Доктор, что у меня? Всё

      Успокоить Мишку, когда он дрался, было не то, что сложно, а даже, скорее, невозможно. Он вырывался из любых захватов, выворачивался и всё равно проезжался кулаком по чужому лицу. Или лицам, как в этот раз.       Шёл он себе спокойно, и угораздило его не так посмотреть на компашку, у которой с ним давние счёты. Скрутили они его, дали под дых. Сначала было сложно дышать, но только первые пару секунд, остальное время он потратил на то, чтобы набрать как следует в легкие воздуха и сильно-сильно дернуться. Держала его пара каких-то сопляков, фигурно выражаясь, пальцем деланных и не утруждающих себя мыслями о том, что держать Мишу надо покрепче. Как и ожидалось, недоделанные бандюганы ойкнули и выпустили из рук несущегося быком на главаря Мишку. Тот оказался похитрей, увернулся от первого, очень предсказуемого удара (Миша про себя матюкнулся), увернулся и от второго. Миша на это только сжал губы и стал выжидать, пока парень сам ударит и лишит себя возможности защищаться.       Скоро Мишина выжидающая тактика дала плоды, у него получилось и задеть, и повалить. Только он увлекся, забыл совсем, что за спиной ходили эти гиены. Они ударили его по голове чем-то тяжёлым и испуганно умотали. А у Миши потемнело в глазах — кажется, все на этом. Песенка спета.       Очнулся без гипса, и на том спасибо, зато голова раскалывалась. Сразу узнал школьный медпункт, а вот его обитателей — не очень. Вместо привычной Зинаиды Васильевны, со всегда готовым к употреблению активированным углём: и от гриппа, и от перелома, за столом сидел и заполнял какие-то бумаги молодой врач. Надо же, врачи в школе обычно никого не лечат, а макулатуру им всё равно расписывать приходится. Будь она проклята, эта бюрократия!       Миша, подначиваемый любопытством, стал тихонько подсматривать. Наверняка очень высокий, врач сидел сгорбившись, писал что-то размашистым почерком. Тёмные волосы были аккуратно уложены и, казалось, были очень мягкими. Под ними из-за такого наклона головы было сложно рассмотреть лицо, и Миша оставил попытки — стал глядеть в потолок. Мутить не переставало, поэтому он решил поваляться на кушетке, пока было можно: домой тоже не сильно хотелось.       — Как самочувствие? — тихое тиканье часов и гул улицы из открытого окна прервал голос врача.       Мише захотелось, чтобы он непременно сказал что-нибудь ещё, потому что не расслышал до конца его тембра. Миша быстро прикрыл глаза, намереваясь скрыть уже известный факт своего пробуждения, и ничего не ответил. Врач поднялся и подошёл ближе. Взял за запястье, мягко так, отсчитал пульс и отпустил.       — У тебя веки дергаются, — сквозь улыбку.       Миша, поняв, что всю его конспирацию раскрыли, вздохнул и тяжело сел — голова закружилась.       — Плохо? Ты можешь отлежаться здесь, — спокойно и негромко сказал врач, опершись бедрами на высокую тумбочку.       — Нормально, обычный сотряс, — бровь почему-то засаднило, когда он нахмурился. Миша потрогал её и нащупал только пластырь.       — Ты её поцарапал, когда падал, — пояснил врач.       Мишку почему-то покоробило от мысли, что новый врач трогал его за лицо и клеил пластыри, пока он был в отключке.       Миша сдержанно кивнул и перевёл тему:       — Вы давно здесь? — наконец посмотрел на врача прямо, пробежался глазами по длинной фигуре и замер на глазах. Хоть ему и было лет тридцать, глаза остались по-юношески светлыми, не ожесточёнными и не циничными, какие Миша часто встречал у врачей. Но возраст подчеркивала плескавшаяся в них строгость и справедливость к себе и другим. Миша подумал, что они поладят.       Ответ на свой вопрос Мишка, конечно, знал: было очевидно, что работал он здесь недавно: последний раз Миша был в медпункте на торжественной линейке в мае, когда подрался с пацанами из параллели. Разорвал тогда единственную белую рубашку на плече и получил знатных люлей, когда вернулся домой грязный, побитый, зато не злой. Сейчас за окном был сентябрь, ещё теплый, как лето, но по-питерски мокрый, поэтому Миша с сожалением посмотрел на свои изгвазданные джинсы.       — Вторую неделю. И это не имеет к делу никакого отношения, — врач отправился обратно за свой стол. — Занимаешься где-то, кроме школы? Справка нужна?       — Нет, не надо, — Миша соврал: пропускать бокс из-за такой мелочи он не собирался; и зачем человека утруждать расписывать лишнее?       Когда головокружение унялось, и тошнота отошла, Миша аккуратно встал и подошёл к двери.       — Тогда можешь идти. И ещё, не забудь ко мне завтра зайти: пластыри сменю.       — Не забуду, э-э... — Миша понял, что забыл спросить имя.       — Юрий Иваныч.       — Да, Юрий Иваныч. И, Юрий Иваныч, не ссутультесь. Вам не идёт, — Миша дружелюбно оскалился и шмыгнул из кабинета.       Юрий Иваныч посмотрел на закрывшуюся за Мишкой дверь ещё несколько секунд, тихо хмыкнул и расправил плечи. Разумеется, через пару минут он об этом забыл и вернулся в то же согбенное положение, что и раньше.              На следующий день, Миша действительно зашёл, пластыри ему, как было обещано, сменили. Сменили так же мягко, как вчера меряли пульс, только теперь Миша ещё почувствовал прохладные пальцы и еле заметный, тонкий парфюм, когда Юрий Иваныч наклонился к нему, чтобы не наклеить криво.       — Спасибо вам, Юрий Иваныч.       — Это моя работа, — кивнули в ответ.       — У вас в медицинском специально учат отвечать так, чтобы благодарному человеку было неловко за свою благодарность? Зачем учить людей принимать помощь, как должное? — Мишка насупился.       Юрий Иванович коротко взглянул на него, поняв, что так просто Миша не отвяжется, вздохнул и снова кивнул:       — Ты прав. В качестве благодарности приму поставленный чайник, будь добр.       Довольный возможностью остаться Мишка набрал воды на двоих и щелкнул кнопкой. Бесцеремонно залез в шкаф и достал оттуда кружки и чай. Юрий Иванович только изумленно на него посмотрел, оторвавшись от очередной кипы бумаг. Мишка заметил и хохотнул:       — Чему вы удивляетесь, Юрий Иваныч? Я думал, вы поняли, что я здесь частый гость.       Юрий Иваныч только покачал головой с выражением «что за беспредел здесь творится» и вернулся к бумагам.       На стол со стуком приземлились кружки, Юрий Иваныч, не отвлекаясь, тихо поблагодарил.       — Что вы там постоянно пишете? — Миша нахмурился и вытянул шею, стараясь прочитать врачебные закорючки.       — Тебе нос не дорог? — Юрий Иваныч вздернул бровь.       — А это угроза?       — Хочешь, чтобы ей стало?       Миша не стал парировать, уселся ровно и стал потягивать обжигающий язык и небо чай. Юрий Иванович иногда смотрел так, что находиться с ним в одном помещении не хотелось, не то, что разговаривать.       А тот растянул рот в победной улыбке, сложил бумаги в стопку, стукнув торцом о стол, и взял оставшуюся кружку. Его любимую. Юрий Иваныч посмотрел на Мишу, гипнотизировавшего календарь, и, удивленно улыбаясь, спросил:       — Как ты понял, что я из неё пью?       Миша повернул голову к нему и закатил со вздохом глаза, будто у него десятый раз за день спросили, почему трава зеленая.       — Юрий Иваныч, ну вы даёте. Элементарно, она самая чистая. Вы, извините меня, больше всего похожи на брезгульку.       Юрий Иванович смешливо фыркнул и неосторожно хлебнул чая, тут же зашипев из-за обоженного языка.       — Что вы так не осторожно, дайте я вам подую, — совсем расфамильярничавшись, предложил Мишка.       Юрий Иваныч тихо рассмеялся и совсем не зло, почти не двигая языком, сказал:       — Иди ты, шутник.              

***

             — Юрий Иваныч, — в кабинет зашёл опять весь раскрашенный Мишка. Он виновато улыбнулся и сел на кушетку. Юра побросал бумажки и стал искать перекись.       — Ну когда ты перестанешь, Миш? Если моих бинтов не жалко, пожалей хотя бы себя.       — Какой вы заботливый, Юрий Иваныч, прямо слов не нахожу, — возмущенный жадностью своего нового друга Мишка встал и собрался уходить. — Пойду даже, пожалуй, куда-нибудь в другое место, а то залечите меня до смерти и бинтов не пожалеете.       Юрий Иваныч склонил угрожающе голову и развернул Мишку за плечо обратно к кушетке.       — Не ерничай, иначе действительно плачевно закончишь. Вот ты знаешь, сколько на улице заразы? А ходишь с открытыми ранами на лице. Я тебе с высоты моего врачебного опыта говорю: заканчивай с драками. Хотя бы на улице.       — Разберусь я, Юрий Иваныч, — Мишка потянул знакомый тонкий запах, когда Юра закончил с разбитыми в кровь костяшками и потянулся к лопнувшей губе. Ранку на ней защипало, Мишка поморщился, Юрий Иваныч заметил и подул. Подул на самые губы, щекоча прохладным потоком чувствительную кожу. Щипать, конечно, не перестало, но Мишу это уже не волновало: он вспыхнул розовее летнего заката и широко распахнул глаза, глядя на сосредоточенно дующего ему на губы Юрия Ивановича. Он закончил и посмотрел наконец в глаза переставшему дышать Мишке. Сразу же отстранился, заметив смущение, смутился сам и извинился, не отводя взгляда от алеющих Мишкиных щёк.       Миша первый решился отвести глаза, кивнул, мол, проехали, и как ни в чем не бывало стал рассказывать о своих сегодняшних приключениях.              

***

      

      — Это еще что такое? — послышался раздражённый голос Юрия Ивановича откуда-то сверху.       Вот чёрт. Мишка и не заметил, что курил он прямо под окнами медпункта. Здесь был очень удобный закуток, чтобы не палили с сигаретами, и Миша им активно пользовался. До этого дня. Похоже чуткий брагинский нос уловил дым через открытое окошко; странно, что он вообще дошел до второго этажа.       — А ну, стой там! — грозно пробасил ЮрИваныч, когда увидел, как Мишка дернулся, чтобы поскорее смыться. Пришлось покорно остаться на месте.       Был уже конец дня, Миша был ещё тут, только потому что его приобщили к уборке в столовой, в которой он недавно устроил потасовку с разбиением тарелок и носов. Возможно, в его планы входила и вечерняя встреча с ЮрИванычем, иначе бы он попросту сбежал с общественно-исправительных работ; Миша старался не думать и не представлять себе поэтично раскрашенных картин, как они прогуливаются по парку или набережной, и как он потом проводит ЮрИваныча до дома, и как... Всё это было очень странно. И картинки, которые подкидывало Мишке воображение, и приятная щекотка по всему телу, и чувства, которые заполняли грудь, когда ЮрИваныч как-то по-особенному на него смотрел. Наверное, Миша заболел, отсюда и весь тот бред, что лезет в голову. Правда лечиться ему негде, кроме места обиталища причины воспаления его разума, проще говоря, зазнобы, больше похожей на занозу и, непременно, в заднице.       Скоро к нему подвалился ЮрИваныч. Нахмуренный и злой, в своем сером пальто и с сумкой через плечо. Вытащил у него из пальцев почти до фильтра истлевшую сигарету и потушил об ближайшую стену. Окурок остался у него в руке.       — Давай сюда, — он протянул ладонь и выжидающе посмотрел.       Миша посмотрел на темное небо, наигранно громко чихнул себе в руку и размазал несуществующие сопли по руке ЮрИваныча.       — Удовлетворены, Юрий Иванович?       Тот невесело улыбнулся, вытер ладонь об Мишкино плечо и снова её протянул.       — Мне повторить?       Пошёл первый в этом учебном году снег. Ещё сырой и мелкий он сразу заколол открытую шею и щёки. Волосы у Юрия Иваныча стали покрываться тонким белым слоем.       — Смотрите, как пудрой присыпать начало... — Миша посмотрел по сторонам.       — Шибанов, ты, — Юра схватил его за красное ухо. — Во-первых, мне сигареты отдай, а во-вторых, ты голодный, что ли?       Миша невольно послушался, опасаясь, как бы не пришлось разворачивать ухо из трубочки, в которую оно начало превращаться — отдал припрятанную во внутреннем кармане пачку и попытался разжать чужие пальцы.       — Ты голодный? — снова раздалось над горящим ухом.       — Как собака, — ЮрИваныч наконец отпустил.       Стыдно было признаться, что получать внимание ЮрИваныча, хоть и такое жестокое, было приятно. Миша думал, что на такое способны только девчонки: специально вредничать, чтобы их уговаривали, допытывались; теперь, в той же шкуре, был он сам.       — Дома ничего нет, я так понимаю?       — Было б, я б давно уже ушёл, сами как думаете? У меня там, кроме синего отца, почти ничего нет.       Когда они двинулись к школьным воротам, ЮрИваныч приобнял Мишу тихонько за плечи:       — Почему ничего не рассказывал? — он участливо наклонился к Мишке.       — Не к слову было. Да и вам своих неприятностей хватает наверняка, че я со своими баранами к вам полезу.       — Делись давай, Миш, — Юра коротко, но крепко прижал его к себе.       Мишка надолго замолчал, а Юра его не торопил. Только когда он переступил порог чужой маленькой кухни, откровение пробралось наружу, на обыкновенной табуретке и в руках с одной из двух имевшихся во всей квартире кружек. Никому и никогда он не рассказывал то, что рассказал Юрию Иванычу, готовящему ужин. Видел, как он замирает и опускает голову, слушая подробности Мишкиной жизни в семье. Мише это всё было привычно, он очерствел, был способен говорить об этом без слёз, но это совсем не значит, что на языке не оставалось оседающей горечи слов. Миша не стал рассказывать слишком много, видя, как ЮрИваныча коробит: он то и дело опускал нож и опирался руками о стол. Лица его Миша не видел, но вполне мог представить на нём общее выражение сочувствия и жалости.       Однако встретился с тем неуютным взглядом, которым Юрий Иваныч всегда остужал чужой пыл. Направлен он был не на Мишу; кажется, Юра был совсем не здесь.       — ЮрИваныч, когда есть-то будем?       Взгляд стал мягче, холодная злость растворилась в нежности, с которой ЮрИваныч посмотрел на Мишу.       — Извини, сейчас, — он торопливо уложил еду на тарелку и поставил её перед Мишей. Н-да, сомнений в том, что будет что-то здоровое, не осталось. Но это была еда, в первую очередь, во вторую — приготовленная ЮрИванычем.       — Миш, это... Это очень плохо, — Юра присел рядом, наблюдая за тем, как Мишка уплетает куриную грудку с гречей и не находя правильных слов.       Миша в ответ хмыкнул и понимающе стрельнул глазами: он тоже порой не мог найти подходящих выражений, чтобы описать весь пиздец, который творился у него дома.       — Я... Ты только помни, Миш, что я всегда рядом, — Миша замер, глядя на нахмуренного ЮрИваныча. Тот выглядел так, будто ему самому сейчас нужна поддержка похлеще Мишки: его ресницы дрожали, а губы были поджаты.       Миша протянул руку к чужой, лежащей на столе, сжал пальцы:       — Спасибо, Юр. Иваныч, — оступился и запоздало договорил, пытаясь восстановить давно утерянную для них субординацию.       Юра только кивнул и убрал руку — внутренности обожгло обидой. Миша насупился, будто ЮрИваныч должен был её оставить, и уткнулся взглядом в тарелку. В тишине он доел и поблагодарил ещё раз.       — Может, останешься? — от простого вежливого приглашения ворох бабочек в животе развеселился и заплясал. Насилу Мишка отказался: он пока не потерял здравомыслие и не строил себе несбыточных надежд на продолжение вечера.       — Я пойду, ЮрИваныч. Завтра зайду к вам, — надевая куртку, уведомил Миша.       — Опять отсидеться? — выгнул вопросительно бровь.       Мишка на это улыбнулся, как умеет только он — Юра мгновенно растаял и смиренно вздохнул.       — Шапку завтра надень. Похолодает, — последние попытки вернуть себе контроль.       — А изабеллового пони вам не надо, а, Юрий Иваныч? — крикнул Миша, уже спускаясь по лестнице.       Вдогонку ему прозвучало «язва!».       На улице Мишка остановился, немного пройдя от парадной двери. Задрал голову и увидел на четвёртом по счету балконе фигуру ЮрИваныча. В темноте мелькнула горящая оранжевая точка. Силует склонил голову и, тоже увидев Мишку, прокричал:       — Сигареты — хуйня, Миш. Не бери их больше!       Миша громко хохотнул и двинулся дальше из двора. Снег давно прошёл, почти ничего не оставив после себя, кроме луж и грязи. Теперь остался только прохладный сырой воздух, Мишка вдохнул его полной грудью. На душе впервые за долгое время было легко.       

***

      — Ай-яй-яй, ну ЮрИваныыыч, полегче! — выл раненый в очередной раз Мишка. Он дёрнул головой, в попытке скрыться от больно жалящей в самую ссадину ватки. Юра сильными пальцами обхватил его затылок и продолжил убирать из ранки грязь.       — Ты обалдуй, Мишка, самый настоящий обалдуй! Зачем ты к ним полез, а? Ну вот чего тебе ровно не сидится?       — Да я же вам уже объяснял, что они полезли к какому-то пацану, стали навязываться. А я че, я человек простой. Не понимают по-русски, что я мог сделать?       — Миша, — Юра устало прикрыл веки. — Ты почему свой рот по назначению не используешь?       — Почему не использую? Очень даже использую, — возмутился Мишка.       — Где ты его используешь? Я вижу только то, что ты используешь его как мишень, в которую другим можно бить, — он коснулся большим пальцем места под лопнувшей губой. — Разговаривать, Миш, надо уметь разговаривать, — Юра, не отводя глаз от Мишкиного лица, сглотнул.       Миша подумал, нет, не подумал: мысль о подходящем моменте пронеслась в голове так быстро, что он не успел сказать ей нет, не успел остановиться. Сквозь боль прижался губами к самым близким и до ужаса желанным. Попытался поцеловать, но ему не ответили. Опешивший ЮрИваныч не закрыл глаз, он смотрел прямо в Мишкины, которые тот открыл, когда отстранился. Разочарованный взгляд хлестнул по лицу невидимой пощечиной. Слезам обиды понадобилось пару секунд, чтоб проявиться, и ещё минуту, чтобы потечь по щекам, но тогда Мишка уже ушёл, хлопнув дверью кабинета и оставив Юрия Ивановича, мгновенно отодвинувшегося и отошедшего к своему столу, в полном одиночестве.       Губы горели, нос заложило, поэтому приходилось сбивчиво дышать ртом. Миша не оборачивался: знал, что его не догоняют. Схватил на ходу курточку, надел её уже на улице, почти бегом добрался до дома. В груди ныло, Миша теребил губы в попытке согнать фантомные ощущения, но ничего не выходило. Дома привычно пахло перегаром, отца не было. Миша облегченно, насколько это возможно в таком состоянии, вздохнул, пробежался по квартире и открыл все форточки — ноябрь ему этого не простил. Сбросил вещи в ванной и включил душ. Холодный, горячий, холодный, горячий — он не помог. Каждую минуту, только Миша немного забывался под ледяными струями, чертовски отвратительная мысль залезала в черепушку, разъедала мозг, спускалась к сердцу и заставляла его судорожно сжиматься. «Ты всё испортил, всё! Теперь ты снова одинок. Юрий Иваныч нормальный, как все, не то, что ты. Теперь он будет тебя за три километра обходить, ты его потерял!» Миша сполз по стенке, закрыл лицо ладонями и замер.       На следующий день он не пришёл, в последующий тоже. Потом Юрий Иванович узнал, что он заболел.