Ласковое насилие

— Прекрасно. Может, это послужит тебе уроком. И вновь раздался этот голос, прорезающий слух и отскакивающий эхом от бетонных стен. Этот голос такой родной, и одновременно отчужденный. Этот голос мог убаюкивать его, а долгие монологи Доктора заставляли его хотеть блаженно спать самым спокойным сном, подобно действию гипноза. Такой холодный, практически подобный стали, но одновременно настолько близкий, что в душе начинается тоска и скрежет, когда Ярнаби долго не может слышать его. Несмотря на все ужасы, которые довелось увидеть львëнку ещё с момента "Часа Радости", эта разлука вызывала наибольший страх и боль. Страх, что он мог остаться один в этом кошмарном месте. Абсолютно один наедине с бесчисленным количеством обезумевших монстров, навечно запертых в гниющих игрушечных телах. Кто-то из них атаковал первым чтобы выжить и заработать авторитет как самого грозного хищника, но большинство из них свели с ума жажда крови и голод. Желание залезть под твою кожу, сожрать твоё мясо живьём и давиться твоими костями — всё, что осталось на месте, не предназначенном для живой души. С самого начала, Ярнаби не был похож на них. И это было причиной, почему Доктор выбрал именно его. Причина ясна. У существа был мягкий характер. Порой, даже слишком. Первой инстинктивной реакцией на опасность было убежать и спрятаться, несмотря на его собственный внушительный размер. Но он был настолько предан личности, которую считал своим хозяином, что это забавляло Харли. Причудливый львëнок с нелепой мордашкой бегал за ним чуть ли не по пятам и старался выполнять любой приказ, то ли в надежде получить похвалу и признание от Доктора, то ли гарантированную безопасность рядом с ним. Возможно, всё вместе. Со временем питомец научился преодолевать страх и приносить хозяину даже более крупных игрушек, будто был готов рискнуть своей жизнью ради него. С обожанием глядел ему в экран и начинал возбуждённо бегать вокруг, как только получал удовлетворительный кивок хозяина. Доктору не нравилось, когда питомец проявлял излишнюю слабость, был чересчур рассеянным, либо банально позволял потенциальной добыче скрыться из собственного нежелания убивать. Иронично, что это было причиной, почему раньше он мог подолгу голодать, пока его не заставили осознать, что доброта в этом месте равносильна слабости. А слабость приводит к гибели. Мучительной гибели. Было тем ещё зрелищем, когда львëнок пугался нескольких маленьких игрушек из отряда "Улыбающихся Зверят", которые вели себя намного агрессивнее него, не боясь кусаться и нападать. То ли от отсутствия ума, то ли от полного безумия. Бывало даже когда они умудрялись покалечить его. Настолько жалкое зрелище, что Харли тошнило несмотря на отсутствие внутренностей, но одновременно настолько смехотворное, что он не желал отводить взгляд. Можно было поклясться, что он улыбался, несмотря на то, что экран телевизора отображал лишь единственный игриво прищуренный глаз. — Как ты думаешь, Ярнаби... Почему ты до сих пор имеешь способность дышать и ходить, а твоё очаровательное тело не валяется на полу в виде изуродованных кровавых кусков мяса, которые с наслаждением дожирает очередная тварь? Конечно же, он знал что это существо не противопоставит ему ничего, кроме взгляда двух глуповатых выпученных глаз. Учёный усмехнулся, не торопясь давать ответ на собственный риторический вопрос, как он любил это делать. Идеальный слушатель — никогда не перебьёт, не станет задавать вопросов, за глазами которого всегда лишь уважение и признание. — Не будь здесь моего великодушия, ты не обладал бы такой роскошью. Сомневаюсь, что медленная смерть от множества когтей и клыков является ценой, которую ты готов заплатить. Ярнаби всё больше верил и искренне внимал каждому его слову, старался не разочаровать и не подвести. Боялся остаться без него надолго, подобно тому, как его изолировали от хозяина ещё до "Часа Радости". Настолько, что со временем стал верить в то, что все наказания и испытания которые придумывал для него учёный действительно были чем-то заслуженным и необходимым. Он даже был благодарен тому что хозяин до сих пор не избавился от него также, как сделал с большинством других своих подопытных, которым повезло намного меньше. Он верил, что хозяин любил его. Харли было удобно использовать страх игрушки в собственных целях, легко используя его чтобы надавить на чужую хрупкую психику как только тот отказывался повиноваться. Как известно, ни одна часть фабрики не оставалась без его пристального взора. Доктор изучал его поведение откуда-то сверху, даже не имея необходимости находится непосредственно рядом ради этого. За этим занятием он редко скучал, настолько, что забывал, что должен был делать всё это лишь в качестве эксперимента и дрессировки. Игнорировал, когда нужно было остановиться. На деле, он получал гораздо большее удовольствие от возможности видеть его беспомощность, огромную привязанность к Харли и готовность повиноваться всему, что он только прикажет. Столько лет изоляции игрушки по инициативе самого Сойера не прошли даром — он действительно стал для Ярнаби целым миром. Всё обернулось так, как он и хотел. С ним было интереснее играться, чем с другими подопытными, у которых не было подобных чувств к Доктору. Приятнее знать, что это создание никогда от него не убежит, даже если бы ему дали такую возможность возможность. Знать, что оно не представляет своего существования без него. Доктор мог ставить ему невыполнимые условия, изначально рассчитанные так, чтобы львёнок провалился. Только тот не знал об этом сам. Думал, что вновь старался недостаточно. Порой, едва сдерживая злость, Сойер лишь молчал, испепеляя питомца угнетающим взглядом, который был способен прожечь нутро игрушки насквозь. Это заставляло напуганного Ярнаби съежиться, стараясь быть как можно меньше. Каждый раз он опасался того, что могло ожидать. Как только в воздухе на секунду взмахнула роботизированная рука, питомец болезненно вздрогнул и заскулил от волны боли, пронзившей тело. Из оставленной раны на золотистой шерсти показались крохотные капли крови. Доктор делал это специально, дабы убедиться, что игрушка не окажет сопротивления. Ярнаби пятился назад, вздрагивая всё сильнее от каждого нового удара, подавляя собственные инстинкты самосохранения и желание сбежать, зная, что от этого будет только хуже. Тот грубо схватил его за гриву и со всей силы полоснул в бок на уровне рёбер, отчего на глаза автоматически навернулись слезы. Эти ощущения казались больнее и острее чем удары кнута или плети. Питомец мог лишь опустить голову вниз, как можно ниже, словно умоляя хозяина о прощении, даже если понимал что тот не остановится. Шерсть становилась разодрана всё сильнее, показывая наружу частички плоти. Всё больше крови стекало вниз, оставляя следы на полу и заставляя желать закрыть глаза от ужаса. Наконец он упёрся в стену позади, отчего паника окончательно захлестнула сознание. Львëнок упал на пол и заслонил мордочку передними лапами в бессознательной попытке защитить себя, одновременно придерживаясь за собственную покалеченную лапу, которая кровоточила сильнее остальных. Она с трудом шевелилась. Существо всхлипывало и дрожало всем телом, не выдерживая боли. Лишь тогда Харли останавливался, делая шаг назад и безэмоционально наблюдая за подопытным с высоты собственного роста. Сколько бы раз он не повторял это, львëнок по-прежнему оставался восприимчивым к боли. Теперь он сжался настолько сильно, что издалека напоминал большой трясущийся комок. — Никчёмное создание... Заткнись, пока я не задушил тебя самостоятельно. Питомец продолжал жалобно скулить, тщетно пытаясь подавить собственные всхлипы, а от попытки встать снова рухнул на пол. Теперь он умудрился запачкать мордочку в собственной крови, которая быстро смешалась со слезами. Ком страха и боли давил на грудную клетку изнутри, намереваясь разорвать. Он боялся даже взглянуть на хозяина снова. Доктор увидел, что левая передняя лапа была сломана. — Ты знаешь, что это твоя вина. Полагаю, ты больше не захочешь подводить меня. За этими действиями неизменно следовала тревога, злость и даже обида, когда львëнок зажимался в углу и зализывал собственные раны, боясь показываться на свет. Каждое движение приносило боль, когда каждая оставленная рана давала о себе знать. Будто его предали вновь, несправедливо заставили страдать. Сойер даже не торопился забинтовывать или обрабатывать его травмы, оттягивая этот момент до последнего. До тех пор пока измученное создание не приползет к нему само, понурив голову и болезненно хромая, стыдливо и почти что робко касаясь сломанной лапой чужого черного плаща. До тех пор пока одиночество, кошмары и непрекращающаяся боль не начнут медленно сводить Ярнаби с ума, доводя до самого слабого и нуждающегося в утешении состояния. Которое Доктор внезапно давал ему. И которое мог дать только он. Металлическая рука мягко касалась спутанной разноцветной пряжи, скрывающей множество следов страданий, погружаясь глубже и ласково поглаживая. Так было легче находить слабые места. Для Ярнаби это чувство становилось теплее чем раскалëнная земля в знойную жару. Он прикрывал глаза и тихо мурчал, позволяя хозяину себя гладить без всякого ропота. Хотел растаять в этом ощущении, смиренно кладя голову на чужие колени. Пытался ластиться как можно ближе, пока ему давали такую драгоценную возможность. Колотящееся от паники сердце быстро согревалось, размеренно бьясь в такт нежным касаниям. Хоть Доктор не мог ощущать мягкости его пряжи в связи с отсутствием нужных сенсоров, но мог прекрасно чувствовать и слышать чужое размеренное дыхание, прерываемое лёгкой вибрацией от мурчания. Он знал, что его игрушке было больше некуда идти. Знал каждое слабое место его психики и разума, каждая уязвимая часть тела могла быть использована в любой момент, даже когда тот пытался скрыться или убежать. Мог заставить игрушку выть и извиваться от боли смешанной с удовольствием, в конечном итоге не оставляя иного выбора кроме как подавить всякую гордость и смиренно склониться перед своим господином вновь. Бесчисленное количество проведённых суток без еды, в полной изоляции, с напрочь израненным телом творили чудеса дрессировки. Результаты всегда приносили удовольствие. Львëнок не подозревал ни о чем, даже пытался обнять Доктора как свой единственный источник спасения, боялся отпустить. Он хотел сказать "прости", сказать, как сильно его любит. Будто существо глубоко внутри нуждалось в любви и чувстве безопасности. Подобно любому ребёнку. Сирота, который всегда чувствовал себя лишним среди других детей, большую часть времени играл с куклами в одиночестве, мечтал о чём-то далёком. Робкий и замкнутый ребёнок, для которого Харли стал единственным из взрослых, кто обратил на него внимание. Сказал, что видит в нём потенциал. Помог мальчику приспособиться, сказал, что для него он особенный. Спустя столько лет, Ярнаби больше не помнил своё настоящее имя, не помнил, как хотел сделать мир прекрасней. Он помнил лишь Харли. Харли неспеша перевёл руку выше и коснулся чувствительного участка его шеи, по-прежнему наслаждаясь его лёгкой дрожью от этого действия, а затем коснулся подбородка, что заставляло львëнка расслабиться и наконец взглянуть прямо в глаз своего покровителя. Харли дотронулся до израненной лапы львёнка и мягко обвил её в своей ладони, будто пытаясь успокоить боль, заметив, в каком ужасном состоянии она была. Внезапно, он произнёс тихо, почти ласково. — Не волнуйся, я позабочусь об этом. Такой разительный контраст тона хозяина с тем, как он обращался с ним в последний раз, заставило сердце Ярнаби трепетать в груди. Сейчас он боялся сделать лишнее движение, лишь бы не спугнуть милость хозяина. Именно такое поведение Харли обожал больше всего. Вдруг, как-то игриво, его голос промурлыкал над самым ухом существа. — Ох, Ярнаби... Ты определенно мой самый занимательный эксперимент.