Белоглавый серафим

Я думал, сердце позабыло… …Ан-нет, ёкает, алкает, замирает, на его высокопресовходительство глядючи, словно и не было восьми лет, и он, только после всех выходок и напредсказанного церковнодворной немкой, стоит пред ним в одиночестве, от ужаса трезвея в миг. Почти также, как замерло, когда они с друзьями заглянули к нему в дом зачем-то, а обнаружили переданный ныне покойным Корсаковым долг. Раз первое сбылось, значит, и остальные - тоже? Второе - уж точно. Уже - точно. И больше нет за спиной безумного крика узника, закопчёная чернота стен сменилась алым шёлком обоев, а страшно - чуть ли не сильнее. Тогда Александр попал к нему в лапы не по своей воле, а ныне… … Ныне - сам пришёл, а значит во всём, во всех своих страданиях сам виноват будет. Способность легкую страдать, Очень ему, эта буйная, юношеская лёгкость принятия мучений бытия сейчас пригодилась бы, чай, не мальчик, не молодеет, и духа с телом договор крепче не становится - вслед за сердцем начинает шалить и прочее нутро, напоминая о себе неприятным жжением и приглушенной сюртуком и жилетом песенью Чудо-юдо рыбы кит. Ох, может, стоило всё же выпить немного тёзки сурового господина, не храбрости даже, исключительно умиротворения тела для? Папки одна за другой со скальным грохотом падают на диво ровной стопкой. Выдрессированные до теней чинуши удаляются сами - им, в отличии от Пушкина, голоса для понимания приказа не требуется. Александр стискивает трость крепче, шагая ближе к столу графа, да замирает, поймав из-под длинных, точно девичьих, ресниц тёмный взгляд. Кто-то глаголом жечь способен, а кто-то - взглядом умерщвлять. Теперь понятно, почему исчезли очки: со зрением у генерала всё отменно, только негоже генерал-майору глаза фельдмаршала иметь. И если ранее, кто-то рангом выше мог дерзость и ум, не должные подчинённому проявлять, в этом взгляде прочесть и ссылку устроить даже хуже, чем его обе, то ныне над Бенкендорфом даже закона нет - только императорское слово. Мысль пугливым зефиром вникает в череп: как славно, что служить Александр Христофорович решил Отчизне и Государю, а не Господу лично - а то ведь, тогда бы в мире не нашлось человека, способного его остановить. Однако, ныне, может быть, у Пушкина и получится обернуть сей объективный закон в обличье человека в свою пользу. И шерсть мундира вместо кожи плаща - взгляд не отталкивается бликом, а запутывается, вязнет, побуждая и дальше смотреть. Выправку, эполетами нагруженную, оком рисовать, стать взглядом охаживать, да цепенеть, когда взор чуть выше глаз вскидывается - от рассеянного солнечного света седина в по-военному коротко стриженных волосах солью снежной вспыхивает. Вот оно, вот он, - белоглавый. Вот значит, кто и что его погубит… Александр облизывает губы, вступая в словесный поединок - в письменном, признаться честно, он своё поражение давно признал: ни одно из писем-рецензий, писем-наставлений, этих вежливых приговоров, он воспринять всецело, будучи в трезвом рассудке, не способен. Не то, чтобы вино с этим помогало, но… пробираться сквозь груды канцеляризмов и благочестивых напутственных выражений, не каждому клирику знакомых, в компании зелёного змия было куда приятнее, чем в одиночестве. Тем более, что утром результат был одинаков что на трезвую, что на пьяную голову: жить и дышать не просто не хотелось, а возможным не представлялось вовсе. Однако, в из словесной дуэли Бенкендорф его поражает: Пушкин знает, что он умен, даже слишком, но острый ум с острым словом соседствуют нечасто. И лишь начиная горячиться, доказывать, ловить без опаски чужой взгляд, Александр начинает по-настоящему бояться. Потому что вспоминает, когда уже подобное было. Я говорил: тому, что было, Уж не бывать! уж не бывать! Как он надеялся, что не бывать! Не бывать тому, унизительно-сладкому мигу, когда тело, путая пыл боевой и любовный, ещё ни с одним из них толком не знакомое, в противнике зрит нечто большее, близкое, благостное. А уж его эрос - и вовсе обезумел, пламень родственный почуяв в душе от усмирения сухой и костной. Пилецкий! Александр едва ль не громче, не сильней и ярче всех в Лицее радовался его прогону. Он ликовал, предчувствуя в чужом уходе надежду на себя, на покой тела и духа. Все обращения эти “мальчик”, покровительственно-уничижительные, ладони крепкие, грудь обнявшие, блики солнечные в стёклах, улыбки хищные, всё это так странно и чудно отзывалось в нём, томление голодное вызывая, непонимание и смущение, от ощущений и сонма чувств, его охватывающих, что… Пушкин действительно смог спокойно вздохнуть, лишь когда тот исчез, и дикое, истовое, неправильное стремление в нём стихло. Не угасло, как он был уверен, нет, лишь ждала нового, так похожего, но куда более мощного отклика. Куда более сильного, смертельно опасного противника. … А ведь Пилецкий позже в полиции службу начал, неужто уже в Лицее Бенкендорфу подражал? Прошли восторги, и печали, И легковерные мечты… Он повторяет, что всё прошёл, и ныне - благонадёжность - его и имя, и отчество. Бенкендорф ему вторит, зеркалит, позволяя внове взглянуть на них - двух стражей сути людской. И с выдохом изумленным нисходит понимание: он не враг ему. Бенкендорф - противник, несомненно, но не враг. Нет в ни гнева, ни ненависти личной, разве что разочарование, как в друге,раз за разом лезущим в петлю и на дно бутылки, губящим себя. Соль вспыхивает солнцем оттеняя бархатную темноту. И губы жаждой сохнут, и мысли, как по ледяной кромке - в разные стороны, не собрать, цепляются судорожно за детали: голос вкрадчивый, дурманный, лучики-морщинки, только красящие, и каждое движение узких, но резных, живых и чутких губ… Александр от стыда столбенеет. А всё Жуковский с его “вашему любимому жандарму”! Ну как, как можно… … Как можно быть настолько мучительно-прозорливым, и видеть то, чего ещё не существовало, чему только предстояло горько-сладким тёрном клетку рёбер оплести? Что годами зрело драконьим зубом в бесплодной пустыни сердца, только призыва к бою ожидая? Что сжигает его ныне, стыдом, желанием и волнением по неизведанному, но узнанному? По невозможному, но сладостному? Рассеянная, блаженная улыбка губы размыкает, но слова с языка срываются не те, что должны, не те, что сердце требует. А всё потому, что Бенкендорф улыбается - едва ли то заметно со стороны, но Пушкин сейчас к нему так чуток, так устройство его схоже ныне с духовным камертоном, что сердце эту улыбку на себе чувствует , едва заметную, вскользь губы украшающую, но искреннею. Неужели этого человека совсем недавно об страшился, точно адского огня? Или тело, не в силах с чувством овладеть, иного вида, кроме ужаса и ненависти, не нашло, чтоб до владельца донести всю мощь обуявшего его влечения? Бенкендорфа было так просто, так приятно ненавидеть, тиран и деспот, волю слову не дающий, но… Каждый раз Александр в нём ошибался: и ссылку ему назначил не он сам, а лишь следуя приказу Милорадовича, гонец дурных вестей, и от Воронцова, способного в гневе своём устроить разгульному поэту участь смерти хуже - спас, свой конвой приставив. И даже ныне не по воле своей цензурой его виршей занят, а снова по приказу - будто бы Главе Третьего Отделения больше заняться нечем! Воистину, хранитель не по желанию, но по сути своей. В его мятущейся, неприкаянной судьбе Бенкендорф - невольный, но надёжный якорь и маяк. К которому так и хочется прильнуть, прикоснуться, руками обуять, да буйную голову на грудь склонить, пока волна нежности с головой накрывает. Руки-оковы на себе ощутить, в кудри пальцами зарываясь, висок губами, вслед за душой клеймя, поцелуями кожу вызолотить до драконьей чешуи, пламень внутри до белого вознося. Ах, как радостно душе, как сладко слышать признание в величине собственного гения! Бенкендорф котом жмуриться, признание ему даря, то самое, заветное, даже от себя потаённое. Фемида очи размыкает, ланиты от елея блещут, только… В висках ювелирным молоточком звенит вопрос: а в одном ли огне они горят? И это отрезвляет. Из нутра - чуть ли не холодный пар валит, и испарина над губой возникает. Бенкендорф - его божественная химера небесного семени. но вряд ли имеющий какое-либо ещё отношение к Урану кроме своего необычайного для поэта очарования. Слишком правильный, слишком праведный в своей сухости понимания. Верный страж и защитник, но не потому ль он так рьяно пытается спасти Пушкина от самого себя, что находит ересь в его словах поелику собственной ни капли не имеет? И когда глава жандармов заговаривает о Петре 1, уйти бы наваждению, развеяться, и гордость за порог гонит, с языка остротами срываясь, но Бенкендорф новый нож в сердце вонзает, сам о том не зная: Напоминая, зачем он сюда явился. Натали… А стоит Александру повернуться, на секунду задуматься, в глаза заглянуть, и вспоминается иное. Пётр. Всадник. Наводнение. И историю о том, как он, стоя на балконе с предыдущим императором, сбросил с себя плащ, бросился вниз, добрался вплавь до лодки и весь день лично спасал людей. Мысль о том, чтобы рассказать эту историю, показать трагедию, что действительно объединила людей, захватывает его настолько, что в себя он приходит, лишь видя перед собою белое: Бенкендроф чуть ли не в грудь упирает ему лист с письмом, всё честь по чести, от руки, с печатью Третьего Отделения и личной графской. Берет, не веря, трость сильнее стискивает, а сам спрашивает, слова не сдержав: - Зачем? Вы же могли… Он был всецело в его власти. И ничего не стоило оставить поэта лишь с обещанием милости, её фантомом, пока на стол в очередной папке не легла бы новорожденная, навеянная музой в парадном мундире, поэма, а то и вовсе - выгнать за порог, уж наглости для этого Пушкин проявил чрезмерно, но… Александр Христофорович снова улыбается, теперь уже - глазами, приподнимая уголки губ едва-едва. - И я могу. Только кнута вы от меня натерпелись вдосталь. Но и губить Вас у меня никогда желания не было, лишь на путь истинный направить. А потому, считайте это моим заочным поощрением и свадебным подарком. От чужой правильности и собственного, жгущим тавром голода до неё становится тошно. Пушкин, услышанному не веря, лепечет что-то, голову склоняя, на что Бенкендорф движением ладони оставляет его, и поэт спиной едва ли не вылетает из кабинета, лишь после, когда чиновничьи тени заново его заполняют его, закрывает дверь, сползая по ней спиной. Глаза жгли слёзы, а в груди, уже до скончания вечности, в пепел душу тоской обращая, горел вложенный твердой, но ласковой рукой, пламень. Что же он надел… Сам себя сгубил. Но вот опять затрепетали Пред мощной властью красоты.