывать». The Smiths, Joy Division, Nirvana — голоса, которые кричали так же громко, как мысли самой Хилл. Ходж, оказывается, слушал то же, что и она в шестнадцать, когда мир казался одной сплошной несмешной серией ситкома.              Кэтрин сидела в ванной, полной воды, которая постепенно остывала. Короткая передышка перед очередной вехой кромешной тьмы. По зеркалу стекал конденсат, искажая отражение Хилл до неузнаваемости, будто кто-то размазал её акварелью по стеклу. Кэтрин прикрыла глаза, пытаясь представить, как тяжесть утекает в воду сквозь кожу. Но вместо облегчения в груди зашевелилось что-то колючее, цепкое. Остановить мысли о завтрашнем дне было просто невозможно, ещё хуже действовали на Хилл образы, что рисовало сознание. Отец в гробу. Сколько раз Кэтрин сознательно этого хотелось, сколько раз она буквально желала ему смерти, но сейчас морально не могла смириться с этим. Хотя это был закономерный конец для него, Хилл надеялась, что он протянет ещё какое-то время и боль от утраты не настигнет лавиной. Однако жизнь предоставила Кэтрин шанс решить всё залпом, не растягивая привязанность к отцу, который собирался измениться в лучшую сторону. Шанс вспороть шрам, выпустить едкий гной и жить дальше.       — Надеешься, что завтра всё закончится? О, моя наивная идиотка Кэтрин! Всё только начинается!       Глаза Хилл взметнулись к запотевшему и мутному зеркалу над раковиной. Но Тень не нуждалась в чёткости. Зеркальная поверхность теперь была чёрной, будто за ней зияла бездна, а в центре медленно проявлялся силуэт: слишком высокий, слишком худой, с плечами, острыми как лезвия. Она проступала сквозь туман, как гниль сквозь кожу. Зеркало запотело сильнее, и Тень проступила чётче — отец? Она сама? Чудовище с её лицом и пустыми глазницами?       Воздух стал густым, тяжёлым, и каждый раз, когда Кэтрин вдыхала, лёгкие не наполнялись. Зеркало заколебалось, и Тень просочилась наружу, растеклась по кафелю, потянулась к её щиколоткам. Хилл не знала, вскрикнула ли она или только подумала об этом, но успокоиться это не помогло.       — Завтра похоронишь его. А после — себя.       Кэтрин резко опустила голову под воду, чтобы заглушить звук. Молчание оглушило: только глухой рокот в ушах и пульсация в висках. Но даже тут Тень не умолкала. Её слова пузырьками всплывали на поверхность, складываясь в фразы:       — Он сбежал. Ты следующая. Тебе осталось только последовать за ним. Ведь ты уже на дне.       Тень вытянула щупальце, коснувшись её плеча. Ледяное. Настоящее. Такие холодные пальцы обхватили запястье Хилл под водой. Кэтрин вскрикнула, дёрнулась, и волна хлёстко ударила в бортик, а часть воды хлынула на пол, шлёпаясь по плитке. Когда Хилл вынырнула, отдышаться не получилось, вдохи оставались бесплодными. В ушах звенело, в висках стучало, а Тень смеялась, заполняя комнату эхом тысяч голосов:       — Ты… не… настоящая… — выдавила из себя Кэтрин, но голос скатился к кашлю.       Тень скрипуче рассмеялась и провела чем-то воздушным вроде пальца по бортику ванной, подбираясь ближе к коленям Хилл.       — Зато твой страх настоящий. Папочка бы гордился.       Кэтрин болезненно дёрнулась, вода хлюпнула, снова выплёскиваясь на плитку, а Тень смеялась хрипло, надсадно, как скрип несмазанных петель.       — Я не он! — Хилл бесполезно пыталась перебить смех в собственной голове.       Пытаясь отшатнуться от расползающейся тьмы, Кэтрин задела шампунь, и тот полетел на кафель. Хотелось расплакаться от обиды на весь мир, словно дурацкая банка стала последней каплей. Почему ей не везло настолько тотально…       — Мать твою, — машинально прошипела Хилл.       — Кэтрин? — послышалось взволнованное из-за двери. — У тебя всё нормально?       Кэтрин тихо прокашлялась в кулак, чтобы хоть как-то восстановить голос после крика. Скорее всего, Тейт слышал всё это громкое представление, этот триумф её слабости, и среагировал на шум. И эта мысль оказалась ещё унизительнее, чем все предыдущие. Маршалл был таким светлым и ярким, что Хилл не хотела портить его вкраплениями своей темноты.       — Да, — сипло крикнула Кэтрин.       — А если честно?       Три слова ударили на поражение. Вспороли грудь и впечатались в самое сердце. Хилл болезненно всхлипнула, переводя взгляд на злорадную Тень. Воздух в лёгких оказался настолько спёртым, что ответить Тейту было нечем. И нечего. Не дождавшись ответа, Маршалл медленно открыл дверь и быстро зашёл внутрь, не впуская сквозняк.       — Смотри-ка, герой думает, что спасёт тебя? Он знает. Знает, как ты ночами глотаешь таблетки, чтобы заглушить мои слова. Знает, что ты слабая.       Кэтрин мелко задрожала, понимая, что внимательный взгляд Маршалла на неё — подтверждение слов, засевших на подкорке мозга. Тейт не спрашивал. Не кричал. Просто шагнул вперёд, перекрывая собой зеркало, и опустился на колени, хватая лицо Хилл ладонями. Пальцы Маршалла были шершавыми, но тёплыми, навязчиво, настойчиво живыми. Всхлипнув, Кэтрин попыталась вырваться, но Тейт прижал её лоб к своему плечу. Аромат его кожи — сладость, дуб, что-то безнадёжно знакомое — ворвался в ноздри, вытесняя запах сырости и страха.       Хилл всхлипывала, пока дрожь не сменилась мелкой рябью, а сердце не замедлило бег. Маршалл молча гладил её по волосам, изредка бормоча что-то вроде «всё нормально» или «я рядом, я тебя держу», но его руки говорили больше слов. Подняв глаза в район Тени, Кэтрин собиралась ответить что-то уничижительное своей замолчавшей тьме, но Тейт положил руки ей на щеки и заставил смотреть в глаза. Выглядел он до ужаса мягко и понимающе, поэтому Хилл прикрыла глаза. В ответ Маршалл уткнулся своим лбом в её. Его футболка с персонажами какого-то дурацкого мультика мокла всё больше и больше, но Тейт не отстранился.       Когда Кэтрин практически справилась с приступом, он сдёрнул с вешалки полотенце и аккуратными движениями вытер её лицо, будто стирая следы паники, а затем накинул его на плечи.       — Вставай. Вода ужасно ледяная, замёрзнешь же.       Не сопротивляясь, Хилл позволила ему поднять себя, ноги подкашивались, но Маршалл стал её опорой. Такой твёрдой, что можно было устоять. В зеркале теперь отражались только двое: Тейт, обхвативший её со спины, и Кэтрин, бледная, но живая.       В спальне было теплее то ли потому, что Маршалл сделал горячий чай, то ли из-за того, что девушка сидела, закутанная в колкий плед. Тейт сидел рядом и бережно поглаживал ей ладонь в своих руках, пока сама Кэтрин наблюдала, как из чашки поднимается пар. Периодически она ещё подрагивала, но в остальном выглядела уже лучше, практически нормально, если не считать бледного лица и чертовски усталого, жалкого взгляда.       — Кэтрин, тебе лучше? — Маршалл провёл большим пальцем по её щеке, стирая остатки то ли слёз, то ли воды.       — Угу, — в ответ Хилл кивнула.       — Расскажи мне, что произошло. Пожалуйста, — Тейт сжал её ладонь крепче, показывая свою безусловную поддержку. — Ты можешь мне довериться.       Найдя в себе силы, Кэтрин подняла взгляд и посмотрела ему прямо в глаза. Зрачки Маршалла расширились, поглощая карий ореол радужки, и в них плавала тень её отражения — растрёпанной, с красными веками, но… живой. Дрожь потихоньку отступала, оставляя после себя стыд и пустоту. Конечно, Тейт заслуживал знать всё это, но Хилл до сих пор боялась его реакции. Дело было не только в слабости, это уже попахивало настоящим сумасшествием. А с психами не возится никто, кроме врачей. Слегка поёрзав на кровати, Кэтрин выдохнула и начала:       — Иногда мне кажется… Будто кто-то говорит со мной. Голос. Он… — Хилл сглотнула, чувствуя, как Тень нарастает за спиной, холодным ветром обдувая шею. — Он знает всё. Про папу. Про меня. Иногда я её вижу в зеркалах. В тенях. Я зову её Тенью.       Глаза Маршалла расширились от услышанного, и он выглядит шокированным, очевидно не ожидая такое услышать. Кэтрин понимала, что её слова — обухом по голове и молнией на ясном небе, поэтому не торопила Тейта с реакцией. Самой ей пришлось с этим мириться не один день, так что Хилл представляла, как сложно услышать это от кого-то другого. Чего она могла себе представить, так это вопрос, который задаст Маршалл:       — И ты веришь ей? — хрипло спросил Тейт, пытаясь понять серьёзность ответа, и наклоняется ближе. Его дыхание смешалось с её — прерывистым, неровным.       Слова путались, натыкаясь на ком в горле. Признаться — значит дать Тени победить. Солгать — потерять последнее, что держало Кэтрин на плаву.       — Иногда… — Хилл крепко зажмурилась, пытаясь выдавить из головы образы: отца в гробу, пузырёк с таблетками, своё отражение в зеркале, окутанном чёрной дымкой. — Иногда кажется, что она права.       — Она права, потому что ты в это веришь. Только тебе нужно поверить не в неё, а в себя. Кэтрин, ты сильнее её, — перебил Маршалл, словно знал, о чём говорил. — Потому что ты настоящая. А Тень — нет.       Кэтрин вздрогнула и, открыв глаза, вновь посмотрела на его спокойное лицо. Его слова, простые и твёрдые, разбили её страх на миллионы маленьких осколков. Тень взвыла где-то в подсознании, но звук стал глуше, будто её загнали в деревянный ящик.       — Я не сильнее, — отрицательно качнула головой Хилл. — Ты же видел в ванной…       — Я видел, как ты борешься, — нетерпеливо перебил Тейт. — И хотя ты терпеть не можешь олимпийский принцип, я его повторю. Главное не победа, а участие. Ты не проиграешь, если продолжаешь бороться.       Тень резко метнулась через комнату, искажаясь в свете лампы во что-то без очертаний. На стене за спиной Маршалла тёмное пятно вытянулось в длинную, изломанную фигуру. Кэтрин отвела взгляд, но Тейт поймал её подбородок, мягко заставляя смотреть в глаза.       — Она не ты, — сказал Маршалл так уверенно, будто читал её мрачные мысли. — Ты — Кэтрин Хилл. Снежная королева, что выстояла после падения. Та, кто каждый день встаёт, даже когда земля уходит из-под ног.       — У меня уже нет сил вставать, — горько выплюнула Хилл. — Но я боюсь, что если перестану, то предам себя. Предательство, к которому я не смогу быть готова. Если к ним вообще можно приготовиться…       — Ты звучишь, как будто люди постоянно тебя предают.       Кэтрин подняла взгляд вверх, к потолку, и посмеялась как-то тихо и горько, не желая показывать уязвимость или слабость перед Тейтом. Но его рука на её ладони ощущалась слишком приятно и тепло. Рука, которую хотелось не выпускать ни на секунду, не оставлять ни на миг. Хотелось верить, хотелось доверять.       — Иногда достаточно всего одного человека. Самого близкого, — со вздохом, но без энтузиазма парировала Хилл. — Вернее, которого считаешь таковым.       — Я не говорю, что тебе нужно простить его, — свободной рукой Маршалл коснулся её щеки, стирая след слезы. Кэтрин и сама не заметила, как глаза вновь стали влажными. — Но, может, пора перестать таскать этот груз на себе? Он сделал выбор. Твой — жить. И ты делаешь это так яростно, что мне порой страшно за тебя.       Ей хотелось возразить, что ярость — это всего лишь маска, под которой прячется пустота, но слова Маршалла, словно тёплый ветер, проникали в трещины её брони, заставляя задрожать.       — Завтра будет пиздец, — чуть слышно прошептала Хилл. — Кромешный ад.       — Будет. Но и ты проходила через худшее, — Тейт развернул её к себе, заставив встретиться взглядом. — Завтра мы идём туда, делаем вид, что всё нормально, и возвращаемся. Я буду рядом и завтра, и послезавтра, и всегда. Мы прогоним эту тварь из твоей головы.       — А если я сломаюсь? — прошептала Кэтрин, впервые допуская мысль, что кто-то может полюбить её настоящую — без сарказма и показной стойкости.       — Тогда я соберу тебя заново, — Маршалл улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли сомнения. — Кусочек за кусочком. Как пазл. И твои друзья мне в этом помогут. Веришь?       Она позволила себе поверить — может, и правда можно собрать себя заново.       Из осколков.       Из слабости.       Из этой странной, неловкой близости с человеком, самым родным и близким из всех, кто остался.       Тейт уткнулся лицом в шею Кэтрин, вжался крепче, обхватывая за талию, и она чувствовала это каждой клеточкой — вибрацию его грудной клетки и тепло кожи даже сквозь одежду и клетчатый плед. И Хилл впервые за долгие месяцы позволила себе вдохнуть полной грудью, не ощущая тяжести на сердце. Возможно, завтра сомнения и тоска вернутся. Возможно, слова Тени снова заглушат всё. Но сейчас, в этой комнате, рядом с Тейтом, и во все другие моменты со своими близкими друзьями Кэтрин была сильнее Тени.       И этого было достаточно.